Читаем Тунка онлайн бесплатно

Часть IV Охота на абаса 1 В 1738-й – в год затяжных ливней и неурожая – до Тунки начали доходить слухи об укрывшейся в горах банде Оботина. Разбойники эти несколько лет держали в страхе Прибайкалье, и деяния их обрастали легендами. Поверье гласило, что сам Гурьян Оботин не вполне человек: зубы имеет железные (так же, как и некоторые кости), дьявольски силён, взглядом вызывает осечки в направленных на него ружьях, скидывает с рук и ног кандалы, а будучи настигнутым на судне или лодке, скрывается под водой, подобно тюленю. Когда-то Оботин промышлял на Волге и Каспии, грабил торговцев. Затем был сослан в Сибирь, спустя год бежал с Нерчинской каторги и собрал под своей рукою шайку головорезов. Поначалу банда успешно орудовала на Байкале. Вооружённые до зубов разбойники подплывали на быстроходных лодках к купеческим баркам или кочам, брали их на абордаж с громогласным «Сарынь на кичку!» – давним кличем волжских ушкуйников. Хабаром байкальских «корсаров» становились ткани, чай, фарфор. Впрочем, как и любые товары, которые можно продать, съесть, выпить, выкурить или подложить под зад. Регулярно обирались пассажиры первых появившихся на Байкале перевозочных судов – пакетбота и лодок. Поговаривали, что во время одного из таких налётов Оботин доставил себе удовольствие лично выпороть плывущего в Иркутск подканцеляриста Нерчинского завода. Иной раз уверяли, будто главарь раздаёт награбленное бедствующим. В частности, он пустил отнятые средства Селенгинского соляного промысла на помощь беглым каторжникам. Но верили в это благородство только немногие простодушные, да и то в подпитии. Вскоре грабёж на Байкале достиг такого размаха, что купеческие суда были вынуждены обороняться боем. На барках появились чугунные пушки. Даже рыбаки отстреливались от пиратов картечью и ядрами. Тогда головорезы Оботина переключились на прибрежные поселения. Однажды они подплыли к Посольскому сору и ворвались в Спасо-Преображенский монастырь. Схватили игумена и казначея, выпытали место, где хранится казна. Забравши деньги, скрылись. Сибирские власти боролись с «разбоем на море» неохотно и малоуспешно. И только когда байкальское судоходство перешло в ведение Адмиралтейц-коллегии, проблемой решили заняться всерьёз. Вместо того чтоб гоняться за разбойниками по водам, попробовали отыскать их пристанище на берегу. Это получилось далеко не сразу. Шайка Оботина снискала себе такое укрытие, о котором и сам чёрт не додумался бы. Располагалось оно в дельте Селенги, в месте, где горы почти вплотную подступали к воде. Единственная тайная тропа тянулась над обрывом и была до того узка, что не каждый отважился бы проехать по её уступам на лошади. При подошве горы со стороны озера находилась небольшая бухта. В бухте на берегу – пещера, вход в которую скрывался каменным выступом и деревьями. В этом логове, неразличимом с воды и почти неприступном с суши, разбойники укрывались от непогоды и готовились к очередным грабительским плаваньям. Когда бухту с пещерой обнаружили, банда Оботина исчезла. Как такое произошло? Народная молва выдвигала разные версии. Одни утверждали, что тайный лаз приводит из пещеры к выходу за скалами. Другие – пустословы и выдумщики – уверяли, будто атаман отвёл своих людей под водою, использовав разбойничье чародейство. Впрочем, спорили об этом недолго: брошенные лодки головорезов вскоре нашлись в месте впадения речки Мантурихи. Банда подалась в горы – следы и свидетельства очевидцев однозначно указывали на это. Около года про Оботина с сотоварищами ничего не слыхали. Поиски прекратили, полагая, что на суше разбойники оказались не такими предприимчивыми, как на воде. Но в 1737 году триада тяжких деяний – татьба, разбой и убийство – прокатилась по всей южной оконечности Байкала. Вновь снарядили отряд на поиски и даже вступили с бандитами в бой, убив двоих и захватив одного. Оботинцы отступили дальше в труднопроходимые и запутанные ущелья Хамар-Дабана. Будто демоны, они появлялись на разных участках Прибайкалья от Култушного зимовья до Селенги, грабили всех подряд и вновь скрывались за вершинами и перевалами. Казаки Кабанского острога организовали регулярное патрулирование, прочёсывали горы. Им удалось отыскать разбойничий стан и снова застрелить двоих – остальные оботинцы ушли ещё дальше. Летом 1738-го приказчику Тункинского острога доложили примерное местоположение банды. По сведениям, разбойники добрались до истоков Зун-Мурин. Оттуда они нередко спускались в долину, с удовольствием отымали у братских пушнину и скот. Бумаги, переданные Черепанову, содержали имена и прозвища некоторых бандитов – Рябой, Одинец, Сороковик, Иван Беспалый, Игорь Красносотня, Халбан, Поняга. Подробно описывались их внешность: рост, особенности лица, цвет волос, «сечёт или не сечёт бороду»; а также одёжка: каковы платья, головные уборы – всё, вплоть до пуговиц и заплат. Кстати, наряжались оботинцы отнюдь не по-бедняцки – дорогой шёлк, качественное сукно, окрашенное в вишнёвый, лазоревый и жёлтый цвета; хорошие пояса, сапоги, шапки с соболем и лисицей. Выяснилась ещё одна особенность: за годы скитания в Прибайкальских горах, к банде примкнули аборигены, по разным причинам укрывающиеся от закона. Черепанов, собравшись в управе с десятниками и приближёнными, рассудил: – Раз с ними тынгузы и сойоты, то нам, хлопцы, так просто их в горах не словить. Даже если точное место прознаем – убегут, не окружишь. Только души служилых загубим. – Тогда и нам нужно отряд из братских собирать, – предложил Стёпка Вишня. – Волк и вор своего отыщет. – Верно говоришь, Вишня… Так и надо бы сделать. Только по соглашению братские границу стерегут. Собственновольно и без платы не пойдут убиваться. Разве что совсем их обозлят. Подождём, пока больше разорения станут? Один из десятников сказал: – Вряд ли дождёмся, командир. Слыхал я, будто некоторые братские их ещё и подкармливают. Сами скот и провизию передают. – И это возможно, – согласился Черепанов. Они решили предпринять такое, о чём прежние охотники и ловцы не додумались. А именно – внедрить в банду своего человека. Человеком этим стал Демьян Шульгин – один из казаков Тибельтинского караула, который в пьяной драке едва не убил сослуживца, за что был выпорот и помещён под стражу. Для большей убедительности Демьяну Шульгину устроили показушный побег из казёнки. По караулам и улусам разослали описание беглеца и приказ арестовать. Сам же Шульгин дождался в таёжном шалаше, пока слух о нём разойдётся, и спустя две недели двинулся вверх по Зун-Мурин. Вернулся он через месяц – весь обросший и одичавший, с разбойничьей чертовщинкой во взгляде. Встретившись с Черепановым в условленном месте, Шульгин поведал много любопытного, о чём прознал, обретя пристанище в банде. Оказалось, разбойники живут впроголодь. Они лишились былых приютов в деревнях, а вместе с тем и возможности сбывать награбленное. К тому же на их лихом деле сказалась и всеобщая бескормица из-за неурожая. Шульгин рассказал, что самого Гурьяна Оботина давно в банде нет. Прошлой зимой легендарного главаря хватил удар. Он едва выкарабкался и нынче прячется в подполье у своей иркутской бабы – вдовы Сороковиковой. Иногда, не в силах побороть разбойничью натуру, Оботин выбирается ночами и обворовывает дома иркутян. Этой весной, к примеру, проник в жилище благочестивого инока Михаила и украл, что нашёл (а были то у Михаила две книги да овощи с огорода). В начале лета Оботин забрался под кровлю купеческой лавки на гостином дворе, проделал отверстие в потолке и через него умыкнул товары – в основном рубашки и скатерти. Вдова Сороковикова знает про эту ночную жизнь, но продолжает укрывать возлюбленного. Иной раз даже помогает сбывать краденое. – Ну и главное, – докладывал Шульгин. – Оботинцы пронюхали, что через десять дней в Иркутск поедет братский обоз с продовольствием и товарами к ярмарке. Намерены ограбить его. Отправятся для этого всем скопом. – Много их там осталось? – спросил Черепанов. – Девятнадцать человек. Трое изнемогают, едва ходят. От них один толк – ворон пугать. Хворому Одинцу могилу прочат. – А неруси? – Четверо. Из них двое – пьяницы, третий – с башкой поношенной, четвертый – и то и другое. – Добро. В каком месте они нападут? – Там, где Зун-Мурин в Иркут впадает. Помнишь, чуть выше река к лесистому увалу жмётся? На увале они и будут прятаться. Застигнут братских сразу же после брода. А что? Удобный момент – внезапно, и путь к быстрому отступлению отрезан. Черепанов задумался. – Для них – удобный, для нас – не очень, – сказал он. – Как к ним тайком подступиться? Дальше за увалом встать? Шульгин мотнул головой. – Не выйдет. С высоты там всё как на ладони. – Что же тогда? Братскими пожертвовать? – Нет, сами вместо братских пойдём. Переоденемся в ихнее. Людей с оружием в подводах спрячем. Ну и несколько пеших – нескольких уж не заметят – посадим в кусты дальше на восток за бродом. Им главное – отвлечь в момент нападения, дать время тем, кто реку преодолел, из подводов выскочить и оружие достать. – Хм… Ты, я погляжу, всё обдумал. А если сразу пулять по нам примутся? – Не примутся, командир. Решено всё по-тихому делать, без лишней крови. Оботинцы сейчас от братских даже зависят. Не говоря уж, что и среди самих морды узкоглазые. – Хорошо, Демьян. По-твоему и поступим. А сам в банду возвращайся и ушки держи на макушке. Готовили всё тайно. Черепанов отобрал двадцать пять человек – посмуглее, чтоб на братских походили, – и каждому лично объяснил задачу. Позаимствовали в улусах халаты и островерхие шапки. Последние выпросили с большим трудом: оказалось, что шапки у братских почитаются, как связь с небом, запрещается бросать их на землю и обходиться с ними непочтительно. Коней решили оставить своих, казачьих. Черепанов понадеялся, что издалека это не бросится в глаза. В назначенный день двинулись в сторону Зун-Мурин. Отряд состоял из восьмерых переодетых – всадников и возниц, а также дюжины служилых, лежащих в подводах под материей. Ещё пятеро казаков заранее проплыли на лодке по Иркуту, миновали устье Зун-Мурин и укрылись в зарослях. День выдался хмурым. Когда приблизились к реке, пошёл дождь. Приказчик, следуя вначале отряда, поправлял сползающую на глаза шапку и осматривал увал на другом берегу. Скалы и каменистые осыпи подымались прямо от воды. Над ними начинался еловый лес, из зелени которого выбивались редкие жёлтые берёзки. Черепанов прикинул: дозорный у лиходеев где-то сверху, остальные затаились на левом склоне – готовые выскочить. – Что встали, командир? – спросил кто-то из лежащих под материей. – Не шурши там! – буркнул Черепанов. – Наготове будьте, реку сейчас переходим. Вперед поехали трое всадников. Все, как и велел приказчик, не глядели вверх, чтоб не показывать лица. Да и куда ещё глядеть во время брода, как не на русло перед собой? Возчики спустились с подвод, взяв лошадей под уздцы, повели через течение. Перейдя, Черепанов спешился. Он наблюдал, как подводы одна за другой выбираются из реки, и думал: «Если будут нападать, то сейчас. Я бы сейчас выскочил». Никто со стороны увала не показывался. Лес на склоне стоял тяжёлый, сырой и недвижимый. Несмотря на влагу со всех сторон, Черепанову захотелось пить. Он снял с седла баклажку, наполнил из реки и, присев на камень, напился. Где же лиходеи? Неужели дальше затаились? Раздался свист, и приказчик вскочил. Свистел один из переодетых казаков; он отдалился от берега по тропе и теперь подзывал всех рукой. Черепанов, не отпуская баклажку, пошагал туда, а на половине пути замер. Посреди тропы под дождём срамным удом кверху лежал совершенно голый мужик. Он явно был мёртв: лицо посиневшее, на подбородке – чёрная запёкшаяся кровь, всё тело в глубоких порезах и ссадинах. Черепанов подошёл ближе и узнал в покойнике Демьяна Шульгина. * * * В начале октября 1738 года из Иркутска на поиски банды Оботина послали тридцать служилых. Ещё тридцать казаков отрядил приказчик Черепанов. По распоряжению вице-губернатора вооружили полсотни крестьян. Пообещали вознаграждение тем, кто обнаружит банду и серьёзно посодействует поимке. Близились холода, и оботинцы должны были думать о зимовке в горах. И другое вселяло надежду – подавленный дух разбойников, их телесная немощь. По слухам, трое уже скончались, ещё один готовился последовать за ними. В Иркутске к этому времени уже не только изловили главаря, но и выпытали у него всевозможные сведения: где находятся станы, по каким деревням и заимкам часть ватаги расходится на зиму. Не раскрыл Оботин лишь нахождение тайника с запасом награбленного – божился, что теперь и сам не ведает. В Покров день, когда вооружённые отряды отправились прочёсывать Хамарские ущелья, по одной из охотничьих троп выдвинулись пятеро тынгузов. Этой малочисленной группой они и захватили оботинцев, а точнее, то, что от банды осталось. Оказалось, более половины разбойников померло. Трое решили переждать до весны в построенном зимовье. Остальные (со слов одних, их было четверо, с других – пятеро) подались к мунгальцам, намереваясь продать часть поживы. Почти все они сгибли – вероятно, перерезали друг дружку на дележе. Спасся только один, который, совсем обезумевшим от пережитого вернулся к дружкам в зимовье. Охотники-тынгузы вышли на тайное убежище оботинцев глубокой ночью. Пронзили стрелой караульного, легко проникли внутрь зимовья и связали трёх дрыхнувших. А на следующий день, ко всеобщему удивлению, привели пленников в острог. Черепанов слегка опешил от такого исхода. Знал бы, что да как случится – сразу бы тынгузов отправил… По его приказу разбойников заковали в железа, сунули в тёмную, затем по одному потащили в казёнку на допрос. Последним допрашивали Игоря Красносотню – того самого, возвратившегося в зимовье. Выглядел Красносотня не по-русски: большое смуглое лицо с голубыми глазищами, курчавый волос. На шее помимо гайтана с распятием висел мешочек-оберег – вроде ладанок с петровым крестом и адамовой головой, что суеверные крестьяне одевают коровам в предостережении чумы. – Слышал, с бражкой вашей что-то стало, – сказал ему приказчик. – Что произошло? Объясни-ка мне. – Верь – не верь, мертвы они все. – Это я проверю. Людей своих по следу отправлю. Заодно и добро ваше отыщем. К чему лишний раз ходить? Красносотня поднял заключённые в кандалы руки, перекрестился правой, поднёс к губам свой оберег. – Нету хабара. Мы его трижды перехоранивали, прятали тут-там. А затем не стало его. – Как это – не стало? Память тебе кнутом подправить? Разбойник глянул заискивающе. – Дозволишь перцовой глотнуть, а? Изголодалась душа, спасу нет. – Если угощу, расскажешь? – Всё как на духу! Принесли Красносотне полкружки перцовой. Тот выпил всё в один присест, точно квас в жару. – Когда в очередной раз хабар с из тайника вынимали, нашли вместо него шишки и лосиные говна. Всё лежало в мешках и сумах наших. А хабара нет – пропал. Только шишки и говна. Мы с хлопцами, конечно, стали друг на дружку грешить. Перелаялись все, за ножи схватились. А после успокоились и рассудили: никто из своих увести хабар не мог. Леший с кикиморами добро подменили. – Леший с кикиморами? – со злой усмешкой переспросил Черепанов. – Слыхал, что брехливый язык надвое порезанный брехать перестаёт? – Как на духу! – Красносотня дважды перекрестился. – Только иконка одна в мешке была – как есть осталась. Прочее – шишки и говна. Да там всё брошенным и валяется, сам убедишься, когда посмотришь. – Где там? – Где хлопцы мёртвые лежат. Разве бы я назад вернулся, если б единолично хабар поимел? Черепанов поразмыслил. – Хорошо. Почто они тогда друг дружку поубивали? – Не ведаю. В беспамятстве с перепоя лежал. А меня и трезвого-то из пушки не разбудишь… Дозволь ещё перцовой? – Брехало сейчас расшибу! Что дальше было? В беспамятстве лежал, и что? – Лежал… А как в себя приходить начал – ужас какой! Хлопцы все перебиты. Один другому нож в горло всадил, а тот ему – в живот. Другие сцепились так, что не различить, кто где. Изорвали друг дружку, аки зверюги. Всё в крови и кишках. Я, как увидел, отче наш позабыл. Бежал оттудова сломя голову. – Сам душегуб, а смерти дружков напугался? – Что смерть? Думаю, нечисть наш стан посетила, вот и изничтожили друг дружку. Если б пьяным не дрых, то и сам бы с ними… Нечисть – вот от чего поджилки дрогнули. Получается, что хмель меня спас. Дай перцовой в самом деле, а? На следующий день Черепанов отправил троих казаков вместе с Красносотней: проверить всё ли сказанное – правда. Пройдя по разбойничьему следу, они и в самом деле обнаружили четыре изничтоженных тела да мешки с «нечистым хабаром» – шишками и лосинным помётом. Осталась из награбленного, как и говорил Красносотня, только икона Богородицы с приписными святыми – Николаем Чудотворцем и Марией Египетской. 