Читаем Вне пределов онлайн бесплатно

АБЕН. ЭТО ПРАКТИЧЕСКИ НЕБО, написанное задом наперёд, и имя девочки справа от меня, засунувшей почти весь свой палец в нос. Я морщусь, пытаясь поудобнее устроиться в кресле. Это никак не связано с её отвратительной привычкой. Одно крылышко прокладки прилипло к моим лобковым волосам. Мама беспокоится о тампонах и синдроме токсического шока.¹ Уверена, больнее, чем сейчас уже быть не может.

Администратор смотрит на нас сквозь очки в роговой оправе, постукивая концом ручки по подбородку.

— Абен, тебе нужна салфетка? — спрашивает она.

Мои родители, в конце концов, не самые странные родители в мире. Я счастливица.

Рой.

Дорис.

Чериш.

Уэйн.

В среднем в справочнике имен более десяти тысяч детских имен, как можно остановиться на таких ужасных?

Небо задом наперед смотрит на меня, словно у меня есть ответ на вопрос администратора. Я не кончик её пальца. Откуда мне знать, каково там, в глубине? Осмотрев её размеры — она меньше меня — и её желтые волосы разной длины, про которые моя мама сказала бы — сделано своими руками, я слегка киваю администратору.

Не двигая пальцем, потому что он мог застрять, Абен копирует мой кивок. Администратор протягивает коробку с салфетками. Они обе смотрят на меня.

Когда это меня назначили дежурной по козявкам?

— Суэйзи, тебе не нужно сходить на горшок, прежде чем мы уйдём? — интересуется мама, выходя из кабинета, где я сдавала тесты.

Суэйзи. Это я. Как мне казалось, худшее имя на свете — до тех пор, пока пять минут назад Абен не представилась и не предложила мне закуску без глютена из своего рюкзака, — арахис, молочные продукты, сахар — не завёрнутые в пакеты или пластик. Мой дядя считает, что миллениалы² разрушат мир, потому что у них отсутствует здравый смысл, и все свои знания они черпают из интернета. Может, он и прав, время покажет, но тогда какое оправдание у моих родителей? Или у родителей Абен? Здравый смысл подсказывает, что нужно дать ребёнку хорошее солидное имя. Дети не хотят быть уникальными. Это правда.

Мы просто хотим вписаться в общество.

Я хватаю коробку с салфетками и бросаю её на свободный стул, успев отвернуться до того, как Абен вытащит палец наружу. Некоторые вещи мне знать не нужно, например, почему в приемной пахнет вишневой рвотой, почему здесь есть автомат с водой, но нет стаканов, и что у Абен с правой ноздрёй.

— В туалет, — бормочу я, проводя носком ботинка по красно-белым геометрическим узорам ковра.

— Мы не слышим, когда ты разговариваешь со своими ногами, Суэйзи, — говорит папа так, будто говорил это уже много раз.

Возможно, так оно и есть.

Я поднимаю голову.

— Нет, мне не нужно в туалет! Или на горшок. Вы по-прежнему думаете, что мне четыре?

Его голубые глаза, такие же, как у меня, шарят по комнате, прежде чем остановиться на мне.

— Ш-ш-ш… Не нужно так громко.

Он проводит рукой по своей практически лысой голове, словно я взъерошила его волосы, те немногие, что у него остались.

— Давай просто уйдем, дорогая.

Мама тянет меня за руку.

Я резко отстраняюсь.

— Суэйзи.

Словно ей было мало дать мне такое дурацкое имя, она ещё и умудрилась протяжно его говорить. «Суээээээйзи». Кому нужно имя, рифмующееся со словами «ленивый» и «сумасшедший»³?

— Ты сказал, что не слышишь, когда я разговариваю со своими ногами. Теперь ты меня слышишь?!

Они слышат меня. Молодой человек, который проводил тесты, выглядывает из-за двери и смотрит на меня, прищурившись. Он тоже меня слышит. Я не могу найти свой внутренний голос. Что-то произошло с моим голосом, и он звучит как в игре.

