Читаем Урок онлайн бесплатно

Как только наступали тёплые дни, студент Константин Иванович Смирнов терял способность заниматься в комнате. Когда на улицах начинали скалывать лёд, а вдоль тротуаров бежали грязные ручьи, подгоняемые мётлами дворников, он по целым часам стоял на подоконнике и, высунув голову в форточку, без конца дышал влажным, мягким, немного одуряющим мартовским воздухом. С наступлением же настоящей весны, случалось, что Константин Иванович уходил из дому на весь день и даже не обедал.

Когда Смирнов был гимназистом, ему часто доставалось от отца за эти прогулки. В седьмом классе он остался на второй год из-за того, что с раннего утра ушёл за город и опоздал к началу письменного экзамена. Теперь Константин Иванович уже целый год был студентом естественного факультета, дома пользовался свободой, и заниматься ему предоставлялось, когда он хочет и где хочет. К экзаменам он готовился как и многие из студентов в университетском саду.

Сад был старый, расположенный на четырёх десятинах земли, с широкими каштановыми аллеями и запущенными далёкими уголками, в которых, даже в жаркие дни, пахло влагой и бузиной.

Константину Ивановичу нравилось приходить сюда как можно раньше, когда на лопухах ещё блестели крупные, холодные капли, трава казалась серебряной, особенно радостно кричали воробьи, и даже на самой главной аллее нельзя было встретить ни оного человека.

Нагнувшись над книгой, он переставал иногда читать и думал, что наслаждение от близости с природой в эти часы должно быть похоже на ту радость, какую испытывает человек, глядя на полюбившую его первого девушку. Казалось ему тогда, что где-нибудь в лесу или в парке заброшенной помещичьей усадьбы рассвет вероятно ещё красивее, а воздух кругом ещё сильнее пропитан дыханием цветов.

Константина Ивановича не любила ни одна девушка, и настоящий лес он видел только возле дачного посёлка, где случалось, что унылый стон кукушки вдруг заглушался козлиным голосом мороженщика.

С начала марта, каждый вечер, он мечтал после экзаменов найти урок на выезд в деревню. Он был уверен, что там все люди здоровее, восприимчивее к добру, ласковее друг к другу, и жить среди таких людей — уже большое счастье. Как-то за обедом он попробовал поделиться своими мыслями с отцом и сестрой. Отец, только что вернувшийся из контрольной палаты, молчал пока не съел весь борщ, потом вытер седые усы салфеткой и сказал:

— Дурак ты, брат Костя, и больше ничего. Я пятьдесят лет живу на свете, бывал и в деревне… Теперь вот устал, и служить мне надоело, а в деревню всё-таки не поехал бы. Там иногда с голоду пропасть можно, — одно молоко да яйца. Никто тебе ни сорочки не выгладит как следует, ни кофе не сварит… Конечно, быть помещиком — другое дело, а так — лучше туда и не показываться.

Сестра Таня с удивлением посмотрела и звонко прощебетала:

— Да. По-моему тоже, поселиться в деревне, — это значит похоронить себя заживо. Я нисколько не стою за вечное пребывание в городе, но гораздо лучше жить где-нибудь на большой железнодорожной станции; там можно дышать прекрасным воздухом, ездить в лес, и в то же время вокруг тебя всегда люди; можно достать конфет, закусок… А нужно новое платье, или перчатки, или в театр захочется, сел в поезд и через пять-шесть часов в городе. Наконец, поручить можно…

— Почему же именно на станции? — спросил Константин Иванович.

— Такая у меня фантазия.

— Странная фантазия.

— Экая ты сорока-болтуха, — сказал отец Тане и чему-то улыбнулся.

Низко наклонившись над тарелкой, Константин Иванович молчал до конца обеда.

