Читаем Тунка онлайн бесплатно

Часть III Мунгальский след 1 Если кто-то из хонгодоров умирал, не оставив потомства, старики печально заключали: «погасший очаг». И клятва: «Пусть угаснет мой очаг!» была самой страшной клятвой. Туяна считала себя последней искоркой, продолжающей гореть, тогда как породивший её очаг затух. Собственно, имя её и обозначало «отблеск», «лучик» или «самое слабое сияние». Родители нарекли её так, словно предчувствуя свою раннюю гибель. Про предков Туяна знала немногое. Когда-то они жили в большой степи, далеко от зажатой в хребтах долины. Затем степь охватила война, и многие роды, не желая проливать кровь, переселились сюда. Переходы с каждым годом делались короче, возвращения на прежнюю стоянку более частыми. Так незаметно победила оседлость. Перегон скота на летний выпас да возвращение его обратно к зиме – это всё, что осталось от некогда великих кочевьев. Ещё одна искорка, отблеск минувшего. Прадеда Туяны звали Бахаком. Он был знаменитым бегунцом, победителем множества скачек. Его трофеями становились лошади соперников, бараны, сабли, драгоценные камни и котлы с тарасуном. Поговаривали, что и свою жену – прабабку Туяны – он тоже выиграл на скачках. Однажды Бахак состязался с самим ханом Адаем – не менее, чем он, знатным наездником. Заклад на тех скачках был велик, и, к несчастью, именно тогда прадед Туяны проиграл. Он готов был выплатить условленное, но хан вместо заклада увёл с собой его тринадцатилетнего сына. Сын обязан был прислуживать девять лет, однако не менее как через два года он ухитрился обрюхатить племянницу хана и навсегда исчез в степи. Рассвирепевший Адай с воинами нагрянул к Бахаку, и дело тогда едва не закончилось большой кровью… Много лет миновало с той поры, но одно осталось низменным – потомки Бахака отдавали первого ребёнка в семье потомкам Адая. Дети служили, пока сами не обзаводились семьёй и не рожали наследника – то есть нового прислужника. Туяна была последним отголоском этой древней договорённости. Очаг окончательно угасал. Родители умерли от принесённой русскими заразы. У отца не было братьев и сестёр. А мать происходила из рода уриган, все её близкие, если и остались, то проживали в степях за Хамарскими горами – поди отыщи. Туяна отвергала всех женихов, не в силах даже представить, что родившийся от этой связи ребёнок уйдёт прислуживать Писону. Пусть лучше она останется тем, кого называют барлаг . Ничего, обычай иметь рабов уходит в прошлое, русские его искореняют. К тому же Писон и сам когда-нибудь умрёт, а детей у него нет. Затем в её жизни появился Алексий. Они встречались наполовину тайно – не скрываясь, но и не выставляя свою союз напоказ. Алексий объяснял: будучи священником, он не может вступить в брак. К тому же Туяна – язычница, а принимать русскую веру ей запрещает Писон. Так продолжалось около двух лет. Туяна надеялась, что рождение ребёнка всё изменит. На такого наследника Писон не отважится претендовать. А если отважится, этого не дозволит Алексий и окружающие его люди. Однако живот от семени священника не рос – может, этому препятствовали русские боги, а может, духи Писона. Как-то раз она даже отправлялась к удаган – живущей в лесной глуши шаманке. В юрте шаманки висели онгоны – лоскуты материи, на которых красной краской изображались духи-женщины. Все духи-женщины походили друг на друга – огромные головы, стройные фигуры, тонкие, словно хвоинки, конечности, но назначение у каждой было разное. Первым делом шаманка обратилась к Дуде онгон, ведающей вопросами плодовитости. И не получила ответа. Промолчала и Иамаган ижин – «женщипа-мать», и Муруй эрхэ эзии – «искривленная, капризная баба», и прочие духи. Усайтан онгон передала один загадочный звук «ы-ы-ик». И лишь последний онгон, на который не возлагали особых надежд, вдруг заговорил. Ухэхэ бурууги – «онгон телят, обреченных на смерть», передала через шаманку: про потомство Туяны ей ничего неизвестно, зато она видит её любовника – мужчину, которому суждено живьём пройти по «шву небес». И это всё. Вернувшись домой, выждав из предосторожности несколько дней, Туяна поинтересовалась у Писона: что значит «шов