Читаем Конверт онлайн бесплатно

Сколько себя помню — нас всегда было четверо. Неразлучные друзья-мушкетеры, четыре сорванца, которые всюду носились вместе. Что ни говори, а четверка — очень удобное количество для дружбы. Бедные компании из нечетного количества ребят: как ни делись, а кто-то в обиде. То ли дело мы. Играть в футбол? Две команды готовы. Четыре квадрата? Название говорит за себя. В карты — пара на пару, в шахматы — у каждого по советчику, одна голова хорошо, а две лучше. В войнушку или сыщиков-разбойников на территории заброшенного детского лагеря в пригороде? Лучше и не придумаешь, две пары зорких глаз, две пары чутких ушей и две пары быстрых ног на каждой стороне. Даже охотников за привидениями должно быть четверо и уж тем более пресловутых мушкетеров.

Шестеро уже толпа, двое еще мало, а вот четверо — в самый раз.

Шурка — смуглый и черноволосый, подвижный живчик, любитель женщин в теле и сомнительных, но не откровенно противозаконных делишек. Он всегда был заводилой, всегда готов был сорваться и бежать куда угодно. Энергия, вот о чем ты думаешь, когда смотришь на него. Он даже теперь двигался как-то резковато, с лишними жестами и ужимками. За эту повадку мы иногда ласково звали его Попрыгунчиком. Изредка его так пытались звать и другие, и зря. Шурка был жилист, быстр и беспощаден.

Антон был гоповатой внешности пареньком с коротким ежиком волос. Встреть такого в подворотне, и в душе шевельнется тревога и сомнение, а так ли уж нужно было тебе идти сегодня именно тут. Но Тоха был умен и уравновешен, что трудно было сказать по его внешности. Насколько мне известно, за время учебы в старших классах и универе, когда жизнь немного развела наши дороги, он успел обзавестись кое-какими связями среди уличной братии, но воспользовался ими с умом и теперь работал в одной из солидных контор вневедомственной охраны. Он был нашим спокойствием, нашим стабилизатором.

Шурка и Тоха были основной боевой силой нашей компании. Быстрота и жесткость Шурки, методичное бесстрашие Антона — эти качества быстро узнавали все, с кем у нас завязывался конфликт. Нам с Ником оставалось лишь поддержать их с тыла.

Никитка был обычным парнем, как и я, впрочем. Мы не выделялись ни грозной внешностью, ни резкой повадкой. В моей памяти Ник почти всегда неразлучен с черной гитарой, он научился играть чуть ли не в начальной школе и с тех пор был нашим трубадуром. Тонкие черты лица, черная челочка и зеленые глаза за вечными очками. Когда он снимал их, например перед дракой, то начинал щуриться, что придавало ему беззащитный и в то же время внушительный вид. Ник будто целился. Казалось бы, быть ему дамским угодником, но почти сразу после универа он вдруг женился на разведенке с детьми и с тех пор мирно жил с ней, работая диджеем на местном радио. Шуточки на эту тему мы, конечно, отпускали, но редко и безобидно. Он так решил, значит так надо.

А я… Я был фантазером. Страшные истории у костра, игры в том же заброшенном детском лагере, умопомрачительные отмазки перед взрослыми — это была моя стихия. Я создавал миры и сюжеты на ходу, увлекая своих товарищей и мороча головы всем остальным. Я и теперь их создаю и понемногу печатаюсь.

А еще я был жутким неудачником.

Я мог сломать ногу на ровном месте во время игры в футбол. Всадить ножик себе в ступню, когда мы играли в ножички. Заболеть жуткой гнойной ангиной, поев мороженого, деньги на которое мы «заработали», собирая и сдавая бутылки. Я умудрялся нажить себе проблем с уличными «бригадами», приударив не за той девушкой на факультете. Попасть на деньги, ударив дорогой автомобиль. Или жениться на расчетливой стерве, которая после развода едва не оставила меня без гроша. Это лишь малый список моих «подвигов».

И всегда в трудную минуту рядом оказывались они. Энергия, спокойствие и утешение.

Столько лет прошло, а что-то все держало нас вместе, не давало нашим путям разойтись окончательно. Мне иногда казалось, что именно мои злоключения не давали нам потерять друг друга. Но я никогда не задумывался над этим всерьез, ведь так решались проблемы любого из нашей четверки. Всегда вместе.

Не задумывался до того дня.

В тот раз мы вновь встретились в одном из наших любимых мест, чтобы вспомнить былое и перекинуться новостями. Я не спеша потягивал местный густой стаут, глядя, как Шурик с Тохой рассказывают друг другу какие-то истории из уличной жизни времен студенчества и хохочут. Ник, с которым они в тот день «соображали на троих», уже осоловел от водки и водил мутными глазами от одного хохочущего друга у другому, явно не успевая за разговором. Но не забывал хохотать вместе с ними. От этого зрелища я тоже смеялся, чувствуя в груди щекочущее тепло, от которого на глаза наворачивались слезы.

Я любил их больше, чем кого бы то ни было на свете. Я отдал бы все, что у меня есть, лишь бы они были всегда вот такими: близкими, хохочущими, беззаботными.