2 Первое богослужение во вновь отстроенном храме Тунки, хоть и планировалось длительным и торжественным, а завершилось быстро. Алексий недолго читал Евангелие. Поскольку был день апостола Фомы, провёл проповедь о крепости веры, о том, что Фома по благодати божьей сделался ревностнее и неутомимей остальных апостолов. Первая исповедь, первое причастие… Когда служба закончилась, собравшийся народ скоро разошёлся. Лаврентий пригласил Алексея и пономаря Ефима к себе на чай. Алексий подозревал, что староста вновь будет молить об отпевании своей супруги, но разговор зашёл о другом. – Помнишь ли двух казаков, что с Никодимом приезжали? Мы их на нашем кладбище захоронили. – Помню, конечно. Что тебе до них? – Бабы шепчутся, будто с могилами что-то не так. Надо бы сходить взглянуть. – Давайте сходим и посмотрим. Допивши чай, отправились. Тункинский погост располагался на холме за слободой. Издалека он походил на огромного ежа, вместо игл истыканного покосившимися в разные стороны крестами. На ветвях редко растущих берёз и елей братские повязали разноцветные ленточки, которые придавали этому мрачному месту праздничный вид. На холм пониматься не стали – обошли стороной, поскольку могилы казаков располагались на спуске с противоположного склона. Уже издалека Алексий заметил, что с захоронениями что-то не так. Вместо крестов торчали какие-то обрубыши. Подойдя ближе, увидели две продолговатые ямы, и у каждого возникла одинаковая мысль: неужели мертвецов выкопали? Оказалось, что нет. Обе могилы провалились в землю более чем на аршин. Внизу сохранились холмики, в которых всё ещё стояли кресты – один совершенно ровный, другой немного покренившийся на запад. Алексий знал, что могилы – особенно зимние могилы – нередко проседают в потепление, но не настолько ж глубоко. К тому же соседние захоронения стояли вровень с поверхностью. – В тартарары провалились, – мрачно заключил староста. – Так мне матушка объясняла. – Что это значит? – спросил Алексий. – Тартарары – место хужее ада. Туда уходят грешники, которые и в преисподней не прижились. Земля таких удержать не хочет, проталкивает ещё глубже. Говорят, что такие покойники телесно к дьяволу уходят, как пророки телесно уходят на небеса. – Вздор, – заявил пономарь, но всё же перекрестился. – Зарыли абы как. Вода с холма стекает, вот и подмыла могилки. Лаврентий настаивать не стал, хоть по лицу и было видно, что убеждён в своём мнении. – Господь с ними, – сказал Алексий. – На днях досыплем землю, кресты по-новой установим. Поминовение проведу. И не болтайте никому. Без того народ пуганый. – Слышал в Тайтурке такое же, – хмуро добавил староста. – И на Торском погосте. Могилы везде проваливаются. Алексей взглянул на него. – И что это по-твоему? Некоторое время Лаврентий молчал. С опаской глядел на просевшие могилы. – Кто его знает… Может, дьявол войско к судному дню собирает? Когда мёртвые на живых пойдут. «Если и так, то почему именно эти провалились?» – подумал Алексий. Он помнил, как погибли казаки. Пальнули друг в друга, повстречав абаса. Самоубийцами они не были, потому и похоронены на погосте. Может, и те, в Торах и Тайтурке, в землю провалившиеся, тоже жертвы демона? Вдруг с остальными такое случится? – Можешь узнать, из-за чего те в Торах и Тайтурке скончались? – попросил он старосту. Лаврентий с явной неохотой кивнул. Тогда Алексий повернулся к пономарю: – А ты, Ефим… Не знаю, кто и где твоего Данилку упокоил… Отправляйся туда и взгляни, что с могилой. Уже в одиночестве Алексий отправился к могиле Туяны. Трава на холмике ещё зеленела. Вороны изгадили правую сторону креста. Алексий подобрал опавшие берёзовые листья, попытался стереть серо-жёлтый помёт, но тот засох основательно. Пусть так. Всё равно этот крест мало что значит. Туяна по-настоящему христианство не приняла – согласилась на крещение, лишь бы от Писона уйти. Да и под холмиком покоится не тело, а обугленные останки, найденные под головёшками сгоревшего летника. Нет здесь Туяны. Дух её стал каким-нибудь местным эжином – покровителем ближайшей горы, речки, болезни. Так происходит, уверяют братские, если скончалась помощница шамана. К тому же скончалась мученической смертью, по злодеянию. Во время похорон Алексий даже не возражал, когда в гроб клали праздничный наряд покойной, седло и кое-что из личных вещей. Он и сам, улучив момент, сунул в почерневшие костлявые пальцы Туяны её нож – тот самый, которым убил Тохума. Постояв над могилой, Алексий тщился вспомнить что-нибудь радостное, но душа омрачалась лишь мыслями о злополучном дне, когда братские совершили ужасное. – Прости, Туяна, что разрешил такому случиться, – проговорил он, обращаясь уже не к холмику с крестом, а к окружающей погост роще, синему небу, горам, дремлющим под шапками облаков. – Прости. И помоги в борьбе со злом. * * * Чтоб обновить провалившиеся могилы, староста привёл двух мужиков с лопатами и коробом для земли. Это были братья Парняковы – Антип и Христофор. С виду одинаковые – большие, взлохмаченные, бородатые. По хмурым обветренным лицам было видно, что приучены много трудиться и пить хмельное. Когда Парняковы натаскали и утрамбовали землю, укрепили над могилами кресты, Алексей прочёл молитву архангелу Михаилу об избавлении усопших от горения и приведении к Престолу. После решили помянуть казаков за столом у Алексия. Когда шли через слободу, к ним на коне подъехал приказчик Черепанов. Он отозвал Алексия в сторонку и спешился. – Прости, что на службе первой не был. Забот полон рот. В другой раз обязательно приду. – В храм ходят не священника уважить, а ради души спасения. – Понимаю. Ты зайди сегодня в острог. У меня в тёмной три мерзавца сидят из оботинской ватаги. Скоро в Иркутск их повезу – морды клеймить или на виселицу. Один из них – тынгуз ветхий годами. Так просит крестить его, представляешь? – Считает, помилован будет? – И я так подумал. Объясняю ему: иноземные неофиты освобождаются от ясака на три года и от вины за проступки. Но грабежа с убиением никто не простит. Он говорит: пусть так, но ежели смерть примет, то по русской вере, где покаяние есть. Извернуться хочет от грехов проныра. В их-то поганой вере такого нет – в ад, так в ад… Ох, прости! – спохватился Черепанов. – Ты ж и сам наполовину… Ну так как, ждать тебя? – Загляну позднее, – пообещал Алексий. На поминки собрались впятером: пресвитер с пономарём, староста и Парняковы. Алексий достал деревянные потиры, подаренные ему накануне первого богослужения братским умельцем. Для причастия чаши не годились, потому как имели языческие украшения; пресвитер решил оставить их себе. Выпили жимолостной настойки, закусили блинами и квашеной капустой, которая, как показалось Алексию, малость забродила. – Исполнил я просьбу твою, – обратился к нему староста. – Был в Торах и Тайтурке, расспросил про могилы. Вести всамделе дурные: те, что в землю провалились, тоже друг дружку поубивали. Позапрошлой весной. Алексий кивнул, вращая потир в руках. Затем повернулся к пономарю: – Ну а ты, проведал сыновью могилу? – Далеко это… Весточку с просьбой лишь заслал. Не ответят – сам отправлюсь. Староста заговорчески всех осмотрел. Погладил ладошкой плешь на темени – словно проверил, не выросло ли чего. – Тут дело такое… Все, кто сейчас здесь, помимо тебя, отец Алексий, близкого из-за демона потеряли. Ефим – сынишку, я – супружницу. Антип с Христофором матери лишились – в ту же ночь, когда нечисть к острогу пожаловала. Я ведь не напрасно всех тута собрал, понимаешь? – Теперь уж догадался, – сказал Алексий. – Знаю, что ты не первый год охоту на этого абаса ведёшь. – Охота – сильно сказано. Скорее уж он на нас охотится, а я ищу, чем оборониться. – И всё-таки… Если нам сомкнуть ряды, а? Ты своими доводами поделишься, я – своими. Вместе и с божьей помощью, глядишь, одолеем врага. Что думаешь? Алексий молча налил ещё по одной. Выпили, оглядели друг дружку, словно по-новой знакомились. «Да, нужно что-то делать, – думал Алексей, – Происходит нечто странное. Могилы одна за другой проваливаются. Неужели абас и вправду собирает войско из своих мертвецов? Тогда из-за одного только Хойто-Гола несколько сотен заявится». Он поднялся, порылся в сундуке и выложил на стол карту. Карта была нарисована по-дурному: реки бежали не так, как на самом деле, горы стояли в других местах, многих улусов недоставало. Но всё-таки узнавалась Тункинская долина. – Никодим отдал, – пояснил Алексий. – Как умел изображал, как умел обозначения расставил. Все уважительно закивали головами. Алексий провёл по карте перстом, указал на многочисленные отметины, которые ранее собственноручно нанёс угольком. – Вот видите? Указано, в каких местах абаса встречали. По-иному – в каких местах люди друг дружку изничтожили. Давно примечаю, где и когда он появлялся. Можно догадаться, что демон ходит не абы как, а словно по дорогам, ему самому лишь видимым и понятным. Часто повторяет свой путь. – Алексий оглядел обращённые к нему лица и на каждом заметил, если не страх, то волнение. Продолжил, тыкая пальцем в отметины: – Вот тут его в середине лета встретили – охотники братские сгибли. Затем он снова появлялся у истоков Ахалика. Скоро, я полагаю, в этом месте окажется. Все склонились к столу, глядя на угольную отметину, рядом с которой застыл палец пресвитера. – Что там? – спросил Лаврентий. – Помните, Амосова, который супругу за неверность порешил? Там это и случилось, в доме на заимке. Полагаю, вечером в их дверь постучали. А на пороге стояли двое – абас и мёртвый мунгалец. Увидев их, Амосов обезумел, затащил жену в баню и веником сёк, пока душа не вылетела. На судилище его и слушать не стали: про какого такого демона несёт? Узнал про неверность и убил. А на следующий год – примерно в тот же день – абас и мёртвый мунгалец снова приходили. Большего сказать не могу: на исповеди про это узнал. Исповедовался об этом брат Амосова – Михаил, который жил на заимке после убийства. Как-то вечером, рассказывал Михаил, услышал: двое на крыльце топчутся и «на нечеловеческом переговариваются». Затем в дверь постучали. Сердце так бешено забилось, что Михаил обмер и сел к стене у выхода. Открывать побоялся и в оконце выглядывать не стал – этим и спасся, как выяснилось. – Но ведь Амосов жив остался, – заметил староста. – Может, не в абасе дело? – Жив остался, должно быть, потому, что его под стражу взяли и на каторгу отправили, – ответил Алексий. – Там, глядишь, и сгинул. И потом, не всякий повстречавший абаса руки на себя накладывает. Есть такие, кому выстоять удаётся. Вспомни отца Никодима. – И то верно. Кстати, что сейчас с ним? – Рядом с Вознесенским монастырём пещера рукотворная есть, в которую когда-то старец Герасим от мирского удалялся. Брат Никодим сейчас в ней, Господа о спасении молит. Великую схиму хочет принять, да пока благословения не получил. Наступила тишина. Все сидели при свете жирника и таращились на разложенную карту. Отвергающая наступление холодов муха летала по избе, садилась людям на руки, на посуду. Её словно не замечали. – Вот и поделился тем, что имею, – нарушил безмолвие Алексий. – Знаю, где и когда нечисть можно встретить. Но что с этим делать? Он разлил настойку по потирам. Как только выпили, заговорил староста. – Тогда наш черёд. Писон уверил: абас силою ходячего мертвеца живёт. Не станет одного – и второй в ад отправится. Вот и думаем мы этого мертвеца приманить и расправиться, – он взглянул на братьев Парняковых, – как предки наши учили. Расскажи давай, Христофор. Один из братьев Парняковых – старший ли, младший или близнец, Алексий не знал – подался вперёд так, что борода его подогнулась о стол. Он осмотрел всех, затем вперился взглядом в пресвитера. – Прадед наш, Антип не даст соврать, охотником на колдунов был. Одного живого поймал и двух мёртвых. У них в деревне как-то раз мельник-колдун издох, из могилы выбрался и стал живых донимать. Ночами встречных пугал, по избам шастал, в стены и окна бил. Прадед наш с мужиками решили его изловить. Так рассказывали: козу нужно в сарафан невесты нарядить и на привязи у могилы оставить. Это мертвяка приманит. Ну а потом… что с мёртвым колдуном делают? – Христофор глянул на брата. – В могилу его нужно заново бросить – лицом в землю, но для начала руки и ноги переломать, чтоб не выбрался. Можно и кол вогнать. Последнее прадед вздором считал. Переломанных ног и рук, говорил, завсегда хватит. – Вы что, предлагаете козу переодеть? – не сдержался пономарь, до этого сидевший тихо. – Да уж и не ведали, что делать, – удручённо признался староста. – Вот как решили. Яму по кругу выкопать, доску бросить в центр и там нечисть дожидаться. С молитвами. Главное ведь что – не смотреть на того, кто явится, чтоб не ополоуметь. Когда нечисть по доске пойдёт – вниз её с доски сбросить, а потом – также не глядя – зарыть яму, камнями закидать. Ну и жерди поперечные врыть, чтоб мертвец, падая, ноги переломал. В случае чего потом снова вырыть и доломать. А насчёт козы… сомневались, конечно. Дико, смешно. Но чем привлечь? Поди догадайся. – Думали и к острогу их приманить, – добавил Антип Парняков. – Острог ведь уже рвом окружён. Только что с народом-то делать? Правильно, Лаврентий? – Ну, теперь, когда отец Алексий про заимку Амосовых рассказал, с местом определились. Там и следует поджидать. Может, и заманивать не придётся, сами же они в дверь дважды стучались. Глядишь, в этом году в третий раз постучатся. Что думаешь, Алексий? Пресвитер прислушался, что говорит нутро. И не нашёл ответа. Смутные предчувствия теснились на сердце – не хорошие, и не дурные. В этот раз не было подсказок изнутри. Лишь твёрдая уверенность, что ему нужно отыскать и уничтожить абаса. Ему. Но каким способом? – Ты говорил, Лаврентий, все здесь, помимо меня, близких из-за демона лишились. Полагаю, я не исключение. Алексий опустил голову. Все мрачно глядели на него. Видимо, столько застарелой боли отразилось на лице, что никто не решался задавать вопросы. Пресвитер разлил по чашам остатки настойки. Выпили молча и не чокаясь. – Всё нужно подготовить не сегодня, так завтра, – сказал пресвитер. – Если абас со своим дэриэтинньиком – мертвецом этим ходячим – если они вновь придут на заимку Амосовых, то случится это со дня на день. Многое, что требуется сделать. Яму ловчую, во-первых, перед крыльцом вырыть. Застелить её прутьями, шкурой, землёй присыпать. Ну, вы знаете как. Затем камней и земли внутрь дома затащить, чтоб только дверь открыть и не глядя наружу кидать. Глаза, полагаю, каждому завязать придётся. Возьмите повязки какие-нибудь. Он хотел сказать, что ему самому лучше там не находиться, потому как нечисть, кажется, чувствует и избегает его, но сам не был в этом уверен. К тому же такое сочтут трусостью. – Я молиться за исход дела буду, а нужным вечером к вам приду. – Алексий с усмешкой осмотрел сидящих. – Можете и козу наряженную привезти, если хотите. 