Через неделю, совсем неожиданно, молодой лаборант Винтер, который знал о страстной любви Константина Ивановича к природе, письменно отрекомендовал его в качестве постоянного учителя в богатую помещичью семью. Заниматься нужно было с двумя барышнями, пятнадцатилетней и тринадцатилетней, по русскому языку, по географии, по математике и по истории. Обе они учились дома и, как говорил Винтер, были способные, а плату можно было ожидать не меньше пятидесяти рублей в месяц. Фамилия барышень была Ореховы, и жили они зимой с матерью, на одной из лучших улиц в собственном доме, а летом, до сентября, — у себя в имении. Явиться туда следовало в начале июня, как раз когда должны были окончиться экзамены.

Константин Иванович будто опьянел от радости. Волнуясь и задыхаясь, он сейчас же побежал рассказать об этом самому близкому для него человеку, студенту третьего курса Кальнишевскому. Кальнишевского он застал маявшимся взад и вперёд по своей убогой комнате, с давно потухшим окурком, прилипшим к нижней губе. Выслушав Константина Ивановича, он остановился и сказал:

— Да, тебе здо́рово повезло! Вот мне бы так; а то, ей-Богу, кажется придётся заняться каким-нибудь отхожим промыслом. Ни одного даже поганенького урока не наклёвывается. Думаю на каникулярное время устроиться в бакалейную лавку в качестве приказчика, ей-Богу! А что ж? Там разные закуски… Можно брать обрезки ветчины домой: буду есть лучше, чем ты у своих панов…

Константину Ивановичу стало жаль товарища, и он обещал ему занять денег из первой же получки.

— Не откажусь, — сказал Кальнишевский и снова зажёг свой окурок.

Низенький, крепенький, в застёгнутой доверху, не всегда чистой тужурке, Кальнишевский в университете говорил редко, и только по серьёзным поводам. Слова его шли плавно и толково. В «курилке» его любили слушать.

Константин Иванович увлёкся Кальнишевским с первой же встречи и потом гордился своею близостью с ним, как гордятся гимназисты знакомством с очень известным человеком. Он часто удивлялся выносливости Кальнишевского, который третий год жил одними уроками, без стипендии и без всякой посторонней помощи, и никогда ни хандрил, а в будущее глядел спокойно. Круглолицый, смуглый, с плохо выбритыми, немного синеватыми щеками, он никогда не смотрел на того, кто его слушать, а в сторону или в землю. Если он сердился, то широкие ноздри его некрасивого носа раздувались, и за это его дразнили киргизскою лошадью. Звали Кальнишевского Зиновий Григорьевич. Барышням это имя не нравилось. В присутствии женщин он молчал или говорил только по необходимости и успеха у них никогда не имел.

Константин Иванович ушёл от Кальнишевского таким же весёлым. С каждым днём настроение подымалось. От отца и сестры он почему-то хранил свою тайну об уроке, и от этого она была ещё слаще. Все экзамены сходили отлично.

Второго июня, за три дня до тех пор, как нужно было уже пойти к Ореховым, сестра Таня вернулась из города особенно оживлённой. Не снимая верхней кофточки, она пролетела в кабинет к отцу и оттуда вышла нескоро, но ещё более взволнованной и радостной.

Одетая во всё новое, с красным пером на огромной соломенной шляпе, она была похожа на шансонетную певицу, и пахло от неё приторными духами.

— Слушай, Костя, слушай, — заговорила она, положив обе руки на плечи брату, — у меня к тебе большая, огромная просьба.

— Ну?

— Будь у меня шафером.

— Ты разве выходишь замуж?

— Ну, конечно, какой глупый…

— За кого?

— За Жоржика Аристархова.

Константин Иванович нахмурился. Аристархов был помощником начальника станции. Малоинтеллигентный, гладенько всегда причёсанный, с завитыми усами, он был похож на парикмахера, и гребешок даже у него всегда торчал из бокового кармана. Говорили, что он берёт взятки за доставление мест сторожам и стрелочникам.

Константин Иванович почему-то представлял себе будущего мужа сестры человеком умным и серьёзным, который перевоспитает Таню, а для него будет близким другом. И теперь эта новость его не обрадовала. Он вспомнил, как Таня говорила за обедом о том, что хорошо жить на большой станции, и понял, что любовь её к Аристархову существовала уже давно, и отец об этом знал, но оба они от него это скрывали как от чужого, который не сумел бы разделить их радости.