— На горшок ходят малыши. Я не малыш! Мне одиннадцать. И я знаю то, чего не знают другие одиннадцатилетки. Ну и что? Это не значит, что со мной что-то не так. Вы продолжаете приводить меня в подобные места, чтобы я проходила дурацкие тесты и сидела в вонючих комнатах ожидания со странными детьми, у которых идиотские имена и которые любят отгадывать неразрешимые загадки, дёргать себя за волосы и ковырять в носу!

Сжав руки в кулаки, я сопротивляюсь редкому желанию потянуть себя за волосы.

Родители берут меня за руки и выволакивают из кабинета. Перед тем как мы достигаем двери, я с извинение смотрю на Абен. Она снова засовывает палец в нос.

— Ну что, я гений? — спрашиваю я гораздо более спокойным голосом, пока родители, словно телохранители, подталкивают меня к лифту и спускаются на пятнадцать этажей вниз.

Рядом с нашей синей машиной стоит красный кабриолет. Возможно, он принадлежит родителям Абен. Но эта машина слишком крута для людей, которые назвали бы своего ребёнка небом в обратном направлении. Небеса наоборот… разве не ад?

Проверив ремень безопасности, как будто одиннадцатилетний ребёнок не может справиться с такой задачей, отец смотрит на меня, стиснув челюсти. Он слишком зол, чтобы говорить. Ну и ладно. Подробности я узнаю, когда он будет готов к разговору, его первым высказыванием будет объяснение. Больше я ничего не собираюсь говорить. Ранее я уже высказалась более чем очевидно, хоть и резко.

После продолжительного молчания папа переводит взгляд на маму и кивает.

— Суэйзи? — Она смотрит на меня через плечо, заправляя свои тёмные волосы за ухо.

Я не слышу в её голосе ни капли гнева. Он сладкий и сочный, как конфеты «Старберст», которые я покупаю перед походом в кино.

Однако я боюсь, что её слова доставят мне такое же удовольствие, какое я получаю, когда переедаю сладкое.

— Ты бы согласилась рассмотреть возможность перехода в другую школу?

Ну, так и есть. Она сверлит без предварительного обезболивания. Я училась в четырёх разных школах. Все педагоги-психологи и специалисты по развитию детей в радиусе ста километров исследовали меня. И все пришли к выводу, что я одаренная, но не в типичном смысле. Умная. Но не гений.

Больше всего удивляют мои неожиданные воспоминания о малозначительных исторических событиях. Я не умею играть на фортепиано и не говорю по-испански. Мне нравится общаться со взрослыми, но я легко нахожу общий язык и со сверстниками. Я не могу назвать много известных военачальников. Даже перечислить президентов в хронологическом порядке — сложная задача. Но случайные события, произошедшие в Мэдисон, штат Висконсин, за несколько лет до моего рождения, — кажется, моя особенность.

— Переехать? Опять?

Я вздыхаю, когда мы проезжаем мимо дендрария Университета Висконсин-Мэдисон, одного из мест, куда я люблю ходить летом.

— Мы просто хотим найти для тебя наиболее подходящий вариант.

— Мне хорошо там, где я нахожусь.

— Но эта школа недостаточно сложна для тебя.

Я пожимаю плечами.

— Какая разница? Если я уже знаю, о чём идёт речь, то мне не нужно тратить столько времени на домашнюю работу, как моим друзьям.

— Это растраченный потенциал.

Папа бросает на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Он тоже перестал бороться с моими внезапными прозрениями.

— Потенциал означает… — начинает объяснять мама.

— Возможности, перспективы, будущий успех. Я поняла.

Я больше, чем уверена, что другие одиннадцатилетние дети в шестом классе уже слышали слово «потенциал». Это не то слово, которое я бы включила в свой ежедневный лексикон.

— Послушай, Суэйзи, Гибсоны отправляют Бумера в частную школу, которая находится в часе езды от нашего дома. Если мы отправим тебя туда, у тебя уже будет один друг.

Бумер. Ещё одно отвратительное имя. Звучит как лай ротвейлера. Хотя мальчик симпатичный. Он мне нравится, но не так, как я ему. По крайней мере, мне так кажется.