3 После того как всё обговорили, Алексий отправился исполнять просьбу Черепанова. Для начала он решил пройтись до улуса и обратно, чтобы хмель выветрился из головы, а запах – изо рта. Братские готовились к холодам. Запасали конину, курунгу в кадках. Сено уже заложили в зароды. Многие возвращались с летников. Алексий помнил, что ещё десять лет назад перекочёвки были важным событием, к ним готовились, как к празднику. Создавали длинные обозы из телег, везли пожитки, скотину вели. А нынче мало кто из братских покидает улус. Бедняки считают за лучшее держаться ближе к острогу, где можно прокормиться и найти работу. Состоятельных же братских удерживает бесчисленная домашняя утварь, запасы еды и хлеба, а главное – удобства, которых лишаешься на летниках. Алексий задержался около шаманского жилища. Писон, насколько он помнил, никогда не покидал улус надолго. Шаманская юрта всегда располагалась здесь. Около неё громоздился амбар для хранения мяса, муки, замороженного молока; стояли клади с необмолоченном хлебом и соломой. Ещё одна юрта – поварня, для стряпки и варки тарасуна. Ненависти к шаману у Алексия не было. В смерти Туяны виноват не Писон. И даже не Тохум с Зорголкой. Виноват он сам, его непостижимая и губительная для близких сущность. Скольких жертв она ещё потребует? Прогоняя тягостные мысли, он двинулся к острогу. Сейчас не о прошлом нужно думать. Размышляй о миссии, что предстоит исполнить. Ради этого, возможно, и пришёл в мир. И все жертвы ради этого. В остроге тоже готовились к зиме: чистили и подживляли печные трубы, выносили хлам из башен-изб, конопатили щели. Два мужика ловко и быстро, словно мухи по караваю, лазали по кровле соляного амбара – проверяли, не прохудилась ли. У конюшни разгружали телегу с опилками. Поднявшись в казачью управу, Алексий застал Черепанова за разговором с какой-то нарядно одетой бабой. Приказчик, не особенно отвлекаясь от беседы, велел денщику Ваньке отвести пресвитера в тёмную. Алексий спустился в подызбицу. Там находилось трое. Двое заняли дощатые настилы; лежали одинаково, закинув руки за голову. Ещё один сидел в куче соломы у заменяющей окно дыры и глядел наружу. Лиц в полумраке было не разглядеть. – Ну и кого из вас крестить? – спросил Алексий, усаживаясь на нижнюю ступень лестницы. – Отпевать уже скоро… – пробурчал один из лежащих мужиков. Другой хмыкнул, не вставая, перекрестился и сунул ладонь обратно под затылок. – Ты, что ли? – обратился пресвитер к третьему. Тот едва заметно кивнул. Алексий оглядел его согбенный набок силуэт, и вдруг нечто детское, давно забытое тронуло сердце. На мгновенье показалось, будто и не было многолетней жизни, а минутное наваждение случилось. Сидящий тынгуз чуть повернулся, и свет из оконца озарил его изуродованную дырой щёку. – Ангивче? – Алексий вскочил и, схватив тынгуза за плечо, повернул к себе. – Ангивче! Шаман поседел до белизны, это было заметно даже в полумраке. По левой стороне лица словно прошёлся оползень – кожа свесилась отвратительными складками, наполовину прикрывая глаз. Зато дыра на правой щеке оставалась явственно видна – такая же, как и раньше, разве что проглядывались за ней не зубы, а коричневые осколки. – Ангивче! Откуда ты взялся? Я считал, тебя нет давно. Старик поднял руку и, прижав ладонью дыру, произнёс: – Правильно, того Ангивче давно нет. Один из лежащих мужиков добавил: – Зато есть Решето – вор и чернокнижник. Крести его, пусть хотя б сдохнет с человеческим именем. Алексий поднялся по лестнице в прихожую, заглянул к Черепанову. Приказчик всё ещё беседовал со своей бабой, уже подсев к ней поближе и скинув с плеч кафтан. – Андрей Данилович, дозволишь с твоим пленным без лишних ушей обговорить? В казёнке с ним пообщаемся. Черепанов подумал, взглянул на бабу, словно испрашивая от неё ответа. Затем сказал: – Добро, но караульного на входе поставим. И дождись меня после. Ангивче вынули из узилища и отвели в казёнку, где дожидался Алексий. По просьбе пресвитера, обоим принесли кружки с чаем. Седой шаман хлебал, не наклоняя головы, и жидкость не вытекала и даже не сочилась сквозь дыру. «За длинную жизнь чему только ни научишься», – подумал Алексий, глядя на это. – Расскажи, Ангивче, что случилось, раз ты к старости с разбойниками заодно? Шаман допил чай, положил пустую кружку на солому рядом с собой. Прикрыв дыру ладонью, сказал: – Жизнь, после того как ты ушёл, совсем дурной сделалась. Олени и собаки у всех в округе умирать стали. Дети тоже. Люди ко мне за помощью приходили, но после камланий вообще мор начался. Слух прошёл, что я зло творю. Ну и перестали обращаться. Следующую зиму впроголодь просидел, едва жив остался. Съел псов, затем священных оленей. – Он обтёр ладонью пот со лба и снова приложил к щеке. – А на следующий год подался в зимовье к оросам, чтоб работу найти. Лодки помогал смолить, сети плести, рыбу солить. Разное, в общем. Платить мне не платили – только кровля и харч. Иной раз затрещины перепадали. – Многие так живут, – сказал Алексий. – И мне туго приходилось. Кивнув, Ангивче продолжил: – После к вину пристрастился. С горя кто не запьёт? Во время одной гулянки там в зимовье пырнул рыбака ножом. Не сам, наверное. В беспамятстве был. Но все бражники на меня показали. Оклеветали или нет – какая теперь забота? – И что же дальше? – Что дальше? Знаешь ведь, где после такого оказываются. На руднике за Морем, в кандалах. Несколько лет там вшей кормил, выжил едва. Затем бежал во время пересылки. С тремя такими же доходягами. Скитались по степям и предгорьям. Один спутник мой от слабости издох, другого подстрелили. Меня снова на каторгу – уже под другим именем, за бродяжничество. Там легче было, в основном дрова пилил. Алексий задумчиво посмотрел на зажатую в руках кружку с чаем. – По-другому ты стал разговаривать, Ангивче, – сказал он. – Прямо как русский. – Если кто корней лишился, то мотает его в разные стороны. Любым может стать, только не собою прежним. Ты ведь и сам неузнаваем. Если б я раньше не слышал про твою судьбу, то ни в жизнь не догадался бы. Хотя, если в глаза посмотреть, вспоминается тот, с кем дед общаться предостерегал. Ты всё тот же, хоть и священником стал, имя другое получил. – Скажи, а ты вправду креститься желаешь? Ангивче отмахнулся и прилёг на солому. – К чему мне это? Чтоб в аду оросов гореть? С тобой хотел повидаться, вот и всё. Только не говори, что молиться за меня будешь и грехи отпустишь. Я знаю, кто ты на самом деле. Единственный, кто это знает. Алексий не находил, что сказать. Он ощутил подобное тому, что испытал недавно около могилы Туяны: вместо ожидаемых добрых воспоминаний на душе гадко и пасмурно. Глядя на Ангивче, невольно вспоминаешь мать, нападки Тыкульчи, расправу на урикит, горящие чумы с телами, бледную ногу прижатой к дереву девчонки… Почему прошлое – в любом отрезке, куда ни ткни – неизменно связано с болью? Покуда думаешь о сегодняшнем и завтрашнем – всё хорошо, но позади скрывается только ужас. Хоть памяти себя лишай. – Несколько вёсен назад был на месте старого жилища, – сказал Ангивче. – Чум и все постройки исчезли, будто там никогда ничего не было. А идолы, которые в стороне, помнишь? Они остались. Двое упали, третий покосился. И лишь один твёрд как дерево. Тот самый, который тебя изображает. – И что с того? – Не знаю. Я тогда подумал: судьба моя прочнее, чем кажется, с тобой связана. Вот и сейчас в остроге рядом оказался. Против своей воли. – Сам на встречу со мной вызвался. – Это так… – вздохнул Ангивче. – Потому и вызвался – понял: неспроста всё это, неспроста. – Может, тогда и веру мою примешь? Ангивче приподнялся и с какой-то недоброй усмешкой взглянул на пресвитера. – Нет никакой твоей веры. Как и моей. Правильные дела есть, вот и всё. А говорить не о чем. Ты лучше чая для меня ещё попроси. Сделай доброе, а? – Попрошу. Но в другой раз ещё поговорим. – В другой раз – это когда? Меня казнят вскоре. – Когда я тебя крестить буду – вот когда. Пока ни с кем не разговаривай, Ангивче. И каждый раз требуй, чтоб крестили тебя. Слышишь? Иноземцу отказать не вправе. А я подумаю, как тебе помочь. Завтра у меня дело важное. Как вернусь – загляну. Когда старого шамана вернули в тёмную, Алексий остался дожидаться Черепанова на крыльце казачьей управы. Он уже решил, о чём будет говорить, и потому просто стоял, в бездумье оглядывая острог. Мужики, что недавно ползали по соляному амбару, теперь проверяли кровлю ясачной конторы и склада. Другие приколачивали новые перекладины к лестнице, ведущей на галерею. Возле колодца зевала чёрная сука по кличке Тяпа. Вскоре показался приказчик. Выйдя на крыльцо, он облокотился на перила рядом с Алексием. – Ну что, поговорили? – протянул он, осматриваясь. – Поговорили, Андрей Данилович. Крестить его, окаянного, буду. – Как скоро? – В следующее воскресенье. Черепанов скосился и покачал головою. – До воскресенья ждать не можем. Послезавтра в Иркутск их всех отправляю. Сам туда поеду. Так что в эти дни крести. Чего тянуть? – Наставительные беседы провести нужно. Подготовить душу и ум язычника к таинству. Главное ведь – не в воду погрузить, а сердечная любовь к Искупителю. – А-а, да брось!.. Раз сам просит, значит, созрел давно. – Нет, не созрел. Это уж священнику решать. Приказчик, склонив голову, плюнул. – Ты пьян, что ли? Душок чую. – Поминали кое-кого. Там ещё такое, Андрей Данилович… Сдаётся мне, тынгуз знает, где награбленное. Черепанов повернулся, ухватился большим и указательным пальцами за свой выпирающий подбородок. – Вздор, – произнёс он, помедлив. – Допрошены они все с пристрастием. Ничего не таят, уверен. Я уж хлопцев по их следу пускал – проверил: ни в чём не брешут вроде. А этот… что он тебе наболтал? – Сказал не напрямую. Но, кажись, хочет, чтобы крестили его, причастили… Вправду считает, будто грехи простятся. А он потом отплатит. – Вот как? Брешет поди, дырявая морда. – Может, и брешет. Но выяснить-то нужно. Дай мне несколько дней. В беседах я его разговорю. Приказчик снова облокотился на перила, что-то тихо напел себе под нос. – Ну, коли так… Двоих пока в Иркутск повезу. А ты уж с этим постарайся. Про хабар, я имею в виду, выведай. Кто знает, вдруг не брешет? 4 Бабье лето исчезло, словно по удару шаманского бубна. За два дня ветер сорвал последние листья с деревьев, вычистил просторы от мусора. Дожди ополоскали землю, и Тункинская долина лежала, словно покойник, подпираемый с боков громадными хребтами, с ногами, омываемыми Байкалом, и мунгальским Косоголом в изголовье. Алексий поднялся с рассветом и шагал по торговой дороге на восток. Перед этим была почти бессонная ночь. А до того – неспокойный день, половину из которого он провёл, стреляя из лука в надежде хоть чем-то занять руки и отвлечься от дум. Тревожные мысли и сейчас не давали покоя. Удалось ли устроить для нечисти засаду? Ночь, в которую три года назад Амосов запорол жену, вот-вот наступит. Всё должно быть готово. Пройдя две с половиною версты, он свернул влево, где между холмов извивалась тропа, ведущая на заброшенную заимку. Погода портилась. Холодный ветер притаскивал с гор тучи, которые грозились разродиться мокрым снегом или градом. «Что, если по дороге я сам встречу абаса с мёртвым мунгальцем? – думал Алексий. – Встречу как обычных путников. Почему нет? Так, должно быть, их встречали остальные». Он не знал, как в этом случае поступит. Чем будет обороняться? Молитвами, в силу которых сам не до конца верит? Или призовёт на помощь духов? Тропа вывела на покрытое сухим бурьяном поле. Когда-то здесь располагались охотничьи стойбища кумкагиров. Алексий помнил чумы Тыкульчи, Отани, Уняни, других сородичей. Недалеко от этого места торчал одинокий пень с личиной духа предка. Пень кормили мозгом и кровью добытых зверей, окуривали дымом. Сейчас пня не было. Вероятно, его выкорчевали и сожгли Амосовы, когда готовили поле к засеву. Или кто-то из тынгузов в своё время забрал. Алексий пошёл через поле к роще, где в тени деревьев располагался домик и хозяйственные постройки. Тучи всё-таки обронили снег. Ветер подхватывал снежинки и поднимал вверх, отчего казалось, что снег идёт наоборот – с земли на небо. Алексий вспомнил, как однажды наблюдал подобное. В тот день они прохаживались с архиереем Иннокентием по лесу недалеко от Вознесенского монастыря. Вокруг вихрился бесноватый снежок, взмывал выше деревьев, но холодно не было. Гуляя, они наткнулись на обглоданные кости – кажется, годовалого оленёнка. Иннокентий долго глядел на останки, а затем обратился к Алексию: – Знаешь ли ты, что будет со зверьми, когда закончатся земные мытарства и наступит рай для нас вечный? Они продолжат пожирать сильный слабого, как мы сейчас? – Не ведаю, владыка, – признался Алексий. – Об этом говорится в Евангелии. И у блаженного Феофилакта Орхидского. Тварь стала тленной и кровожадной вместе с человеком. Когда же мы, если дозволит Господь, вновь сделаемся духовными, тогда и тварь изменится вместе с нами, прославлена будет нетлением, как и мы улучим бессмертие. Всё зависит от нас и от милости Божьей. Воспоминание было таким ярким, будто разговор с архиереем произошел только что. Алексий невольно остановился, поражённый ощущением повторности. На мгновенье показалось, что жизнь пошла вспять. Он даже огляделся: не лежат ли и сейчас где-то неподалёку обглоданные кости? Ветер поддувал в лицо, трепал одежду. Растаявшие снежинки стекали по щекам в бороду. Алексий утёрся рукавом и снова двинулся к роще. Он подумал, куда и зачем идёт, и снова неспокойные мысли завладели разумом. Неужели в предстоящую ночь всё решится? Вспомнилось, как в Вознесенском монастыре он прочитал греческую книгу. Один из её героев – Персей – убил чудовищную повелительницу Горгону, воспользовавшись отражением на щите. «Что, если и нам вооружиться зеркалами? – думал Алексий. – Нет, повязки надёжнее. Даже на отражённый облик абаса лучше не зреть. Может, зеркала и сработают, но проверять такое слишком рискованно». Домик таращился двумя закрытыми волоковыми оконцами, когда Алексий приблизился. Справа стоял перекошенный и полуразвалившийся амбар. Слева – навес под дрова и инструменты. Крыльцо находилось с обратной стороны, и Алексий не видел, открыта ли дверь и есть ли перед ней яма. Обходя дом, он подумал: вдруг товарищи посчитают, что явилась нечисть, и с испугу выстрелят в него или кинут камнем? Сказал громко: – Мир вашему дому! Это я, не пугайтесь. Никто не отозвался. Алексий переступил через ржавые обручи от бочек, вышел из-за угла к всходу [19] и остановился. Перед крыльцом зияла наполовину присыпанная свежей землёй яма. Две коричневые кучи возвышались по обе стороны от неё. Всё вокруг находилось в беспорядке: валялись лопаты и старые надтреснутые оглобли, чурбак с вколотым топором лежал, опрокинутый на бок; ржавыми гвоздями в небо глядела неведомо откуда выдернутая доска. За ямой прямо напротив крыльца на бревне сидел Лаврентий. В руках он держал ружьё. – Главное – не спать, – сказал он Алексию вместо приветствия и заговорщицки указал взглядом на дверь. – Так себе и твердил: ты, главное, не спи, жди Раскосого. Вот и дождался. Алексий подошёл к нему, огляделся. – Что случилось? Почему не довершили? Лаврентий как-то странно усмехнулся, покачал головой и глянул в небо: будто во время торга получил смехотворно низкое предложение. Потом сделался необычайно серьёзным. – Твердил себе: не спи. А заснул-таки на мгновенье. Хорошо, этот не догадался и не выскочил. – Кто «этот»? И где остальные? Староста будто не услышал вопроса и продолжал о своём: – За мгновенье дремоты