Бойтесь своих желаний, так ведь говорят?

Постепенно от воспоминаний о студенческих годах мы перешли к воспоминаниям о детстве, любимых местах и играх. Ник вдруг сказал, что землю старого лагеря кто-то купил и теперь там, скорее всего, будут что-то строить. Традиционно повздыхав на тему «куда уходит детство», мы начали вспоминать многочисленные игры, которые когда-то устраивали среди полуразрушенных строений.

И вот тут всплыл эпизод, о котором я, как ни странно, не помнил почти ничего.

— Да ладно тебе, — озадаченно уставился на меня Тоха. — Это вообще-то твоя идея и была. Ты ж сам нам про Последнего Почтальона рассказал.

— И весь ритуал этот описал, — поддакнул Ник. — У меня потом неделю палец болел, Попрыгунчик тыкал от души.

— Да ты просто неженка был. Хотя почему был? — хмыкнул Шурка. — Нет, серьезно не помнишь?

— Почти ничего, — признался я. — Расскажите.

И они рассказали мне о, наверное, одной из первых придуманных мной историй. Я попытаюсь рассказать ее так, как понял, потому что сам я и правда почти не помню, как придумывал её. Это было, пожалуй, самое начало нашей дружбы, когда мы выяснили, что четверка — это очень удобное число для игр, и решили всегда держаться вместе. Уж не знаю, что творилось в наших детских головах, но мы решили дать клятву, совершить какой-нибудь обряд или что-то в этом роде. Сделать что-то, что связало бы нас навсегда. Только вот никаких обрядов сильнее обычной клятвы мы тогда не знали, а клятва показалась нам недостаточно весомым действием. И тогда, по их словам, я рассказал им о Последнем Почтальоне.

Дело в том, что в руинах старого детского лагеря в пригороде, где мы часто играли в войнушку, прятки, охотников за привидениями и черт знает во что еще, возле одного из полуразрушенных деревянных корпусов стояла на невысоком постаменте старая статуя. Время и вандалы не пощадили ее, понять, кого она изображала в свои лучшие годы, было сложно. Это однозначно был мальчик или мужчина, одна рука сломана почти у плеча, вторая оторвана вместе с плечом, изломы щетинились кусками гнутой арматуры. Торс был покрыт трещинами и надломлен, кое-где в просветах так же были видны металлические стержни, на которых и держалась верхняя часть туловища. В какой позе стоял человек, нам уже было не узнать, в наши дни фигура клонилась вперед и немного вбок.

От дома позади статуи даже в то время оставалась только пара стен. Скорее всего, это было одно из административных зданий лагеря, потому что на нем висел каким-то чудом сохранившийся почтовый ящик.

Видимо, эта картинка задержалась у меня в памяти после наших игр там, и я называл эту статую Последним Почтальоном. Это я помнил, а вот остальное…

Выяснилось, что я рассказал друзьям о способе выполнить одно желание. Нужно было написать его на листе бумаги, положить в конверт, запечатать измазанным в собственной крови пальцем и кинуть в тот почтовый ящик в последнюю минуту уходящих суток. То есть почти в полночь. В заброшенном и полуразрушенном детском лагере, о котором, конечно же, гуляла пара-тройка страшилок. В месте, где мы сами, насмотревшись «Охотников за привидениями», бродили в поисках призраков и их следов. И, естественно, «находили».

Надо ли говорить, что такой вариант представлялся нам железобетонным способом навеки скрепить наше товарищество?

Раз дело касалось всех четверых, поведал им я, значит, и запечатать конверт нужно будет каждому из нас, и в лагерь ночью идти всем вместе. По прошествии лет я даже подивился разумности такой механики моего выдуманного чуда. Это исключало воздействие желаний на посторонних. Например, загадать, чтоб с тобой начала дружить какая-то девочка было невозможно, ведь довольно трудно будет убедить ее запечатывать своей кровью конверт и идти ночью с тобой в развалины, не вызвав, мягко говоря, некоторых подозрений.

Но еще больше меня поразил способ воплощения загаданного в жизнь.

Если бы кто-то из нас, к примеру, захотел себе велосипед, написал это в письме и должным образом выполнил все необходимые действия, то он уехал бы домой на велосипеде, но так никогда и не узнал бы о том, что его желание исполнено. Ведь этот велосипед, по его мнению, был бы куплен ему родителями два года назад по очень выгодной цене через знакомого. Или этот велосипед вытащил бы из гаража, отремонтировал и вручил ему отец в начале лета. Проще говоря, желание изменило бы не только будущее загадавшего, но и прошлое, создав что-то вроде параллельного потока жизни, в котором велосипед у него и так был, и ничего такого он в письме Последнему Почтальону не писал. Он даже толком не помнил бы, что там в этом письме, да и какая разница, ведь чудес-то не бывает.

Работая, такая магия парадоксальным образом скрывала сам факт своего существования.