— Ну, нечего дуться, — опять защебетала Таня. — Ты наверное думаешь, что Жоржинька получает мало жалованья, и поэтому мы будем несчастливы, так очень даже ошибаешься. Он назначен агентом движения (она выговорила а?гентом) на «Узловую». Правда, немножко далеко от папы, но зато какая станция, лучше всякого Петербурга. Тысяча восемьсот и квартира… Ага, ага, ага… Ну, так говори, будешь шафером, будешь?

— Отчего же, буду.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Настоящее?

— Настоящее. Не люблю я этого. Сказал — буду, так уж значит буду и без всяких слов.

— Вот и отлично. Ещё просьба, голубчик, дусинька, пожалуйста, надень парадный мундир и со шпагой, ну, одним словом, всё как следует, и со значком.

— Значок носят только уже получившие диплом.

— Ах, я и не знала, ну всё равно, смотри же непременно достань у кого-нибудь мундир.

— Это можно. Хотя, вот что, когда же свадьба? Мне нужно ехать на урок, — далеко.

— И мне нужно ехать ещё подальше твоего и надолго, может — на всю жизнь.

Она сделала искусственно грустную физиономию, помолчала, снова улыбнулась и добавила:

— Венчаться мы, кажется, будем девятого июля.

— В таком случае я не могу.

— Так чудак же ты, ведь нельзя же в самом деле венчаться в Петров пост. Нет, нет, теперь уже не отвиливай. Дал слово, так и конец, конец…

Константин Иванович почувствовал, что бледнеет, и на лбу у него стало холодно, точно сквозняк пробежал. Вместо того, чтобы объясняться дальше, овладев собой, он вдруг со злобой в голосе спросил:

— Зачем ты себе купила такую шляпу?

— А тебе не нравится?

— Не нравится… И духи у тебя какие-то злостные.

— Ничего ты не понимаешь. За шляпу я заплатила девятнадцать рублей, а духи мне вчера купил в подарок сам папа, аж за шесть рублей флакон. Ага!

Таня оттопырила нижнюю губку, повернулась на одном каблуке, засмеялась и, шумя юбками, побежала в свою комнату переодеваться.

Целый вечер Константин Иванович собирался сказать сестре, что отказывается быть шафером, так как провести лето в деревне для него очень важно. Он даже обдумал все выражения, в которых изложит, что нарушить слово в таком случае не бесчестно, но так и не собрался войти к ней в комнату, а надел фуражку и пошёл к Кальнишевскому.

На улице была тихая, лунная ночь. Будто осыпанные по краям блёстками, тополи замерли на синем фоне небес. Извозчики не гремели, и слышно было, как в университетском саду щёлкал соловей.

В первый раз в жизни Константин Иванович не думал о том, как всё вокруг красиво и полно глубокого смысла.

Кальнишевский, против своего обыкновения, не ждал, когда Константин Иванович заговорит, а начал первый:

— Слушай, брат, если можешь, одолжи карбованец, а то совсем плохо приходится. Во-вторых, отчего у тебя такой растерянный вид, и ты так дышишь, будто за тобою гнались собаки?

— Шёл скоро, — сказал Константин Иванович, доставая из кармана кошелёк.

Немного отдышавшись, он рассказал весь свой сегодняшний разговор с сестрой и, умоляюще подняв глаза, спросил, что ему делать.

Кальнишевский пощипал себя за кончик носа, пошевелил ноздрями и не сразу ответил.

— Да, — начал он, — женская пустота часто рождает весьма серьёзные положения. Я знаю твою сестру, — ей не втолкуешь. На попятный тоже не стоит. В общем нехорошо, но не непоправимо. Исхода есть два. Отправиться к Ореховым, а на свадьбу приехать. Оно, конечно, тоже не совсем ловко, так скоро и в отпуск проситься. Второй исход: передай ты этот урок пока мне. Я до осени продержусь там, кое-что заработаю, а на зиму возвращу тебе девиц. Согласен?