смекнул – такое, о чём годами голову ломал и не додумывался. Дьявол через супругу мою выглядывал. Не через неё саму, конечно – сквозь родимое пятно на ноге. Сквозь родимые пятна – дьяволы глядят, через родинки – бесята. И родинок у неё было – будь здоров сколько, тьма-тьмущая! Догадался бы раньше – всё бы головёшкой повыжег. – Что с тобой такое? – нахмурился Алексий. – Разумом помутился? Лаврентий усмехнулся: – Мудрый человек говорил: «Меньшим безумием было бы таскать дрова в лес». А мы с тобой потащили. Ну ладно… Тебе самому про родимые пятна не рассказывали? Одному мне такое ведомо? А, Раскосый? Алексий посмотрел в яму – и обмер. Там вперемежку с землёй лежали булыжники, и один из них… это был не булыжник, а голая человеческая пятка. – Что это? – пробормотал Алексий. – Кто там, в земле? Лаврентий не отвечал, смотрел не него обезумевшими глазами. Время от времени поглядывал на крыльцо. Ружьё он по-прежнему держал наготове. Алексий понял, что произошло непоправимое. А ещё ощутил, что сильно хочет по малой нужде. Вдруг изнутри дома раздалась возня. Следом кто-то прохрипел: – Алексий, отыми, ради бога, у него ружьё! Он всех поубивает! Это был голос Ефима. – Караулю ирода, – пояснил староста. – Если б дверь наружу, как в сенях, открывалась – подпер бы. А так – жду, когда выйдет. И тебя ждал. Давай подпалим избушку – покажется! – Не верь ему! – хрипел в какую-то щель пономарь. – И меня, и тебя убьёт! Отбери ружьё! Лаврентий отступил на два шага, опасливо скосился на Алексия. – Того только и ждёт, что я пулю выпущу или с тобой борьбу затею. Выскочит тут же! – Остынь, Лаврентий! – Алексий осадил старосту поднятой рукой. – Отдай ружьё. Я тут самый здравомыслящий. Затем расскажите, что произошло. – Не подходи, Раскосый! – предупредил Лаврентий и перевёл ружьё на Алексия. – Убить его нужно, пока не поздно. Иначе он нас. – Перестань целиться в меня. Угомонись! Абаса вы, что ли, повстречали? Лаврентий, не опуская ружья, кивнул. Он хотел сказать что-то, как неожиданно дверь в доме отворилась. В проёме возник Ефим. Он ловко перепрыгнул через порог в сторону и, оббегая яму, бросился к старосте. Лаврентий перенаправил ружьё, выстрелил, чуть покачнулся назад. Ефим, кажется, остался невредимым. С разбегу он повалил Лаврентия за бревно, рывком отобрал ружьё и попытался прижать им горло старосты. Лаврентий сопротивлялся, тоже ухватившись за дуло. Всё произошло так внезапно, что Алексий едва успел опомниться. Он поднял лопату, замахнулся… Пока раздумывал, куда ударить – по спине или сразу в голову – Ефим сам прекратил напирать и обмяк. Лаврентий скинул его с себя и, хрипло дыша, отполз по земляной насыпи в сторону. Живот пономаря был тёмным от крови: пуля всё-таки попала. Алексий пригрозил старосте лопатой: – Лучше не подымайся – огрею. Рассказывай, что происходит? Почему сцепились? Отдышавшись, Лаврентий чуть приподнялся. Выглядел он постаревшим на дюжину лет, зато безумие, что да этого наполняло взгляд, вроде бы отступило. – Не бойся, не брошусь, – проговорил он не очень-то уверенно. – Откуда мне знать? – Не стал же в тебя стрелять, когда увидел. – Только потому и не стал, что заряд для Ефима берёг. На двоих бы не хватило. Лаврентий перекрестился: – Господом богом клянусь: не стану. Опомнился как будто… Ну, хочешь, ружьё заряди и на меня наставь. Порох и пули в доме на столе. Алексий опустил лопату, вогнал её в землю. Подобрав с насыпи ружьё, он присел на бревно и спросил: – Кто в яме? – А сам как думаешь? Парняковы. – Ты их или Ефим?.. – Сами друг дружку… Воды мне дай попить. – Нет у меня воды. Рассказывай! Лаврентий вдруг перевернулся на живот, уткнулся лицом в изрытую землю и забормотал: – Родинки – бесята, родимые пятна – дьявол, родинки – бесята, пятна – сатана. Алексий дошёл по дома. В избе повсюду лежали крупные камни, ветви, тоненькие берёзовые стволы. Он отыскал около печки кадь с водой, зачерпнул в ковшик и принёс Лаврентию. Староста сделал четыре больших глотка, остальное вылили на голову и растёр по лицу. Алексий, сидя на бревне, дожидался, пока тот окончательно придёт в себя. Ему уже становилось ясно, что здесь произошло. Но важно было узнать, как именно. – Рассказывай, – повторил он. – Раньше, чем ожидали, нечисть явилась. Вчера к вечеру. Антип и Христофор яму в это время рыли. Мы с Ефимом готовили, чем прикрывать. Вдруг услышали снаружи возню и драку – это Парняковы сцепились, кажется, лопатами друг дружку колотить начали. Ефим выбежал посмотреть, а я… смекнул, что к чему, и внутри заперся. – Думаешь, и Ефим абаса увидел? – Чего тут думать? Полагаю, что Парняковы полуживыми в яму свалились, барахтались там. А этот взял их и во злобе закопал. Не видел я этого, сидел внутри холодный от страха. Ничегошеньки сделать не мог. Слышал, как Ефим пыхтит и рычит, аки зверюга подранная. Староста снова обтёр ладонями лицо, размазал грязь. Затем тоскливо взглянул на яму. – Что дальше было? – спросил Алексий. – Дальше… Закопал он их, потом начал в дом проситься. Я открыл ему и камнем по голове – тюк! – несильно, чтобы оглушить только. Связать почему-то не додумался – со испугу, должно быть. Схватил ружьё, вышел и начал его стеречь. Всю ночь глаз не смыкал. Этот бесновался в доме, грозился убить меня, но за порог боялся – предупредил ведь его, что выстрелю. Дальше ты сам видел. – А чего не убежал? – Поначалу боялся от дома отходить: нечисть ведь где-то рядом. Старался, кроме как на дверь, никуда не глядеть, не оглядываться. Да и тебя ждал. Как же я убегу, всамделе? Ведь придёшь, а этот тебя… – Понятно… Спасибо тебе, Лаврентий. Правильно поступил. – Да что спасибо, – отмахнулся староста. – Нечисть мы упустили, не совладали. Алексий, не в силах более терпеть, отошёл за угол и помочился. Затем оглядел поле, через которое пришёл, рощу. Снег уже перестал идти, а выпавший таял на дневном солнце. Всё вокруг было хмурое, безжизненное и мокрое, будто вынутое из реки. Две берёзы с восточной стороны от дома поднимались выше остальных, на них чернели вороньи гнёзда. Он вернулся к старосте и снова присел на бревно. – Скажи, Лаврентий, куда бы они могли пойти дальше? Ты слышал что-нибудь? – Ничего не слышал. Главное, что не видел… Я ведь и сам чуть умом не тронулся. На абаса этого даже не взглянул, но почуял его близость. Даже от того, что рядом он, готов был… Едва сдержался… Помнишь тогда в остроге? Даже не видели его люди, а творили что попало. Не справились мы, отец Алексий. Не справились! Как быть теперь? – Поднимайся. Хоронить их по-человечески будем. А потом – назад. Лаврентий поводил головой: – Нет, возвращаться не стану. Какой из меня теперь староста? Людей не защитил – сгубил. Жить с этим смогу, но только не в слободе. Сил на это нету. – Что же будешь делать? – В Братский острог к сыновьям отправлюсь. Они ведь и про мамку ещё не знают. Вот, утешимся вместе. Прости, на нечисть охотиться не смогу. Жидок для такого. Все мы жидкие для такого. – Лаврентий посмотрел на тело пономаря, лежащее в двух шагах от него. – Ты иди, отец Алексий. Я сам закопаю. Хоть что-то ещё смогу. А ты помолись за души. И за меня. Ружьё только мне оставь, пригодится. – Не стрельнёшь в себя? – Коли сатана подтолкнёт на грех, так и без ружья обойдусь. Алексий на прощанье осмотрел старосту. Лаврентий сидел на земляной куче, весь перепачкавшийся – как мальчишка. Обойдя дом, Алексий остановился и снова глянул на восток, где торчали берёзы с вороньими гнёздами. Отчего-то подумалось, что страшные гости ушли туда. Тропы в этом направлении не было, земля бугрилась и поросла кустарником. Но вместе с тем казалось: нечисти пройти между этими берёзами было бы удобно. 5 Когда Ангивче привели в казёнку, у него были распухший нос и здоровенный синяк под левым глазом. Брякнув кандалами, шаман уселся на солому, игриво осмотрел Алексия. – Ну что? О вере русской говорить будем? – Хочешь – поговорим… Кто тебя отделал? Свои? Казаки? – Свои. Алексий подсел ближе к шаману, опасаясь, как бы не подслушал караульный. – Скажи, Ангивче, дружки твои, разбойники, в горах нечисть встретили. Что там было? Старый шаман посмотрел на Алексия уже без напускной игривости. – Это Харги одного из духов-помощников на землю послал. Несколько раз я близость его чуял. И тогда… предостерегло что-то на юг пойти. Эти дурни отправились и поубивали друг друга. – Много знаешь про этого духа-помощника? – Почти ничего. Такие в наших землях не появляются. Буга обороняет, не выпускает их из нижнего мира. Дед рассказывал, но плохо теперь помню. Встретившие его разума лишаются и зло творят. Но ты и сам про это знаешь. Говорят, уже немало народу в долине умерло. Алексий посидел в раздумьях. Где-то над кровлей тоскливо подвывал ветер. Горланили вороны, давно облюбовавшие часть крепостной стены слева от ворот. – Он далеко выбрался, а сюда вместе с погибшим мунгальцем пришёл, – сказал Алексий. – Сахалары в якутских землях его абасом называют. А я абаса этого выследить обязан. – Убить хочешь? – Вряд ли такую нечисть убить можно. Обратно загнать – и то хорошо. А ещё… спросить надо кое о чём. Дед твой не рассказывал, как с таким злом справиться? Ангивче, не отнимая ладони от щеки, медленно кивнул. – Не про твоего абаса говорил, но всё же… Есть два пути. Первый – спасаться от зла, бежать. Второй – самому преследовать. Тогда злой дух начнёт убегать – иначе не сможет. Буга помогает не отступающим, а идущим на бой со злом. Тут главное – страх преодолеть, иначе не выйдет. – Нет страха у меня. И не хвастовство это. Готов преследовать врага, но сначала ведь нужно найти его. Я уверен, Ангивче, этот абас ходит особыми путями. У него своя тёмная эндекит с притоками. Шаман, разговаривающий с духами, способен ту реку отыскать. Ты поможешь? У тебя мусун самого Дябдяра. Ангивче усмехнулся и указал взглядом на цепь меж запястьями. – Как я тебе помогу? В тёмной не покамлаешь. – Зачем же в тёмной? – совсем тихо сказал Алексий и присмотрелся к щелям меж досок: не подслушивает ли караульный. – Освободим тебя, Ангивче. – Освободишь? После моих-то злодеяний? – За злодеяния перед Господом ответишь. Глядишь, искупятся ещё грехи. Я тебя собственноручно из неволи вытащу. А ты поможешь абаса отыскать. Согласен? Ангивче долго не отвечал, вертел пальцами соломинку. Алексий догадался, что за мысли гложут старого шамана: наверняка вспоминает предостережение о том, что с Идущими Между нельзя связываться. Но лучше ли снова в кандалах на каторгу отправиться – это при хорошем исходе, а при плохом – в петле висеть? – И что, вправду меня освободишь? – спросил шаман, посмотрев в глаза Алексию. – Не побоишься? Тебя накажут. – Не побоюсь. Есть вещи пострашней наказаний. Вопросы без ответа, например. Готовься, если на свободу желаешь. Завтра же крестить тебя буду. * * * В памяти всплывали наставления архиерея Иннокентия: «Главное препятствие миссионеров – разность языков и обычаев. Как объяснить тынгузам, корякам и чукчам про то, что они в глаза не видели? Про хлеб и вино, к примеру. Или библейское изречение, про верблюда и игольное ушко. Вино тарасуном или оленьей кровью заменять? А верблюдов лошадьми или тюленями? Это ж какая кощунственная и поганая химера из священного писания выйдет! Слышал, на камчатских землях с аборигенами не хлеб, а рыбу преломляли! Нет, нужно и миссионеров и обращаемых языку друг друга обучать». Покойный архиерей в этом возлагал большие надежды на Алексия. Видел в нём зыбкое звено, скрепляющее два мира. Пресвитер вспоминал об этом с камнем на сердце. Не ради спасения души он собирается крестить аборигена. И не скрепляет он союз русских и тынгузов, а разъединяет. Что сказал бы духовник, узнав про такое? Время для мнимого таинства и побега выдалось подходящее. Черепанов с отрядом ещё находился в Иркутске. Оставленный за старшего десятник бражничал с казаками в кабаке. В остроге и слободе уже несколько дней было спокойно и почти безлюдно. Даже исчезновение старосты и пономаря никто не заметил. Ангивче привели в церковь на рассвете – как и просил Алексий. Караульный в такую рань наверняка бы начал дремать, и пресвитер попросил бы его выйти из храма. Но сонный казак изначально решил дожидаться снаружи, примостился на чурбаке у дверей. Алексий принёс из казёнки холщовую рубашку и штаны, сермяжный зипун, сапоги и рукавицы – всё, что полагалось по недавнему императорскому приказу о поощрении крещения «пребывающих во тьме неверия». Пока Ангивче избавлялся от своего рванья, Алексий достал медное распятие. – Готов поверить в истинного бога и спасение всех людей? – спросил он шамана. – А ты сам поверил? – усмехнулся Ангивче. – Мне человек-крест не нужен. А новое имя и подавно. Слышал, будто деньги дают. – Дают. – Алексий вручил ему три рубля из церковной казны. Два с копейками оставил себе. – Я сейчас вид сделаю, будто таинство провожу. Оглашение начну и прочее. Это чтоб караульный снаружи не заподозрил. Придётся в алтарь тебя запустить. В заднее оконце полезешь. Как выберешься – спускайся с холма. За сарайкой две лошади запряжённые стоят. Ожидай меня. Не приду вскоре – скачи к Зун-Мурин. Там жди у реки, подальше от глаз. Распятие надень, так лучше будет. Если кто остановит, представляйся любым русским именем. В такой одежде тебя за беглого не примут. Ну а если к полудню я и там не появлюсь – дальше, как знаешь, Ангивче. Тебе скрываться не привыкать. Всё, поспеши! И в храме началось невообразимое, греховное. В алтарь прошёл тынгузский шаман – он же преступник, ненадолго освобождённый от кандалов. А пресвитер приступил к чину крещения, без крещаемого. Сам к себе обращался и сам же отвечал, как скоморох на потешном представлении. Алексий рассчитывал продолжать так до освящения воды, а далее сделать вид, будто забыл наполнить купель. Либо сам к реке направится, либо караульного с ведром пошлёт. На душе было тяжело и волнительно. Если караульный войдёт и не обнаружит тынгуза, отважится ли он без благословения заглянуть в алтарь? Наверняка – да. Лучше епитимью на исповеди получить, чем десять раз плетью по спине. Алексий дошёл до отречения от сатаны, сам же дунул и плюнул на стену. В это мгновенье за иконостасом что-то громко брякнуло. Видимо, Ангивче вышиб оконницу. Повысив голос, Алексий принялся читать «Символ веры»: – Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым!.. Когда через минуту-другую закончил и направился за ведром, дверь неожиданно отворилась. Алексий застыл: в проёме показался не караульный. Там стоял сам Ангивче. Пока Алексий недоумённо смотрел на него, шаман поднёс ладонь к дырявой щеке и сказал: – Не нарочно, так вышло. – Что?.. Что ты наделал? – Сдается, кончил его. Они вышли наружу, где расходился погожий осенний день. Солнце согревало холм, церковь и возвышающеюся по левую сторону крепостную стену. Туман согнало вниз к Иркуту, где его вместе с теченьем неспешно тянуло на восток. Пройдя вслед за Ангивче к алтарному окну, Алексий заметил лежащего в сухой траве караульного. Лицо у того было окровавлено, штаны чуть приспущены. Рядом валялось полено, блестела слюда из выбитой оконницы. – Как так вышло? – спросил пресвитер. – Кажется, он по нужде пошёл, а я тут выбирался… Не знал, что делать. Схватил полено и по голове его. Не нарочно, клянусь! – Нарочно, не нарочно – какая теперь разница. Алексий присел рядом с караульным, коснулся его щеки – колючая и прохладная. Он расстегнул одёжку, приложил ухо к груди. Не различил ни дыхания, ни биения сердца. Ему сделалось жутко: когда же прекратится эта бесконечная череда смертей, сколько ещё людей около него погибнет? С детства, с самого рождения это продолжается, а он словно не замечает. Давно пора в пустынники, подальше от живых. Или самому… Совесть вгрызлась в душу, будто собака в кость. – Не помочь