После школы он несет мой рюкзак к автобусу, а на уроках расстёгивает мой лифчик. Лифчик, который мне не нужен. Мама заставила меня купить его после того, как им обзавелись несколько моих подруг. У меня нет груди. Нет. Пока нет. Тем не менее, я ношу его, чтобы чувствовать себя как все остальные девочки, и, видимо, то, что Бумер каждый день расстёгивает мне лифчик на математике, означает, что я ему нравлюсь. По крайней мере, так считает моя мама.

Сомнительно.

— Мне нравится моя школа.

Я накручиваю свои светлые волосы на палец, затем пропускаю их сквозь губы, прикусывая зубами.

Мама хмурится. У неё пунктик по поводу волос возле рта. Волосок в еде вызывает у неё рвотный рефлекс, вплоть до рвоты, и потом она месяцами не может есть такую пищу.

Папа всегда угрожает подбросить волосок в мороженое, которое она любит таскать тайком, — его мороженое.

— В следующем году ты перейдёшь в среднюю школу. Это отличное время для перемен. Переход будет легче.

Папа кивает, словно пытаясь убедить в этом не только маму, но и самого себя.

— Мне нравятся мои друзья.

— У тебя появятся новые друзья, — говорит мама, качая головой и хмуро глядя на волосы у меня во рту.

Я достаю локон изо рта и перекидываю волосы через плечо.

— Почему я не могу быть обычной, а ты — счастливой?

— Суэйзи, если ты только попробуешь, обещаю, мы больше не будем настаивать на смене школы, даже если у тебя ничего не получится.

Мама едва сдерживает эмоции, её словно что-то душит, возможно, отвращение к тому, что она видит волосы у меня во рту.

Последний переход. Последняя школа. Я сделаю это. Но я ни за что не поверю, что это на самом деле в последний раз.

Десять лет спустя

— СУЭЙЗИ, ПОЧЕМУ ТЫ решила, что родители отказались от тебя? — спрашивает доктор Грейсон.

Карлтон Грейсон. Хорошо продуманное имя. Сильное. Мужественное. Интеллигентное.

Мой отец умер от сердечного приступа в прошлом году. Я в порядке, но мама предложила использовать часть денег из его страховки, чтобы справиться с утратой. Я предложила поездку в Коста-Рику. Она выбрала психотерапевтов.

И хочу снова подчеркнуть — я в порядке. Однако ей приятно знать, что я выражаю свои эмоции кому-то, ведь это не она. Я посетила несколько психологов и психотерапевтов в поисках того, кто не будет меня раздражать.

Это мой первый визит к доктору Грейсону. Пока рано делать какие-то выводы, но его имя меня не бесит, и это уже хорошо.

— Моя мама любит антиквариат. Она смотрела «Роуд-шоу антиквариат» по общественному телевидению. Люди, которые считают, что у них есть нечто особенное, испытывают волнение и возлагают большие надежды.

Большую часть своей жизни я чувствовала себя такой особенной. Мы ждали, посещая одного специалиста за другим, переходя из одной частной школы в другую, ожидая, что кто-то расскажет им о моём даре — моей ценности. Я представляла себе выражение их лиц, словно они выиграли в лотерею.

— Что случилось?

Я смотрю на его переплетённые руки на коленях — кожа на них морщинистая и потрескавшаяся, на ней нет ни грамма жира. Кто бы мог подумать, что ухоженные ногти и иногда оттопыренные указательные пальцы могут быть такими завораживающими? Его присутствие в комнате одновременно пугает и успокаивает. Глубоко посаженные глаза почти серебристого цвета контрастируют с седеющими волосами, которые образуют острую линию роста волос на лбу в форме треугольника вершиной вниз. Он напоминает мне Лиама Нисона. Это заставляет меня задуматься, есть ли у него «необычные способности»⁴.

Встретив его взгляд, я улыбаюсь.

— На последнем тестировании, пять лет назад, родителям сказали, что я совершенно нормальная шестнадцатилетняя девочка с результатами тестов выше среднего, но на тот момент ничем не превосходящая всех остальных сверстников. Я была умна, но не гений. Мне рекомендовали посещать как можно больше курсов повышенного уровня, но при этом ничего не говорили о пропуске уроков или о новом тестировании. Однако к моменту окончания школы я уже проходила первый год обучения в колледже.