Больше того, если бы бросивший письмо решил все же проверить, что же он в нем написал, если бы он вынул письмо из ящика и сломал печать крови, то он обнаружил бы там свою просьбу о велосипеде. Но вот беда, чудес не бывает. Конечно же, никакого велосипеда это письмо ему не принесло бы. Он ушел бы из лагеря пешком, даже не зная, что приехал туда на велике. Параллельный поток жизни, словно отпущенная тетива, вернулся бы обратно в естественное положение сразу после разрушения печати, исключив из прошлого и будущего бедняги все намеки на велосипед.

Чудес не бывает.

— И вы хотите сказать, что я придумал это в… сколько нам было? Семь? Девять? — недоверчиво спросил я.

— Где-то так, — прикинул Тоха. — Нет, ну ты это все конечно не так рассказывал, по-своему, но я это так уяснил.

— Да, я тоже так понял, — поддакнул Ник.

— И мы это сделали? — в моей голове брезжили смутные воспоминания, но в единую картину складываться не хотели.

— Ага, поперлись туда ночью, кололи пальцы и запечатывали конверт. Кинули в ящик, — уверенно поведал Шурик. — Ты еще какое-то заклинание читал. А потом мы все чесанули оттуда, как ужаленные, и ты ногу сломал.

— Нет, ломал он потом, — возразил Тоха. — В тот раз только растяжение было, я точно помню.

— И что мы написали? — мне не очень хотелось перебирать долгую историю моих переломов.

— Сейчас как узнаешь? — Ник пожал плечами. — Что-то в духе «один за всех и все за одного», наверное. Да и какая разница, главное, что сработало.

Мы с улыбкой переглянулись.

Традиционная стопка «за дружбу» была опрокинута последней, и все засобирались по домам. Тоха предлагал всех развезти, Шурка охотно присел ему на хвост, но я отказался, сославшись на то, что мне полезно разрабатывать ногу. Ник тоже заявил, что пройдется со мной до остановки, ему хотелось выветрить часть хмеля из головы, прежде чем ехать к семье. Я не особенно волновался насчет Тохи с Шуриком, Антон мог уверенно и аккуратно вести машину даже после втрое большей дозы алкоголя. Так что, обнявшись напоследок у входа, мы разошлись.

До остановки мы с Ником шли не торопясь, он дышал воздухом, а я тайком морщился и сильнее обычного налегал на трость. Сломанное бедро ныло на погоду, и подарок друзей сегодня был и в правду необходимостью, а не пижонством.

Трость парни подарили мне около года назад, когда я еще лежал в больнице после очередного несчастного случая. Мне серьезно переломало ногу в аварии, врачи сулили хромоту до конца дней. Тогда-то Ник наткнулся на нее в одном антикварном магазине и, недолго думая, купил. Остальные, узнав о его инициативе, без споров скинулись, после чего они втроем преподнесли ее мне в больничной палате. Трость мне понравилась сразу же, по росту она подошла идеально, а круглое навершие удобно лежало в руке. Учитывая мою любовь к долгополым пальто, белым шарфам и прочей пижонско-викторианской атрибутике, трость должна была хорошо вписаться в мой писательский образ. Гравировка в виде ключа на верхней части навершия особенно грела душу, я ведь был, хоть и не особо известным, но все же писателем. В каком-то роде открывал для читателей новые миры.

В тот вечер я так налегал на это навершие, что ключ должен был отчетливо отпечататься на моей ладони.

— Знаешь, а ведь ты придумал тогда жутковатую сказку, — вдруг задумчиво сказал Ник.

Я вопросительно глянул на него.

— Эта идея, что какая-то часть нашей жизни зависит только от бумажного конверта в ржавом почтовом ящике, где-то в руинах старого детского лагеря, — пояснил он. — Если вдуматься, это очень пугает. Он лежит там столько лет, клей на клапане давно высох и держится на честном слове. Снесут остатки стен бульдозером, разломают ящик гусеницами, порвется конверт — и из нашей жизни уйдет что-то очень важное. Исчезнет, будто и не было. Что-то, ради чего я тогда шел в ночной парк, подставлял под иглу палец. Боялся до усрачки, но шел и подставлял, я же помню.

— Но ведь ты даже не заметишь, — попытался утешить его я, чувствуя, как возвращается тревога. — Даже знать не будешь, что когда-то это имел. Все продумано, никаких сожалений.

— Да, — кивнул он и близоруко прищурился в сторону недалекой уже остановки. — Это как раз самое страшное. О, мой вроде, ну бывай, до связи. Береги себя, неудачник.

Мы наскоро обнялись, и он заспешил вперед, запрыгнул в двери автобуса, из которых лился теплый желтый свет, а я остался один на вечерней улице. Уже не пытаясь скрыть болезненной гримасы, я захромал домой, думая о странном эпизоде с Последним Почтальоном.

Должен признать, мне понравилась идея. Даже льстило, что я придумал это в столь раннем возрасте. В голове уже крутились возможные сюжеты с использованием подобной механики чудес. Разве что мне не хватало баланса. Слишком просто это — расплатиться каплей крови и минутным страхом за желание, которое может изменить жизнь. Нет, думал я, нужно еще что-то. Натянутая тетива тянет назад, режет пальцы. Должно быть сопротивление, постоянное тяготение измененной реальности вернуться в обратно в естественное состояние.