ему… – произнёс шаман виновато. – А нам поторопиться нужно. Или останешься? – Не останусь, Ангивче. Не останусь. Алексий наскоро прочитал молитву об упокоении, не упоминая лишь имени, которого не знал. Затем сходил в казёнку, сменил облачение на мирскую одёжку и вернулся. Они с шаманом спустились к лошадям, взобрались в сёдла. Тропой через заросли проехали вдоль берега, где лежали развалившиеся лодки. Через несколько минут, отдалившись от острога, выбрались на торговую дорогу. – Лучше было б тебе остаться, – сказал Ангивче. – На меня бы всё свалил. Синяк бы тебе или шишку оставили для убедительности. – Знаю. Но нам ещё вместе абаса ловить. Забыл? – Помню, как же. Только теперь, когда я этого поленом… теперь и нас ловить начнут. – И без того бы начали. Я приказчику наврал, будто тебе про награбленное добро известно. Он в такое вцепляется – не оттянешь. К счастью, приказчик пока не в остроге. Ехать в открытую по торговой дороге было боязно – мало ли кого встретишь. Алексий рассчитывал, что тревога уляжется, когда свернут на тропу к заимке Амосовых. Но и тогда успокоение не пришло. «Тревожимся, значит, не находимся в благодати божьей», – вспомнились поучения духовника. Какая уж тут благодать после того, что натворили в храме? Они пересекли поле, спешились в роще и привязали лошадей. Алексий подошёл к дому – проверить, что там поменялось за последние дни. Яма перед крыльцом была зарыта. Над ней возвышались три каменных нагромождения с крестами. – Странное место для могил, – заметил подошедший Ангивче. – С порога – и сразу в нижний мир? – Когда абаса встречаешь, и такое бывает. Алексий зашёл в избушку, осмотрелся. Внутри всё ещё находились ветви и тонкие берёзовые стволы, но сейчас всё лежало в стороне единой кучей. На столе остались порох и пули. В углу стояло ружьё, которое Лаврентий почему-то не взял – должно быть, опасался выстрелить в невинного, если ум его снова омрачится. А может, предвидел, что пресвитер сюда наведается и решил оставить ему – в поисках нечисти пригодится. Над дверью Алексий заметил торчащую из-под наличника бумажку. Вынул её и развернул. Чернилами было мелко и ровно писано: «Иду я, раб Божий Лаврент, в чистое поле, широкое раздолье. По правую сторону – два ангела, по левую – два архангела. Надевают на меня неизносимую ризу. В ней никто меня не тронет: ни колдун, ни колдуница, ни еретик, ни изретник, ни баба долговолосая, ни девка темногрудая, ни парень-комарок, ни мужик-стригунок. Из ружья никто не застрелит и саблей никто не зарубит. Тело моё – древо, кости мои – камень. Аминь, аминь, аминь» . Прочитав, Алексий сунул бумажку обратно за наличник – поглубже, чтоб не было видно. Подумать, так старосте несказанно повезло. Он в нескольких шагах от абаса находился и до сих пор жив. Может, и вправду его заговоры хранят? Порох и пули Алексий добавил к своей поклаже на лошади. Ружьё накинул через плечо. Когда снова уселись верхом, Ангивче спросил: – Куда дальше? Алексий развернул лошадку мордой к востоку, указал на берёзы с вороньими гнёздами. – Те, кого мы ищем, подались туда. Выходит, и нам туда же. 6 Каждое утро Алексий просыпался удручённым. Он ощущал кровавый след позади себя – след длиною в жизнь. «Чем я лучше абаса? – размышлял он. – Ещё неизвестно кто из нас больше умертвил». Затем продолжались поиски, дневные заботы, и мрачные думы на время отступали. Уже четыре дня они с Ангивче пробирались по распутице, сквозь заросли, через болота и горные кряжи. Они двигались за абасом по невидимой человеческому глазу тропе. Иногда выбор направления был очевиден, иногда приходилось вставать лагерем, думать и ждать знака. – Как понимаешь, куда идти? – спрашивал Ангивче. – Уже прозреваешь глазами эндекит? – Скорее не вижу, а чувствую, – пояснял Алексий, – порою являются подсказки. До недавнего времени ему самому было невдомёк, из какого невидимого источника приходит понимание. В детстве это случалось в момент пробуждения, но после того как он бросился в Несущую Воронки Реку и побывал на последней границе – границе между жизнью и смертью – подсказки стали возникать часто, в разное время суток. Они будто просачивались сквозь прохудившийся полог, прикрывающий щель между мирами. Поначалу Алексий боялся этого. Боялся решений и поступков, совершённых под влиянием извне. Ему казалось, что посторонний разум – ангельский или демонический – проникает в голову, диктует мысли и слова. И только недавно он осознал, что дело не в ангелах и не в духах. Он всегда слышал голос своей необъяснимой сущности, полностью сотканной из границ и линий перехода. Добро или зло, любовь или ненависть, правда или ложь – ничего раздельного не было в его душе. Лишь бесконечные грани. И эти грани вечно рождали что-то непредсказуемое. Иногда проявления тёмной реки угадывались в окружающем мире. Эндекит будто оставляла следы. Уродливые деревья, странной формы камни, запах мзглятины там, где ничто не тухло, – подобное указывало, что путь абаса пролегал здесь. Однажды, идя через лес, они наткнулись на явственный путеводный знак – двух полуистлевших мертвецов. Первый сидел у дерева, наклонив голову вправо, смотря в небо пустыми глазницами с неким кажущимся изумлением. Второй лежал ничком недалеко от первого. Из его спины торчало древко пальмы, обмотанное потемневшими сухожилиями. Алексий обошёл вокруг и отыскал бывшую стоянку покойных – старое кострище, охотничьи пожитки, шкуры, котелок, полный дождевой воды, листьев и хвои. Они с Ангивче решили заночевать на этом месте. Близость мертвецов давно никого не пугала и не волновала. – Завтра пройдём недалеко от улуса, – сказал Алексий, когда они сидели у костра. – Думаю, лошадей лучше оставить там – выменять на припасы. – Всё равно верхом почти не едем, – согласился Ангивче. – Лошади нас только задерживают. – Может, одну лошадь себе оставишь? Поедешь своей дорогой. – А как же охота? – Боюсь, и с тобой после встречи с абасом плохое произойдёт. За себя ручаться не могу, а за тебя и подавно. Шаман долго молчал, не отрываясь глядел на огонь. В своём наряде, полученном в церкви, он не отличался от русского мужика. Даже гайтан на шее был виден. – Я знаю, зачем ты меня освободил, – сказал Ангивче. – Помощь шамана тебе не нужна. Да и никакой я не шаман, сам ведь знаешь. Мусун Дябдяра – всё это небылица, придуманная отцом. Мало во мне мусун, очень мало. Потому духи перестали меня слушать, ещё когда был ребёнком. Испытание я тоже не прошёл. – Какое испытание? – Такое… Дед вынул мой разум из тела и отправил в пещеру под землю. Там тебя злые духи хватают, разрывают или режут на части. Ты вроде и без плоти, но ощущаешь всё как наяву. Злые духи, разрывают, а добрые семь дней спустя соединяют обратно. Так и становятся шаманами – через ужас, боль, смерть и воскрешение. А я всего этого испугался. Выбрался из пещеры – и обратно, в тело. Потому духи от меня и отвернулись. Всё остальное – выдумки. Отец сильно хотел, чтоб я шаманом стал. – Раз я знал, зачем же тебя освободил? – Хе! Это же просто! Ты помог, чтоб совесть свою утешить. Что-то такое наделал, чего исправить нельзя, а жить с этим не можешь. Думаю, это ты в гибели родных повинен. От меня тогда ушёл, а потом их всех не стало. Люди по-другому считают, но мне то известно, кто ты. А я – я ведь последний человек из твоей прошлой жизни. Мне ты и решил помочь. Ничего исправить не в силах, никого вернуть не в силах. А меня спасти можно. Так ведь? Алексий кивнул. – Пусть ты не шаман, Ангивче, а всё понимаешь. Так что, возьмёшь лошадь? Хочешь – обеих. – Нет, с тобой пойду. Начали охоту вместе, вместе и завершим. «Начал-то я задолго до тебя, – подумал Алексий. – И готовился не один год». Он решил, что в ближайшие дни незаметно оставит Ангивче. Проснётся пораньше – и дальше по тёмной эндекит. Никто его не догонит, никто не отыщет пути. Он достал из сумки карту, расстелил. Место, где они находились, обозначил угольком. Затем осмотрел ближайшие отметины, мысленно начертил возможные пути между ними. Интересно, куда далее направится абас? * * * Лошадей пришлось отдать едва ли не задаром хозяину первой же юрты. Нельзя было ходить по улусу и торговаться. К тому же припасов решили много не брать – на собственных плечах отныне переть. Несколько часов Алексий не мог определиться, куда идти дальше. Петляя по лесу, они с Ангивче отыскивали знаки. Затем удумали взобраться на холм и осмотреть всё с вышины. На середине склона Алексий остановился и указал шаману на запад. Лес вдалеке рос странно: все сосны стояли, чуть пригнувшись влево – совершенно одинаково. Глаз обманывался, видя такое. Казалось, что сама земля в этом месте накренилась. – Замечаешь? Полагаю, тёмная эндекит протекает там. Они двинулись на запад. В лесу не было ни человеческой, ни звериной тропы. Берёзы, круто изгибаясь, клонились к земле. Чёрные длинные ветви ниспадали пологами. Раздвигая их руками, как занавеси, Алексий и Ангивче будто бы пробирались из одного сумрачного чума в другой. Место, где сосны росли криво, вблизи уже не выглядело странным. Добравшись к нему, сделали привал. Солнце к тому времени высвободилось из облаков. Казалось, что его свет обжигает кроны, но внизу тянуло осенней прохладой, и земля была холодна. – Как думаешь справиться с абасом? – спросил Ангивче. – Догнать догоним. А далее? – Самого абаса не убить, я говорил. Нужно разделаться с его проводником, без него абас через день-другой в нижнем мире сгинет. А проводник… Многих колдунов и шаманов я расспросил, Ангивче. – Алексий мотнул головой, указывая на прислонённое к сосне ружьё. – Полагают, что ожившего мертвеца заново можно убить. Главное, не дать ему опять подняться. Для этого… Русские говорят, нужно лицом вниз захоронить, с переломанными ногами. Прежде чем закапывать, посыпать чёрным пеплом. Некоторые считают, что и кол в сердце не повредит. Помнишь три могилы у порога? Это и пытались проделать на заимке – не вышло. Должно быть, потому, что меня там не было. Нечисть предугадала и явилась раньше времени. После привала выбрались на звериную тропу, которая шла через редколесье. Саянские хребты остались справа. Алексий прикидывал, где проходит путь абаса. Не выведут ли их обратно к острогу? Нечисть наверняка знает, что её преследуют. Под ногами всё больше чавкало, почва становилась кочковатой и хлябистой. Вскоре появилось озерцо, с одной стороны поросшее кустарником, с другой – окружённое грязевой отмелью. – Гляди! – Ангивче указал на две отметины, напоминающие следы человеческих ног. – Как думаешь, это они? – Похоже на то, – пробормотал Алексий, осматривая грязь. – Вряд ли кто-то ещё по такой глухомани бродит. Тут даже копыт не видно. Первые следы, которые они встретили… Алексию было отрадно и волнительно глядеть на них. Ранее он переживал: вдруг абас с дэриэтинньиком бесплотны, как призраки? Теперь становилось ясно, что нечисть способна оставлять следы, значит, её можно поразить. – Посмотри, куда стопы направлены, – сказал Ангивче. – Если это они, то двигались нам навстречу. – Может, мертвец задом наперёд ходит? Или нарочно нас путают? – Алексий постоял в замешательстве. – Полагаю, что тёмная эндекит наш мир искажает. Не нужно отвлекаться на это, ещё не такие странности увидим. Они отправились дальше. Долго обходили топи, после вошли в густую тайгу, где кедры стояли с утяжелёнными шишками ветвями. Путь всё чаще преграждали повалившиеся стволы с торчащими во все стороны сучьями. Алексий озирался, надеясь где-нибудь отыскать просвет – поляну или русло реки. Но глухомань, казалось, простёрлась на многие вёрсты. Они шли и шли – зигзагами, огибая громадные валежины, спускаясь в пахнущие прелью ямы и поднимаясь обратно, оставляя позади примятый кустарник да обрубленные топориком ветви. В каком направлении продвигаться, Алексий уже не знал. Он перестал чуять нечисть и её скрытую тропу. Всё вокруг было нечистым. Ступали молча, каждый осознавая, что заблудились. Единственной надеждой было наткнуться на какую-нибудь речушку, что выведет из дебрей. Ангивче всё чаще присаживался передохнуть. Он утирал пот со лба, как-то обречённо улыбался и тут же, подбадривая себя, восклицал: «Хе!» К вечеру они выбрались-таки к руслу пересохшего ручья и пошли по нему вниз. Русло привело к небольшой речке – шумной и чистой, как и все реки Тункинской долины. Здесь решили заночевать: сил у обоих почти не осталось. Алексий напился воды, потом заметил нечто странное на другом берегу. Нагромождение хвороста? Нет, кажется, что-то вроде изгороди среди деревьев. – Как думаешь, что это? – спросил он шамана. – Нужно подойти и взглянуть. Перебравшись через реку, они взобрались по каменистому берегу и остановились перед изгородью. Изгородь уходила через лес и вправо, и влево. Она была сплетена из колючих ветвей шиповника. – Кто-то сильно постарался, сооружая такое, – сказал Алексий. – И он обороняется от абаса. – Нужно пойти и взглянуть, – повторил Ангивче устало. В двадцати шагах выше по реке изгородь прерывалось. В этом месте находилось нечто вроде калитки – палка, уложенная на ветви, перегородившая проход между сосен. С неё лохмами свисали сухие ветки шиповника. Тут же обнаружилась и тропинка. Она шла от реки за изгородь и вела дальше в чащу. Алексий снял палку с ветвей. Пройдя и пропустив Ангивче, он вернул преграду на место. Сумерки окутывали лес, но устланная золотистой хвоей тропа ещё виднелась. Алексий и Ангивче шли не больше минуты, затем на полянке показалась войлочная юрта. Вокруг неё стояли деревянные идолы – всего около дюжины. Из них выделялся самый рослый с лосиными рогами на макушке, ликом обращённый к тропе – не то приветствовал, не то останавливал подошедших. Юрту тоже опутывал шиповник – вперемежку тянулись иссохшие и свежие ветви. Ягоды – точно брюшки насосавшихся крови комаров. Из выходного отверстия курился дымок; почему-то он не поднимался к небесам, а веером стелился по застеленной шкурами кровле. С южной стороны был виден полог, прикрывающий вход. Справа и слева от него на вечном карауле застыли идолы – длинные, тощие и носатые. – Здесь наверняка живёт шаман, – тихо сказал Ангивче. – И он не из местных. Неожиданно полог приоткрылся, и наружу вышел человек. Это была средних годов женщина. Повседневный халат-дэгэл, непокрытая голова со стянутыми в две косы волосами. Лицо даже не бледное – белое. На груди блестели две круглые бляхи. Одна – из покрывшейся патиной меди – свисала на синей ленте с шеи. Другая была прикреплена к материи, в ней имелась маленькая дверка с петлёй и застёжкой. – Мэндэ амар! – поздоровался Алексий. – Мэндэ, – тихо сказала женщина и отодвинула рукой полог. – Входите. Алексий и Ангивче прошли внутрь, сели около горящего очага. Пахло мясным бульоном. Хозяйка достала две посудины, каждой зачерпнула из котла и поставила перед гостями. Отдельно подала блюдо с кусочками мяса. Затем появились кружки и большая долблёная бутыль. – Духи предупредили о вашем приходе, – сказала белолицая, присаживаясь напротив. Она изъяснялась на языке братских, с выговором, несколько отличающимся от выговора хонгодоров, но Алексий и Ангивче понимали её речь. – Угощайтесь, отдыхайте. Хозяйка наполнила кружки. Выпив, Алексий ощутил вкус хмельного, но, из чего сделан настой, сообразить не смог. По телу разошлась приятная истома. Выхлебав бульон, съев несколько кусочков мяса, Алексий и Ангивче поблагодарили хозяйку. – Как тебя зовут? – спросил Алексий. – Своё настоящее имя не скажу, – ответила женщина. – Называйте меня Донгарма [20] . Так меня прозвали мудрецы, пришедшие с самых высоких гор. И ваши настоящие имена мне тоже лучше не слышать. Духи сказали, что вы – Торопливый и Хвастун. Так и стану к вам обращаться. Алексию вспомнилось давно забытое, из детства: Торопливый и Хвастун – сказочные