Константин Иванович тяжело вздохнул и как-то уныло ответил:

— Согласен. А как же деревня?

— Деревня не убежит, у тебя ещё много времени впереди, а мне университет кончать нужно. Только ты, ради Бога, делай это просто, а не приноси жертву. Твой родитель получает что-то больше двух тысяч на троих, а я на одного себя за год и пятисот рублей не выработал. Нужно, значит, только зайти предварительно к Винтеру и объяснить, в чём дело. Он — немец добрый, сейчас же устроит рекомендацию и мне. Ладно?

— Ладно.

Константин Иванович плохо спал в эту ночь. Он утешал себя мыслью, что выручил такого хорошего человека как Кальнишевский, но сердце всё же ныло. Так чувствовалось целую неделю. Стало чуть легче, когда Кальнишевский уже уехал к Ореховым.

Наступило жаркое, безнадёжное городское лето, с криком разносчиков, с грохотом телег по мостовой, со свистками городовых по ночам. Иногда на душе подымалась невольная, тяжёлая злоба и против Тани, и против постоянно ворчавшего отца. Не хотелось даже ходить в университетский сад, и листья на его деревьях казались пыльными, а гулявшие там с детьми няньки — все с глупыми лицами. От скуки, Константин Иванович по целым дням лежал на кровати и перечитывал старые журналы, когда же не читалось, наблюдал за Таней и думал о том, что она называла «счастьем».

Ни разу, до самого дня свадьбы, он не заметил в ней грусти о том, что она покидает отца и брата. Глядя на суету Тани и слушая её быстрый, вечно вертевшийся на практических темах разговор, он пришёл к заключению, что для такой женщины, как только решён вопрос о её принадлежности мужчине, который ей нравится, — уже не существует ни родины, ни природы, ни искусства, ни любимых людей, ни книг, и что в этом её сила, и в этом же её ничтожество.

Как-то вечером, по настоянию отца, пришлось побывать в семье Аристарховых. Потом, через несколько дней, Таня попросила его снести туда записку. В этот раз он едва вырвался. Его оставили обедать, и за обедом было выпито больше, чем следует. В конце концов Константин Иванович выпил с Жоржем на брудершафт, целовался с ним и чувствовал на своей физиономии его нафабренные фиксатуаром усы, а его сестра — уже пожилая девица Тася и её мать в это время звонили в стаканы и кричали «ура». После обеда пили кофе со сливками и говорили о том, как хорошо, что будущую жену Жоржика зовут Таня, а сестру — Тася. Через несколько недель весь строй семьи Аристарховых стал для него понятен. При чужих там ели и пили на белой скатерти, из дорогого, хотя и грубо размалёванного сервиза, и одеты все были опрятно. Когда же были только свои, то ели из той самой посудины, в которой пища варилась; мать Аристархова и Тася ходили в грязных фланелевых блузах и в стоптанных, надетых на босую ногу, парусиновых туфлях. Из кушаний там любили больше всего борщ с бараниной и гуся с капустой, а на сладкое подавались орехи на стеклянном блюдечке со щипчиками сбоку, затем леденцы в бумажках, несколько яблок и всегда один апельсин, которого никто не брал. Ничего и никогда там не читали. И нельзя было разобрать — богатые они или бедные. Мать Аристархова часто говорила о каких-то процентах, купонах и векселях.

Теперь Константин Иванович с нетерпением ждал дня свадьбы. Казалось, что после отъезда молодых он снова встряхнётся, и тогда его существование станет осмысленнее и чище.

Часто он старался представить себе, как живёт и что чувствует Кальнишевский в имении Ореховых, и не мог, — в голове рисовались картины, непохожие на действительность.

Венчание было назначено в три часа. День выдался знойный, и у Константина Ивановича ныло в висках. Предстояло много дела. Нужно было побывать у священника, в городе и потом отвезти Аристархову забытые им галстуки и перчатки.