Доктор Грейсон смотрит на бумаги в моей дорожной карте. Я привыкла путешествовать с папкой, в которой хранятся результаты тестов и записи о моих академических достижениях.

— Ты набрала тридцать один балл в ACT⁵ и окончила школу со средним баллом три девять⁶. Это очень хорошо. И ты только закончила колледж.

Я пожимаю плечами.

— Я не произносила прощальную речь перед своим классом. Не получила стипендию в каком-либо колледже. Обо мне не написали ни одной статьи в медицинских журналах. Никаких выступлений на национальном телевидении. Ни победы в лотереи. Никакого скрытого таланта. Но, да, я окончила колледж. Это ведь хорошо, правда? Не у всех есть высшее образование. Я надеюсь, получить работу учителя в этом учебном году. В противном случае я буду работать подменным преподавателем.

— А чем ты занимаешься сейчас?

— Я занимаюсь графическим дизайном: веб-сайты, баннеры, обложки книг. И все в таком духе.

— Тебе нравится заниматься дизайном?

Никто раньше не спрашивал меня об этом. Всегда считалось, что работа должна мне нравиться, потому что я её выполняю. С каких это пор все любят свою работу?

— Не особенно. Но у меня хорошо получается. Пока это просто работа.

Мы говорили о всякой ерунде — это был сеанс знакомства. Когда мы закончили, я согласилась назначить ещё одну встречу. Для меня это впервые.

Отвернувшись от стойки администратора и взяв несколько шоколадных конфет из керамической чаши, похожей на детскую школьную поделку, я вижу Нейта. Он сильно постарел, но его рыжие волнистые волосы я бы узнала где угодно. Мне всегда нравились парни с волнистыми волосами, особенно те, которые не пытаются укладывать их и просто говорят: «к черту». Действительно, нет ничего более привлекательного, чем непокорные волосы.

Он располнел. Уже не мальчик, а мужчина с широкими плечами и волевой челюстью. И густой щетиной. Мужественность ему к лицу. Я улыбаюсь, когда он смотрит на меня своими неповторимыми голубыми глазами.

— Привет, как дела? — спрашиваю я как раз в тот момент, когда он опускает взгляд в пол, положив руки на крепкие бедра, обтянутые джинсами, и складывает ладони перед собой.

Он снова поднимает взгляд, и я понимаю, что он не узнает меня. Его взгляд мечется из стороны в сторону, прежде чем снова сфокусироваться на мне.

— Нейт?

— Да? — неуверенно произносит он.

— Ух ты, ты уже совсем взрослый.

Он прищуривается.

— Ты уж извини, но мы знакомы?

— Ты жил на Гейбл-стрит. В блекло-зеленом доме. Увлекался хоккеем, и именно тогда получил этот шрам на лбу. Помнишь? Ты и ещё несколько ребят играли на пруду без шлемов и защитной экипировки.

Нейт поднимает руку к голове и проводит ею по шраму, скрытому за непослушными волосами.

— Как тебя зовут? — спрашивает он, ещё больше прищурившись.

— Суэйзи Сэмюэлс.

Как он мог меня не узнать? Я знаю, что он любит пиццу с ананасами и халапеньо, в кино он просит добавить дополнительную порцию масла в попкорн, а оно такое липкое и неприятное, и он говорит всем своим друзьям, что любит видеоигры, хотя на самом деле его тайная страсть — шахматы. По крайней мере… были. Я до сих пор не могу прийти в себя от того, как сильно он вырос.

Он качает головой.

— У тебя есть старшие братья и сестры?

— Нет.

Это безумие. Я знаю, что он единственный ребёнок в семье, так почему он не знает того же обо мне? Он фанат «Чикаго Беарз», что бесит его родителей, потому что все, кто живет в Висконсине, должны быть преданы «Грин-Бей Пэкерс».

— Я знаком с твоими родителями?

— Нейт Хант, как ты можешь не помнить меня, мы же… — Я заправляю волосы за уши и вздыхаю. — Мы…