охотники, именами которых названы две звезды в северной части небосклона. Одна из этих звезд – едва заметная, мерцающая. – Откуда ты, Донгарма? – спросил он белолицую. – Хоринский род бодонгууд. Их стойбища в южных степях за Морем. – Далеко ушла от родных мест! – Бодонгууды и десять ближайших родов получили знамёна от Сагаан-хана [21] и служат ему. Я же служу только небесным хатам, а те служат тэнгри. По велению небес я живу здесь. Белолицая вновь наполнила чашки. Алексий пить не стал – уступил Ангивче. Тот опустошил обе одну за другой, после сказал: – Нужно отдохнуть. Мы заночуем у тебя? Женщина указала на место с двумя расстеленными шкурами. – Конечно. Я всё приготовила. – Раз духи о нас заботятся, тогда я, пожалуй, ещё выпью, – довольно пробормотал Ангивче и сам налил из бутыли. Алексий ещё раз осмотрел белолицую. На медной бляхе он заметил четыре накарябанные полосы, похожие на следы от когтей. Донгарма уловила его взгляд и, будто в смущении, перевернула бляху на другую сторону. – Мне известно, кто ты, – сказал Алексий. – Ты удаган. Моя любимая ходила к тебе за советом. Она была одной из немногих, кто знал это место. Белолицая посмотрела на него. Казалось, что за щелочками век лишь пустота и чернота беззвёздного неба. Затем она перевела взгляд на Ангивче. – Хвастун почти уснул. Давай уложим его. Ангивче и вправду дремал, сидя с опущенной головой. Алексий с хозяйкой оттащили его на шкуры и укрыли. Потом вернулись к очагу. – Я помню твою любимую, – сказала белолицая. – И чувствую, что сейчас она мертва. Вы тоже умрёте, если будете ходить за слугами Эрлик-хана. – Ты знаешь, кто он – тот, кого мы преследуем? – Очень мало про него знаю. Знаю, что он туйт, а на привязи у него боохолдой. От таких нужно прятаться или бежать. Даже безумцы не идут за ними. – Но тебе известно, как оградиться. – Духи подсказали, когда велели жить на этом месте. Мне нельзя убегать, даже если туйт и боохолдой проходят около. – Куда они направляются дальше? – Обычно вверх по реке, до Кормящего камня. Дальше их путь пролегает к горам, но как именно – не знаю. Послышался шум ветра, от дуновения пошевельнулся полог. Должно быть, уже стемнело… Алексий посмотрел вверх. Сквозь дымовое отверстие и вправду проглядывалась чернота – такая же, что и в глазах удаган. – Донгарма, а духи не подсказали, как справиться со слугами Эрлик-хана? Женщина опустила левую руку на шкуру рядом с бедром. Тут же из сумрака выбежала белая мышь. Взобравшись в человеческую ладонь, она принялась намывать лапками морду. – Духи не подсказывают просто так, – ответила белолицая. – И я тоже. – Хочешь что-то взамен? Какую-то плату? Удаган поднесла мышь ближе к очагу, накрыла её другой ладонью. Мышь высунула голову между пальцами и зачарованно смотрела, как по углям носятся огненные языки. Веки у неё были красные, словно из раскалённого железа. – Скоро я должна покинуть этот лес, – сказала белолицая. – Велено отправиться в горы и ставить юрту в особом месте. Но мне нужен помощник. Отдашь Хвастуна? – Я ему не хозяин. А он мне не слуга. – Духи считают иначе. – Белолицая взглянула на спящего Ангивче. – И сам он так считает. Отдашь его – расскажу, как поразить боохолдоя. Ветер снаружи не унимался, где-то в лесу скрипели сосны. Алексий раздумывал над предложением удаган. Он и сам намеревался оставить Ангивче. Почему бы не сделать это сейчас? Старику будет неплохо рядом с заботливой женщиной, в обустроенной юрте, вдали от улусов, острогов и разыскивающих его казаков. Но какое-то смутное опасение предостерегало сказать «да». Интересно, как удаган оказалась здесь? Духи подсказывают и направляют. Но они не помогут везти скарб, устанавливать юрту, добывать еду. Они не соберут стога шиповника, чтоб соорудить изгородь протяжённостью с полверсты. Дело наверняка не обошлось без помощника-мужчины. А если так, то где он сейчас? К тому же у Донгармы две косы – знак замужества – а живёт одна. Алексий глянул в очаг, потом снова на тьму в дымовом отверстии. Зародившееся внутри понимание крепло: когда-то рядом с удаган был помощник, теперь он мёртв, и ей нужен новый, чтоб отправиться к другому месту, а затем… Возможно, она так и кочует – снова и снова жертвуя людьми. – Как ты живёшь тут? – спросил он белолицую. – У тебя ни коней, ни собак, ни коров. Ты одна, про тебя никто не знает. Где берёшь еду? Удаган, словно преодолевая боль, улыбнулась. – У тебя тоже ничего этого нет. Но и ты живёшь. И всё-таки глаза её отличались от черноты беззвёздного неба. В них была не просто тьма, в них таился бесплотный мрак смерти. – Ты хочешь его жизни? – спросил Алексий. – Такова плата? – Все рано или поздно умирают. А ему немного осталось. Взгляни, он же едва держится в среднем мире. – Зачем же тебе такой помощник? Найди кого-нибудь покрепче. – Мне нужны не руки и не ноги. Нужен шаманский зачаток в его крови. Этого маловато в Хвастуне, но для меня и столько сгодится. Ей необходим мусун. Удаган питается этим, как паут кровью… Алексий взглянул на Ангивче, который, как щенок, подёргивал во сне ногами. Под покрывалом шаману было тепло и уютно. Алексию, глядя на такое, тоже захотелось спать. – Пусть Хвастун сам решает, – сказал он. – Я не могу выбирать за него. – Сам он выберет тебя. Просто уходи рано утром и оставь его здесь. – Я не оставлю его на смерть. Белолицая разняла руки, и мышка соскочила с ладони. Розовый хвост мелькнул в полумраке. – Всё равно без смерти не обойдётся, – сказала удаган. – Слуга Эрлик-хана не захочет вернуться в нижний мир. Потребуется жертва, которую он заберёт. Лучше сейчас отдай Хвастуна мне, а я расскажу, как быть дальше. У Алексия поплыло перед глазами. Он ощутил, как его неумолимо клонит в сон. Что, если удаган отравила их? Тогда зачем же ей вести разговор – опоила и делай всё, что задумала… Приподнявшись, он сказал: – Слишком много людей умерло из-за меня. А этого я спас – единственного! Не могу же я теперь и его сгубить. – Почему? – Видно, в тебе не осталось человеческого, раз не понимаешь. Спроси у духов, может, объяснят. А я очень устал и хочу заснуть. Алексий улёгся на шкуры рядом с сопящим Ангивче. Он вдруг подумал: «Почему мгновенье пробуждения всегда осознаётся, а переход от бодрствования ко сну – никогда?» Он всегда помнит, как просыпается, но не помнит, как засыпает. Кто и зачем так придумал? Может, никакого засыпания и нет? Может, вся жизнь – вереница частичных пробуждений от одного невероятно глубокого сна? 7 Проснувшись, Алексий долго лежал и ёжился. Он натянул на себя какое-то тряпьё, пахнущее влажной изнанкой бересты, но от холода это не спасало. В дымовом отверстии светлело серое небо. Глядеть на него не хотелось. Хотелось закрыть глаза и снова видеть сны о пасущихся оленятах, о купании под палящим солнцем, о материнских руках и материнском голосе, похожем на треск ломающихся сучьев. В полудрёме ему казалось, что большая часть жизни пропала. Не было в ней владыки Иннокентия, Вознесенского монастыря и многолетнего служения при остроге. Он снова – мальчишка-язычник, лишившийся родни, бродящий по долине в поисках неизвестно чего. Да – крест на шее, Бог – в небесах. Но разве это важно, когда в душе сумерки? Алексий поднялся и в удивлении огляделся. В юрте лежало лишь тряпьё и спящий Ангивче. Жерди стояли, чуть покосившись, камни вокруг очага застлались сизым налётом, они много лет не хранили в себе тепла. Полог – наполовину сдёрнут, в проникающей полосе света видна занесённая ветром хвоя. Рядом с выходом – ружьё и две сумки с вещами и провизией. Растолкав Ангивче, Алексий спросил: – Была ли вчера хозяйка, или мне привиделось? Ангивче осмотрелся. Прижав щеку ладонью, сказал: – Как засыпал, не помню. Но хозяйка была. Чьё бы вино я тогда пил? Но в юрте не осталось даже чашек, из которых пили. Алексий прошёлся вокруг очага и заметил в пепле какой-то диск. Им оказалась одна из блях удаган – та самая, с малюсенькой дверкой. Сейчас дверка была распахнута. – Что тут вчера произошло? – спросил Ангивче. – Не знаю. Похоже, удаган покинула юрту задолго до нашего прихода. Или мы много лет проспали. Алексий хотел рассказать, как ему предложили обменять Ангивче, но раздумал. Он выбрался из юрты, прошёл мимо идолов в лес и набрал хвороста. Разведя в очаге огонь, они немного согрелись. Позавтракали сушёным мясом и почти свежими лепешками, которые получили в улусе. Глядя на огонь, Алексий вспоминал вчерашний вечер. Всё-таки кое-что удалось выпытать у удаган – то, что путь абаса пролегает по реке до какого-то Кормящего камня. Что за камень, Алексий не знал, но был уверен, что обязательно его заметит. Главное, выйти на тёмную эндекит, и голос изнутри продолжит давать подсказки. Когда они вернулись в речке, солнце выглянуло из-за деревьев. Река казалась невероятно красивой – синие заводи, сверкающие на солнце перекаты, частоколы сосен и лиственниц по берегам. Торчащие между валунов коряги напоминали неведомых идолов, с любопытством взирающих на людей. Верховья, куда предстояло подниматься, затопляло туманом. Казалось, этот туман, оседая, наполняет русло водой. Тропы не нашлось ни на правом, ни на левом берегу. Но и по речным камням шагалось неплохо. Вскоре Алексий начал замечать призрачные выпуклости в речных изгибах – невидимая эндекит или один из её притоков обнаруживалась человеческому глазу. Чем ближе был абас, тем явственнее становились его пути. Пройдя около двух верст, они снова наткнулись на человеческие останки. Мертвец – при жизни, несомненно, братский охотник, – лежал на берегу наполовину изгнивший, с обглоданным лицом и выклеванными глазами. При нём были лук и колчан со стрелами. На поясе висела сумочка, из ножен выглядывала красивая резная рукоятка. Отчего он скончался, теперь было невозможно определить. – Могу поклясться, мертвец тут не один, – проговорил Алексий. – Если пройтись, найдёшь и других. Думаю, лежат с весны. Ангивче прикрыл ладонью дырку в щеке, однако ничего не сказал. Ещё около версты они шли по реке, и от её непрестанного шума становилось муторно. Когда решили снова передохнуть, нарочно отдалились на десяток шагов в лес, где было невероятно тихо. Ангивче тяжело дышал, утирая рукавом пот с висков. Сегодняшний путь ему давался тяжелее вчерашнего: приходилось набирать высоту. Неожиданно Алексию открылось, зачем он таскает этого старика за собой. В глубине души жили сомнения: в одиночку он не справится. Ведь невезение преследует с детства, ничего толком не получается. Даже покончить с собой не вышло… Однако сейчас нужно набраться решимости и оставить Ангивче, иначе нечисть не догнать. – Чувствую, абас и дэриэтинньик где-то рядом, – сказал Алексий. – Предлагаешь идти быстрее? – Нет. Нам лучше разделиться. Я пойду быстрее, а затем уж тебя дождусь. Не дело, если ты абаса увидишь. На меня ещё кинешься. Или я на тебя – кто знает! Ты отдохни немного и поднимайся дальше. Я остановлюсь, если путь отойдёт в сторону. – Ну как знаешь. Может, и лучше. Алексий прихватил ружьё, набросил на плечо сумку и снова пошёл вверх по реке. Иногда перепрыгивал с камня на камень. Когда путь преграждал порог, выбирался на берег и обходил лесом. Глядя под ноги, он размышлял: откуда такая уверенность, что абас спасается? Может, он идёт своей дорогой – и только? Но абаса привлекают даже разговоры о нём – так уверял Писон. И по делам выходило так. Потому для знающих эта тема была запретна. Они же с Ангивче постоянно болтают о нечисти. Если абас после такого не показывается – значит, избегает встречи. Из-за тумана не было видно гор, но Алексий понимал, что они приближаются. Пороги становились более высокими и шумными. Угловатыми громадами возвышались камни. Вскоре на правом берегу за лесом показалась часть высокого хребта. От хребта к реке тянулся каменистый отрог, край у которого словно был откушен – там разинулись три полукруглые выемки. Алексий наконец сообразил, по какой реке поднимается. Кумкагиры называли её Исчезающей – видимо, когда-то она ныряла под камни или пересыхала. Русского или хонгодорского названия Алексий не знал. Туяна рассказывала, что изначально эти места принадлежали шаманам. Причём шаманам-тынгузам. Где-то в лесу находится их кладбище, а неподалёку стоит каменная лазейка-чичипкан из упершихся друг в дружку обломков скалы. Даже Писон не считал себя в праве появляться тут – духи не дозволяли. Увидев на камне мокрый след человеческой ноги, Алексий остановился. Сложно было определить, что за обувка – может, русский сапог, может, мунгальский гутал. Но след был направлен в обратную сторону, как и те отметины в приозёрной грязи. Неужели мертвец и вправду ходит спиной вперёд? Алексий представил, что, нагнав преследуемого, увидит не затылок, а лицо, и ему сделалось жутко. Прежде чем идти далее, он присел на камень и по-новой перезарядил ружьё. Нужно было быть уверенным, что выстрел произойдёт. А в мысли опять закрадывалось беспокойство. Если получится застрелить дэриэтинньика, то где и как его захоронить? Кругом лес и камни. Чем копать могилу? Подумав, Алексий решил, что завалит тело камнями. Главное, ноги мертвецу переломать. Булыжники и для такого отлично сгодятся. С ружьём в руках Алексий поспешил вперёд. Хорошо бы догнать нечисть до Кормящего камня – дальше точный путь неизвестен, снова потеряешь время на поисках. Он улыбнулся: всё-таки неспроста духи удаган нарекли его Торопливым. Исчезающая, огибая лесистый холм, круто поворачивала вправо. Впереди показался высокий, поросший кустарником склон. Деревья наверху стояли в тумане, и среди них Алексий заметил движение. Два едва различимых человеческих силуэта удалялись во мглу. «Они задержались на подъёме, – пронеслось в голове, – если взобраться быстро, можно нагнать». Он сбросил на землю сумку, поправил лямку ружья и побежал к склону. Наверх вела извивающаяся длинными зигзагами тропа. Алексий попытался миновать её изгибы, чтоб сократить расстояние, но подъём был крутым и отнимал силы. На середине склона Алексий поскользнулся и едва не сорвался – вовремя ухватился за кустарник, оцарапал обе ладони. Он решил продолжать восхождение уже по тропе. Нужно было сохранить силы, иначе прицелиться толком не выйдет. Но и по тропе подниматься уже было тяжко. Вдыхаемый воздух обжигал рот и горло. Казалось, внутрь тела ведёт какая-то пересохшая нора и в её глубине судорожно толкается сердце. Подъём начал сглаживаться. Тропа перестала петлять и тянулась поперёк, минуя вершину. Алексий снова заметил удаляющиеся силуэты. До них было не более пятидесяти шагов – вполне подходящее расстояние для выстрела. Но преследуемые тут же пропали из виду. Он немного отдышался, затем снял с плеча ружьё и поспешил дальше. Стало заметно прохладнее. Вырывающийся изо рта пар смешивался с мелькающей перед глазами моросью. С трудом переставляя ноги, Алексий вышел на открытое место и сквозь марево увидел бредущих абаса и дэриэтинньика. Абас двигался первым. Он лишь отчасти походил на человека – высокое, около трёх аршинов существо, укутанное в чёрную трепещущуюся материю. Голова у него или отсутствовала, или была сильно вдавлена в плечи. Ноги лишь угадывались под стелющимся по земле одеянием. Он, казалось, и не шёл, а скользил над землёю. Мужан ступал следом за абасом. С виду вполне человек – тоже высокий, одетый в серый суконный кафтан, многократно, как принято у мунгальцев, обмотанный шёлковым поясом. Голова непокрыта. Стянутые в пучок чёрные волосы ниспадают на спину. В его походке угадывалось нечто благородное, царственное. Несколько мгновений Алексий смотрел на удаляющиеся фигуры, не ощущая ни злобы, ни радости. Только от усталости гудели ноги и стучало в висках. Теперь, когда преследуемые близко, ему недоставало твёрдости и ясности мыслей. И совершенно ни к месту вспомнилась улыбочка Тыкульчи, с жёлтым, выпирающим из-под губы клыком. Алексий поднял ружьё, прицелился к спине, которая, слегка покачиваясь, удалялась во мглу. Он должен выстрелить, пока она не исчезла из виду. Нет, главное – он должен попасть. Времени на следующий заряд не будет. Алексий замер с прищуренным глазом, с пальцем на спусковом крючке. Один выстрел, а затем эти сомнения – что он такой же, как в детстве, неумеха, дулбун с кружащим разумом, – все эти сомнения уйдут. Он надавил на крючок, и грянул выстрел – так близко и громко, что руки едва не выронили ружьё. Пороховое облако совсем испортило видимость. Алексий не стал дожидаться, пока оно развеется, – сделал несколько шагов вперёд. Снова показался исчезающий во мраке силуэт. Дэриэтинньик остановился, будто бы в раздумьях… и медленно, как срубленное дерево, повалился. У Алексия перехватило дыхание: неужели попал? Попал! Широко ступая, он двинулся вперёд. Ружьё держал обеими руками, размахивал им влево-вправо, точно веслом, разгребая туман. Пройдя шагов двадцать, он увидел лежащего лицом вниз Мужана. На спине – чуть ближе к левой лопатке – в одёжке виднелась дыра от пули. «Прямо в сердце! – поразился Алексей. – Пуля будто сама притянулась». Кровавого пятна видно не было, но ведь и не человека застрелили, а ходячего покойника. И тут покойник зашевелился. Сначала он, будто потягиваясь спросонок, выпрямил руки. Затем поджал их, оперся на ладони, начал приподниматься. Алексий застыл. Прикрыл и снова открыл глаза, чтоб прогнать наваждение… Мужан вновь стоял перед ним – на этот раз совсем близко. И с дыркой в спине. Сейчас он повернётся, ненавистно глянет на преследователя, возможно, бросится, чтобы отомстить… Но ничего этого не произошло. Дэриэтинньик снова пошёл по тропе, нагоняя своего спутника. Довольно скоро он пропал из виду. Алексий, не отрываясь, глядел перед собой. Руки всё ещё ощущали отдачу ружья, а ноздри щекотал кисловатый запах, оставшийся после выстрела. Неужели это всё? Так заканчивается охота на нечисть? Для этого он столько дней шёл по невидимому следу? Если бы промахнулся – другое дело. Можно опять зарядить ружьё и продолжить преследование. Но ведь не промахнулся – попал. Попал в сердце. Или нужно было в голову? Не зная, что делать, Алексий несколько минут стоял без движения. Солнце разгоняло хмарь. Сквозь рваные дыры в тумане выглядывало синее небо. Где-то совсем недалеко прострекотала кедровка, и Алексий вышел из оцепенения. Теперь в преследовании абаса нет смысла. Нужно возвращаться к реке и ждать Ангивче. 8 Ангивче снилось прошлое. Он снова был на каторге, где его заставляли спускаться по бесконечным лестницам в шахту. Там, вместе с другими закованными в кандалы скелетами, Ангивче долбил кайлом «горючий камень» или тянул наверх неподъёмные санки. Иной раз работал по колено в холодной воде, если нории – верёвки с ковшами, приводимые в движение колесом, – не успевали её вычерпывать. Случалась, неделями не показывался на поверхности. Голодал и мёрз, дышал скудным воздухом. Там, за Морем, Ангивче решил: всё-таки духи уволокли его под землю – завершить испытание, от которого он в детстве уклонился. Теперь будут терзать снова и снова, умерщвляя и воскрешая, заставляя расплачиваться за проявленную трусость. Духи не терпят, если уклоняешься от шаманского предназначения. Невыполненное испытание неизбежно превращается в пытку. Открыв глаза, он долго не мог сообразить, где находится. Затем вспомнил стоянку у реки, странный камень, похожий на вымя с четырьмя уродливыми сосцами. Уже вторую ночь Ангивче и Алексий провели здесь. Вчера у костра Алексий говорил: – Подсказок слишком много. В них сложно разобраться. Мне кажется, это место у Кормящего камня – особенное. Будто бы всё необходимое находится неподалёку, но я не могу охватить это разумом. Ангивче потёр ладонями лицо, встал с уложенной на пихтовый лапник шкуры. Он проспал долго. Солнце уже показывалось из-за крон, волшебно освещая мокрую хвою на елях и соснах, тесьму ниспадающих с берёз лишайников, булыжники, устланные зеленовато-влажным мхом. В просвете между стволов виднелась река – шумная и игривая, разделённая галечными отмелями на несколько протоков. Кормящий камень выпирал из земли с краю поляны, его было хорошо видно и со стороны леса, и с реки. Уродливые отростки торчали в разные стороны, как указатели. Алексий сидел рядом с костром и вертел в руках охотничий лук. Прищурив левый глаз, он осмотрел, нет ли трещин, потом проверил годность тетивы. Ангивче уселся на соседний камень, укрытый куском шкуры. Костёр только начинал разгораться, в нём с шумом занимался хворост. Огонь облизывал две уложенные поверх дровины. – Вернулся откуда-то? – спросил Ангивче. Алексий кивнул. Он ещё раз оглядел лук, сунул его в кожаное налучье и поставил позади себя к дереву, где на корнях уже лежал колчан со стрелами. – Этой ночью, Ангивче, я понял, как быть. Слова удаган вспомнил. Много что вспомнил. И сложилось в голове. – Теперь знаешь как загнать абаса в нижний мир? – Знаю. Алексий вынул из колчана три оставшиеся стрелы и положил на колени. Затем поднял какой-то деревянный сосуд, до этого стоящий за правой ногой. Сосуд затыкала пробка из мочала. – Но прежде нечисть нужно догнать… Я тут карту свою исследовал. Выше по реке есть место, куда абас придёт. Думаю, путь его отклоняется, а затем снова приводит к Исчезающей. – Ясно. – Ангивче протянул ладони к огню, ощутил, как пальцы будто бы оживают. – Теперь, значит, на стрелы рассчитываешь. Лук у того мёртвого охотника взял? Алексий со скрипом вытащил пробку из горлышка и сунул одну из стрел наконечником в сосуд. – Мертвый охотник – одно из того, что в округе для меня предназначено. «Нынче говорит для меня, хотя ещё недавно было для нас », – отметил Ангивче. Алексий вынул и осмотрел стрелу. Наконечник и часть древка были измазаны чем-то чёрным и блестящим. Отложив стрелу на корни, он взял следующую и тоже окунул в сосуд. – Что за дрянь у тебя? – спросил Ангивче. – Отрава какая-то? – То, что убивает покойников, – с хитринкой во взгляде ответил Алексий. – угольная чернь зовётся. И хоронить потом не надо. – Угольная чернь?! – Ангивче подался вперёд, пытаясь заглянуть в сосуд. – Как ты её раздобыл? Алексий вынул вторую стрелу – тоже наполовину чёрную – и положил на корни рядом с первой. Запихнул в сосуд последнюю из имеющихся стрел. – Выменял. Тут неподалёку чичипкан каменный. Он тоже мне предназначен. Сегодня ночью я до всего додумался. А как проснулся, сходил до мёртвого охотника, затем – по другую сторону чичипкана, выменял угольную чернь. – На что выменял? И у кого? Алексий не ответил. Он убрал стрелы обратно в колчан и, взглянув на реку, сказал: – Нужно собираться, Ангивче, времени мало. Я пойду с луком, а ты возьми ружьё. Исчезающая поднималась в горы. По обоим берегам уже высились уходящие в туман хребты. Идти приходилось всё труднее. Путь преграждали беспорядочные навалы из упавших дерев да скатившиеся с откосов камни. Ангивче перебирался через препятствия быстрее Алексия – сказывалась врождённая ловкость, но чувствовал, как усталость неумолимо копится в теле, ноги тяжелеют, а шаг делается короче. Временами он забывал, куда и зачем идёт, полностью отстраняясь. Тело в эти минуты двигалось само по себе и будто бы наполнялось сторонней силой. Такому «камланию» Ангивче научила каторга. В месте, где Исчезающая вступала в высокий каньон, они остановились. Вода в злобе хлестала камни, металась промеж скал, вываливалась кипучими падунами. Эту теснину нужно было огибать по высоте. Левым берегом или правым – тут следовало выбирать, ибо далее перехода с одного берега на другой могло не быть на протяжении нескольких вёрст. Алексий огляделся и по ему одному различимым признакам установил: нечисть подалась налево. Отойдя к зарослям, где удобнее было взбираться, они полезли по крутизне. Вскоре Исчезающая осталась реветь внизу, а позади открылся вид на долину. Ангивче окончательно выбился из сил. Воздух свистел через дыру в щеке. В голове копились дурные мысли. Может, бросить всё и умереть? Для чего оставаться в среднем мире? Бессмысленный конец – итог бессмысленной жизни. Ангивче не верил в прощение, не верил в искупление грехов. И в помощь духов не верил. Он верил… во что? – и сам не мог понять. В какую-то необъяснимую связь с ведущим его человеком. Это и заставляло переставлять ноги, подниматься выше и выше по склону. Когда они выбрались на ровное место, подтвердилось то, чего ожидали – каньон был довольно протяжённым. Река проделала в ущелье такой глубокий и длинный разлом, что, казалось, лишившиеся соединения хребты вот-вот разойдутся под собственной тяжестью. Противоположный берег словно отражался в огромном зерцале, всё там было подобным: высокий хребет, ниже – широкая полоса леса, и перед самым обрывом – скалистый участок, лишённый растительности. И по другую сторону реки тоже стояли люди – двое казаков. Они не только смотрели на Ангивче и Алексия, но уже целились из ружей. Ангивче не успел ничего сообразить, как пуля ударилась в обломок скалы рядом с левым бедром, отрикошетила, взвизгнула возле уха. Тут же громогласный раскат пронёсся по ущелью. И без того кривые ноги Ангивче подогнулись, а зад стал искать место, куда прижаться. Ангивче понял: казаки давно вышли на след – возможно, с улуса, где обменивали лошадей на провизию. Позавчера их, должно быть, привлек выстрел Алексия. Сегодня перед каньоном они почти что настигли, но выбрали для подъёма не левый, а правый берег. Сейчас преследователи там, а преследуемые – здесь. Эти догадки пронеслись в голове за какое-то мгновенье. И следом – выстрел из второго ружья. Прежде чем Ангивче опомнился, Алексий оказался около него, тяжелые руки опустились на плечи, лицо приблизилось, словно для поцелуя. Рот Алексия исказился от боли, а в глазах – Ангивче готов был в этом поклясться и перед Бугой, и перед Харги, – в глазах блеснула радость. Только сейчас Ангивче догадался, что Алексия подстрелили вместо него. Целились в одного, а попали в другого. Не случайно – Алексий сам бросился под пулю. Тело, навалившееся на него, тяжелело. Ангивче отступил на шаг, подхватил Алексия под мышки и попятился в лес. Уже под прикрытием деревьев он упал на спину, придавленный тяжестью раненого. Перекинутое через плечо ружьё больно упёрлось в лопатку, лямка натянулась и передавила шею. Он хотел стащить Алексия с себя, но тот сам упёр правый локоть в землю и перевалился на бок. Оба тяжело и хрипло дышали. – Эй, Раскосый! – раздалось с противоположного берега. – Командир приказал тынгуза убить, а тебя привести и выпороть. Зачем на пулю-то прыгать? Освободившись от ружья и сумки, Ангивче поднялся, глянул в просвет между еловых ветвей. Казаки находились на том же месте. Один держал ладонь у бровей, прикрываясь от солнца. Другой возился с зарядом. «Хорошо бы сейчас пальнуть в ответ», – подумал Ангивче. Он осмотрел Алексия. Тот лежал с полуприкрытыми глазами и сипел. Правый бок был прострелен, одежка вокруг пропиталась кровью. По рукаву тянулся чёрный и рваный след – пуля чиркнула возле локтя прежде, чем угодить в тело. – Не задерживайся, – проговорил Алексий. – Скоро они будут здесь. Отступай лесом назад, в долину. Я поведу их за собой. Ангивче прижал щеку плечом, потому как руки у него тряслись. С головой накрыла волна какой-то удушливой мути. Он с трудом удержался от подступившей рвоты. – Ты не сможешь идти, – сказал он. – Смогу… Выстрел меткий, но далёкий. Пуля неглубоко вошла. – Кровью истечёшь! Лучше я за абасом пойду. – Ангивче указал головой на противоположный берег: – Эти тебя вытащат – свои как-никак. Слышал, что кричали? Выпороть тебя велено – всего-то! Алексий начал со стоном подниматься. Сперва встал на колени, затем поочерёдно на ноги. Держась руками за ель, распрямился. – Нет, Ангивче. Брехня это, я знаю. Там Вишня и Бахарь. Если приказчик их послал – значит, послал убивать. – Эй, Раскосый! – снова донеслось с другой стороны каньона. – Жив ты или как? Ангивче соображал, что делать. Как неожиданно всё переменилось! Только что они сами охотились, выслеживали добычу, а оказывается, давно выслеживают их. – Отдай лук и стрелы, – сказал он Алексию. Тот нахмурился и покачал головою. – Нет, Ангивче. Я за угольную чернь именем расплатился. Вторым именем, последним. Знал, что после этого… Не думал, что так скоро… Алексий оторвал правую ладонь от дерева и прижал ею кровоточащий бок. Он задыхался, но во взгляде всё ещё угадывался проблеск радости. Возражения не имели смысла. Обоим стало очевидно, что нужно расставаться – так будет правильно. – Хочешь, задержу их? – спросил Ангивче. – Хоть одного уложу из засады. Он ещё не успел договорить, как Алексий замотал головой. – Ты должен выжить, Ангивче. Это важно… придаст мне сил… Никого убивать не надо… Я здесь, чтоб остановить череду смертей… А ты… ты теперь знаешь как победить абаса, если он вернётся. Пусть и другие шаманы узнают. Ангивче снова вгляделся сквозь ветви. Казаков на другом берегу уже не было. Интересно, как они решили обходить каньон – выше по реке или ниже? Наверняка сначала ушли в лес, чтоб преследуемые остались при недоумении. Ангивче высунулся из зарослей и оглядел ущелье. Промытая потоком трещина уходила вверх, насколько хватало видимости и дальше, кажется, делалась ещё глубже. «Если бы гнался я, то перешёл бы в низовьях, – подумал Ангивче, – Впрочем, казаки могли и разделиться. Они меткие стрелки и опытные охотники. Отыскали нас в бескрайней глуши, разве что каменистый каньон чуть сбил их со следа». Ангивче вернулся к раненому. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем горячо обнялись. – Удачи тебе! – проговорил Ангивче. Он сказал это, не затыкая дырявую щеку, потому получилось что-то вроде «утати-тее». Хотел произнести и имя, но не знал, какое – старое, новое… Тот, кого он обнимает, выменял имя на угольную чернь. Он и не человек как будто – безымянное существо. – И тебе, Ангивче. Спасайся… Только не возвращайся в юрту к удаган. Она выедает из шаманов мусун, а оболочки заставляет служить себе. «Какой же из меня шаман», – хотел возразить Ангивче, но промолчал. Он поднял свою сумку, накинул ружьё. Прежде чем попрощаться и скрыться в лесу, сказал: – У тебя осталось что-то вроде имени – Идущий между. Заверши охоту и получи ответы, которые тебе нужны. Чтоб выйти из ущелья иным путём, пришлось проделать дугу через редколесье и идти вдоль основания хребта. Там везде торчали скалы, покрытые с северной стороны лишайником. Прилипшие к камням кедры в рабском поклоне застыли перед взъёмом горы. Ангивче отыскал ложбину – неровную, из покрытых толстым слоем мха валунов, пухнущую выгребной ямой. Весь извозившись и окончательно промокнув, он спустился по ложбине в хороший лес и перевёл дух. Ушибленные бесчисленными падениями бедра и колени болели. Но вместе с усталостью и болью Ангивче чувствовал радость. Казаки наверняка остались в стороне. Он выбрался, обошёл их. А ещё исполнил волю Идущего между. Не в этом ли был смысл существования – стать единственным, кого Идущий между спасёт? Он – его облегчение, предсмертная награда. Именно такая странность уготована судьбой. Ангивче осмотрел лес, и ему открылось ещё кое-что… Всё вокруг насыщалось невидимой жизнью. Едва уловимый звон заполнял тайгу, и Ангивче ясно различал, из чего этот звон состоит – из шума трущихся друг об друга хвоинок, тихого испарения росы, звуков разгибающейся после ночи травы, шуршания готовящихся к зимовке муравьёв, перепрыгивания птицы с ветки на ветку – всего не перечислить… Восприятие настолько обострилось, что Ангивче ощутил и духов. Невидимые и неслышимые, они столпились около. Духи не были предками и вообще никакого отношения к человеку не имели. Чувствовалось, что они знают его и настроены дружелюбно. Более того – готовы слушать, помогать. Изумленный, Ангивче присел на повалившуюся сосну. С него будто бы давнее проклятие снялось. Или испытание закончилось. – Хе! – произнёс Ангивче, не прикрывая щёку. – Кажется, я стал шаманом! 9 Алексий не спешил: необходимости торопиться уже не было. Он понимал, что преследует нечисть каким-то иным, не вполне земным путём. Двигаясь по притокам тёмной эндекит, неминуемо соприкасаешься с нижним миром, отчасти погружаешься в него. Иногда невидимая река препятствовала движению. В эти минуты он будто утопал в чём-то вязком. И даже мысли появлялись и текли с какой-то изматывающей неторопливостью. Повернёшься – сознание будто остаётся на месте и лишь спустя мгновенье-другое с задержкой «догоняет» голову. Другой раз наоборот – что-то помогало идти, влекло через препятствия, над ними, свозь них. Порою он сокращал путь, бредя по огромным призрачным норам, и не слишком озадачивался – что же это. Куда приведёт такой путь, предугадать было сложно, но одно Алексий знал наверняка: там, впереди, он встретит абаса. Кое-что его всё-таки беспокоило: позади тащились Стёпка Вишня и Егорка Бахарь. Они тоже не спешили, понимая, что рано или поздно настигнут раненого. Как-то раз Алексий даже увидел их – измождённые казаки вывалились на прогалину почти в ста шагах позади него. – Не ходите за мой – сгибните! – крикнул он им и скрылся в лесу. Исчезающая давно ускользнула в сторону. Горы широко раздвинулись, образовав огромную заросшую лесом котловину, и где-то в её центре – Алексий это чувствовал – находились абас и дэриэтинньик. Рана в его боку точно подёрнулась изморозью. Боли не было, но кровь безостановочно сочилась, и вместе с ней утекали силы. Алексий давно оставил свою сумку, а сейчас раздумывал: не выбросить ли ещё колчан с лишними стрелами и ограничиться только одной? Всё же он не стал этого делать. Одну стрелу можно пустить мимо, а потом никогда её не отыскать. К тому же верилось, что мёртвый охотник не напрасно попался на пути. И то, что у мертвеца оказалось именно три стрелы, тоже не напрасно. Выйдя к ручью, он остановился передохнуть и напиться. Бухнулся на колени, подался вперёд, нащупал пересохшими губами воду. Вода была из подземного источника, не ледниковая. Алексий понял это по вкусу. Он сполоснул лицо, выжал, будто тряпку, бороду, затем присел и задрал рубаху – проверить рану. Отверстие от пули хорошо виднелось даже на перепачканной кровью коже. Его окружало тёмное, оставшееся от свинца кольцо. Дыра внутри – несколько у́же, чем на поверхности, с равномерным скосом. Стало быть, пуля вошла ровнёхонько. Далее – что-то тёмно-красное, едва ли не чёрное. Алексий решил не выковыривать пулю. На это не оставалось ни времени, ни сил. И смысла в этом не было. Поднявшись, он пошёл дальше. За ручьём начались такие непроходимые дебри, в которые и лесные духи не сунулись бы. Алексий, пусть и не мог ориентироваться по окружающим котловину горам, чувствовал, куда идти. Он огибал замшелые валуны и сбившийся колючими клубками малинник, раздвигал свисающие зелёные космы. Под ногами скрипели листья бадана, оплёванные серой пеной. Большие деревья стояли вкривь и вкось – выпотрошенные; их трухлявое нутро проглядывалось через длинные, в человеческий рост, дупла. И только растопыренные ветви сцепляли эти мёртвые оболочки между собой, мешали им упасть. Неожиданно дебри закончились. Алексий, покачиваясь и мало что понимая от изнеможения, остановился на краю просторной поляны. Отчего-то подумалось, что эта поляна – совершенно круглая – осталась от некогда стоящей тут громадной юрты. Или от чума какого-нибудь великана из сказок. А может, её оставил упавший с неба камень – монахи Вознесенского монастыря говорили, такое бывает. В центре чернело старое кострище, с трёх сторон обложенное брёвнами. Рядом стояли те, за кем Алексий гнался – две неподвижные фигуры, обращённые к нему спинами. Не то от сгущающихся сумерек, не то от вызванного усталость помутнения в глазах, он с трудом различал их. Определил лишь по высоте – кто из них абас, а кто ходячий мертвец. И вдруг какой-то шёпот снизу произнёс: «Ты уже не сможешь попасть в цель. Крови в тебе – комару не напиться. А сил ещё меньше». Это заговорила рана в боку. И говорила она знакомым да подзабытым, прорвавшимся из далёкого прошлого голосом – голосом Тыкульчи. Алексий прижал рану ладонью, будто заткнул чужой рот. – Мне моя кровь не нужна, – пробормотал он и свободной рукой стал вынимать лук из налучья. Рана не унималась, бубнила сквозь ладонь: «Прекрати это, дулбун! Всё равно ничего не выйдет. Никогда не выходило…» Алексий взял лук в левую руку, правой вынул из колчана стрелу. В сумерках – всё-таки это сгущались сумерки, а не меркло в глазах, – стрела казалась обрубленной: часть, окрашенная угольной чернью, сливалась с темнотой. Он уложил стрелу, подтянул тетиву, а сам встал так, чтоб воображаемая линия к цели проходила от пятки правой ноги, расположенной позади. То, куда он метился, теперь представлялось тёмным, колыхающимся вдалеке листком. Рана на боку шептала о чём-то, предупреждала, пыталась отвлечь. Он не обращал на это внимания. Натянул тетиву, пока большой палец не коснулся уха. Задержал дыхание, потом разжал пальцы. Тетива издала дребезжащий звук. Стрела, пропищав, исчезла. И в следующий миг силуэт, в который Алексий целился, дрогнул. Тут же всё обрело ясность. Алексий разглядел стоящего со стрелой в шее Мужана. Медленно покачиваясь, Мужан обернулся. Лица его было не видать, но в самом развороте и в положении, в котором он после разворота застыл, читалось замешательство. Алексий достал вторую стрелу, прицелился… И снова попал – на этот раз в грудь. Мужан опять покачнулся, подался вперёд. Но, вместо того чтоб упасть, вдруг побежал на Алексия. Лицо его было перекошено гневом. Руки вытянулись, готовые схватить, придушить, растерзать… Алексий понял, что не успеет сделать третий выстрел. Он отбросил лук, ухватил последнюю стрелу за середину. Ноги едва удерживали тело. В правом боку разыгралась такая боль, словно его поддели на рога. Мужан был совсем рядом. Алексий занёс руку с зажатой в кулаке стрелой. Когда бегущий мертвец бросился на него, он вогнал наконечник в правую глазницу. И тут же, влекомый неведомой силой, провалился в пустоту перед собой. В себя он пришёл ночью, сидя на бревне. Перед глазами медленно колыхались языки огня, хотя дров в кострище не было – только зола и головёшки. Призрачный костёр – говорили сойоты. Они верили, что некоторые умирающие видят его перед смертью. Это и не костёр вовсе, а отображение угасающего разума. Духи даруют возможность взглянуть на самого себя, на собственную сущность. В эти редчайшие и драгоценные минуты (а у кого-то – короткие мгновенья) можно уяснить смысл прожитой жизни. Огромный чёрный абас возвышался по другую сторону костра. Он лишь делал вид, что сидит, потому как рук, ног и зада у него явно не было – лишь очертания, смутно напоминающие человеческие. То, что Алексий когда-то принял за просторную одежду, одеждой не являлось. Абас целиком состоял из этой трепыхающейся плоти. Всё в нём непрестанно менялось, скользило, изворачивалось. В складках, точно слюдяные частицы в чёрном камне, мерцали какие-то огоньки. И только на бугре, напоминающем вдавленную в плечи голову, светлели два серо-жёлтых пятна – каждое размером с лошадиное копыто. В этих огромных и жутких «глазах» тоже что-то двигалось, но иначе – там шевелились мелкие отростки, похожие на копошащихся в падали червей. Алексий глядел на абаса и не чувствовал страха. Сложилось впечатление, что разговор начался задолго до того, как он пришёл в себя. Только из памяти удалили предыдущие минуты, часы. Быть может – дни?.. Они с абасом уже будто бы выяснили всё. Разругались, подрались, помирились, выпили на брудершафт, а теперь сидят без всякой необходимости произносить слова. Ночь стояла тихая и безветренная. В темноте не было видно ни неба, ни окружающего поляну леса. – Что это за место? – спросил Алексий, ощущая, насколько жутко распухли и обветрились губы. Чёрное существо продолжало шевелиться и меняться, но с места не сдвигалось. Ответ прозвучал будто бы от языков пламени. Или же слова возникли у Алексия в голове. – Нас не потревожат. В это место не приходят просто так. Здесь лежат камни-соста, вызывающие метель. Здесь можно встретить зайца с двумя головами. Или найти муравьиное масло, похожее на серебристую пену. Здесь можно обрести удачу или получить ответы. Но только девять ответов. Один из них я уже дал тебе. Значит, восемь… Алексий не знал, начинать ли ему с самого важного или же закончить этим. – Ты уйдешь в нижний мир? Раздался короткий ответ: – Скоро. – Расскажи, какой нижний мир на самом деле? Абас долго не отвечал, лишь смотрел своими глазами-пятнами, в которых шевелились отростки. – Земля одна. Но паук, птица и волк видят её по-разному. Если бы их попросили описать землю, каждый описал бы своё. Потому я не могу рассказать, как выглядит нижний мир и что там на самом деле. Здесь, в среднем мире, ты ничего из этого не поймёшь. Скажем так: люди всегда представляют иначе, как бы ни старались. – А в верхнем мире? – Иначе вдвойне… На рассвете ты сам пойдёшь наверх. Вот и посмотришь. – Я встречу свою мать, Туяну? – Да, но эти встречи не будут походить на предыдущие. Пламя понемногу угасало. Алексию показалось, что языки огня становятся слабее после каждого заданного вопроса. – Почему я не обезумил при встрече с тобой, как прочие? Почему не погиб? – Не погиб? – В голосе абаса прозвучало не то удивление, не то насмешка. – Потому что жизнь и смерть в тебе смешались. – Отчего я такой? – Я не знаю, отчего. Не встречал подобных. На востоке уже занималась заря. Появились очертания тёмных громадин, закрывающих половину неба. Алексий подумал, что с рассветом всё закончится. У него немного времени. – Зачем ты явился в этот мир? Зачем убивать и творить зло? – Посчитаем это за один вопрос, – отозвалось существо. – Ты знаешь, что людей убиваю не я. Они сами это делают. Зачем же я творю зло?.. Однажды шаман сахаларов семь дней камлал, чтобы вызвать меня и спросить об этом. На восьмой день я выглянул из потухшего очага и сказал ему: «У тебя есть кобылица, из двух сосков которой сочится молоко, но волк всё равно унесёт жеребёнка, которого она родит. Но благодаря этому родятся и вырастут волчата». Жизнь неминуемо связана со смертью. Они подгоняют друг друга. Пламя в костре померкло, сделалось призрачно-голубым. Алексий понял, что запутался в числе вопросов. Он хотел уточнить у абаса, но испугался, что и это посчитается за вопрос. Видимо, пора было спрашивать о главном. Призрачно-голубые язычки в костре почти угасли. Зато рассвет в полную силу выпирал из-за хребта. Алексий различил тропу, делящую лес по другую сторону поляны, ведущую куда-то вверх – туда, где на склоне стояли редкие дерева. Он понял: тропа предназначена ему. Идти по ней нужно сейчас, пока казаки не выдвинулись в путь. – Последний вопрос… – сказал он. – Однажды, много лет назад… случилась ужасная бойня. Всех моих родных убили. Тогда… во время бойни я увидел какой-то силуэт в лесу. Кажется, кто-то стоял в стороне и глядел, как убивают. Это ведь был ты? Абас вытянулся в полный рост и на шаг проскользнул вперёд к кострищу. Отростки-червяки в его глазах зашевелились сильнее. – Нет, – ответил он. – Тебе почудилось. Меня там не было. Причина того, что произошло – ты сам. Последний огонёк исчез, а следом за ним исчез и абас – он скользнул вперёд и словно провалился сквозь кострище в землю, а может быть, растворился в черноте, смешался с золой. Алексий сидел, точно пришибленный последним ответом. Рана в боку дала о себе знать. Она не болела, но словно оживала. Из неё что-то выходило – не кровь, а сама душа. Алексий ощущал себя печкой, внутренности которой продувала неправильная тяга – от трубы к отверзлой дверце. Казалось, ещё немного – и его вывернет наизнанку или разорвёт надвое. Собрав последние силы, он поднялся и двинулся по тропе. Уже когда шёл через лес, он понял, что не упадёт замертво. Жизненная сила, что вылетела сквозь дыру, скопилась около. То, что осталось внутри, и то, что покинуло тело, странным образом уравновешивалось. Алексий выбрался к склону, начал взбираться, минуя одно дерево за другим. Ногам с каждым шагом становилось легче ступать, будто он спускался, а не поднимался. И в голове прояснялось. Алексий знал, что казаки тоже вышли, но им уже не догнать… Он поднялся к последнему из стоящих на склоне деревьев – высокой и коренастой лиственнице. Дальше, где камни вытесняли почву, из земли выглядывали лишь низенькие ёлочки, кустарник да редкие побеги кедров, которым вряд ли суждено вырасти. Небо ровно наполовину осветлилось. Алексий обошёл лиственницу и увидел многочисленные зарубки на стволе. Поперечные зарубки предназначались для ног. Вертикальные по обеим сторонам ствола – для того, чтоб держаться руками. Он полез наверх. Добравшись до первой ветки, остановился и глянул на юг. Тункинская долина лежала, будто изъеденный молью полушубок – тёмно-зелёное полотно леса; пятнами – пашни, озёра, улусы… Место, где проходят границы империй, где русские соседствуют с иноземцами, а православие – с шаманизмом и ламской верой. Где самые старые горы взирают на самые молодые. А над этим – он сам, тоже состоящий из границ. Не русский и не тынгуз. Не шаман и не пресвитер. Никто, ничей… * * * Когда Черепанова известили, что вернувшиеся Вишня и Бахарь со вчера пьянствуют в кабаке, он самолично отправился к ним. Приказчик шёл по слободе, сжимал-разжимал кулаки, сгоняя чрезмерную злость. «Стёпке – в харю съездить, – думал он. – А по Егорке, кажись, мыши в тёмной стосковались». Злило то, что казаки, отправленные с важным делом, по возвращении в первую очередь не заглянули к нему. И следующим утром не заглянули – сидят, бражничают, как ни в чём ни бывало. Он застал их за столом. Стёпка спал, Егорка сидел с обезумевшим взглядом и пил перцовую. Он поведал Черепанову то, о чём впоследствии рассказывал дознавателю из Иркутска, а потом много лет повторял во время хмельных откровений. Егорка Бахарь божился, будто Раскосый – он же тункинский священник Алексий – уходя от преследования, взобрался на лиственницу, ступил на одну из её верхних ветвей, а дальше… стал взбираться по уходящей в небо лестнице, подобной тем, что тынгузы городят для подымания на лабаз. Потому и тело Алексия не обнаружили – он ушёл из этого мира воплоти в какую-то небесную дыру. – Место отыскать сможете? – спросил Черепанов. Егорка пьяно помотал головой. – Не знаю, командир. Путь очень уж странный выдался. Я даже цветок волшебный нашёл, о котором матушка рассказывала. Голубой такой, с корнем, как человеческая рука. Не верил в него, а там встретил, ей-бог. – Желание загадал? – со злой ехидцей спросил Черепанов. – Если загадывают, то не рассказывают никому, – серьёзно ответил Бахарь. – Но теперь уж исполнилось, потому расскажу. Загадал живым оттуда вернуться. Раскосый ведь после того, как мы его подстрелили, шёл ни живой, ни мёртвый. И нас за собою, понятно, тянул. Он выпил, затем осоловело оглядел приказчика. – Опусти обратно в Илим, командир. Шесть лет уже здесь годую. Отпусти! Черепанов поводил головой. – Трезвым обратное говорить будешь. – Да трезвый я! Рад бы, как Вишня, но даж перцовая не берёт. – Не берёт, так и не переводи добро… Дело к тому же недоделано. Тынгуза этого беглого, шаман который, отыскать нужно. Бахарь в испуге отстранился. Теперь он и вправду казался трезвым. – Нет, командир, плетью обуха не перешибёшь. Избавь меня по этим странным местам рыскать. Если даже священник через дырку на небо уполз, то чего от шаманов ждать?