небес»? Шаман пояснил: так называют Млечный Путь – след от молока, которое дочь солнца Манзан Гурмэ нацедила из собственной груди и выплеснула вслед своему внуку Абай Гэсэру . Писон спросил, где она такое услышала, и Туяна соврала: во сне. Со временем она смирилась с бездетностью, утешаясь тем, что ею обладает великий мужчина. Может, и она однажды пройдёт с ним по «шву небес» – что бы это ни означало? Каждый раз отправляясь в старый летник, который они с Алексием выбрали местом уединённых встреч, Туяна ощущала дрожащую в сердце тетиву. Это чувство настолько укоренилось в ней, что возникало при одних мыслях об Алексии. В такие моменты Туяну ничего не беспокоило и не страшило. И многоголовые мангысы и мангадхаи, и Гал Нурман с огненным глазом на макушке, и демон Ширем Мината с чугунным кнутом, и жёлтая собака Гуниг, – никто бы её не напугал. И пёстрый хищник Эрен гурехан, всасывающий огромным ртом целые стада, не навредил бы ей. Даже нападки бешеного касака, который однажды остриг ей волосы, Туяна переживала смиренно, предчувствуя, что скоро забудется в объятьях Алексия. Она замечала и перемены в Алексии. Обычно подверженный какой-то тоске, он при её появлении всё чаще улыбался и оживал – несмело, как оживает цветок могойн аман от первого лучика солнца. Какая-то живущая в нём боль на время отступала. Затем в остроге появился другой священник. Поначалу Туяна не придала этому значения. Но, когда священник наведался в гэр к Писону, она поняла: грядут большие перемены. На лице Писона отобразилась тревога, и Туяна понадеялась, что для неё эти перемены станут хорошими. Она предчувствовала, что священник явится снова. Вскоре так и произошло. На этот раз он захотел пообщаться с нею наедине. Долгий разговор на берегу шумящей Тунки и открывшееся во время этой беседы будущее сначала ввергли Туяну в отчаяние. Но после нескольких бессонных ночей она вдруг поняла, что может обернуть всё себе на пользу. Следующим утром она отправилась искать Алексия и застала его дома. – Вчера разговаривала с новым священником, – сказала она возлюбленному. – Он примет меня в вашу веру. Наденет мне на шею человек-крест. Алексий задумался. – А Писон? Он грозился, что не позволит тебя крестить. – Я его не боюсь. Мы с тобой будем вместе, и русская вера нас защитит. Ты знаешь, что священник скоро достроит большой храм? – Знаю. – Он хочет, чтобы после обряда купания я сошлась с бешеным касаком. В этом новом храме он нас об… – Обвенчает… – хмуро подсказал Алексий. – И ты согласилась? – Согласилась. Но сделаю по-своему. Пусть священник примет меня в веру, а вместо касака я обвенчаюсь с тобой. Мы всех обманем. Лицо Алексия сделалось сумрачным. Глубокие морщины легли меж бровей. – Это плохо закончится, Туяна. – Ты не рад? Ведь говорил, тебе нельзя обвенчаться из-за твоего сана. От сана ты отказался. Я пройду обряд купания и надену человек-крест. Препятствий больше не будет. Если ты говорил правду. Ты ведь говорил правду? Туяна ощутила, как что-то страшное и холодное подошло со спины. Алексий не хочет венчаться с ней? Придётся жить с бешенным касаком? Скорее она убьёт себя, чем так. Словно надеясь избавиться от подступающего несчастья, Туяна вцепилась в одежды Алексия и заговорила быстро-быстро. – Знай, что рабыни, служанки или сироты, доведённые до самоубийства, превращаются в злых духов! Они мстят своим обидчикам. И в первую очередь – прежним хозяевам. И я отомщу – сначала Писону, затем бешеному касаку… А ты? Неужели придётся мстить и тебе? Выслушав, Алексий крепко её обнял. Туяна всё ещё удерживала его за одежду, и теперь кулачки больно вдавливались ей в грудь. Вдруг она поняла, что Алексий плачет. – Что случилось? Почему не рад? – прошептала она. – Почему? Почему не хочешь венчаться со мной? – Конечно, рад, Туяна! Я очень рад. Просто… Да, мы обязательно обвенчаемся. Если Никодим не захочет это сделать, поедем в Иркутск и обвенчаемся там. – Я больше не буду принадлежать Писону? Только тебе? – Только мне. Его объятия грозили переломать ей кости, но Туяна не пыталась высвободиться, ощущая вместе с болью и радость. Она потёрлась щекой об мокрую щёку Алексия, и его хватка чуть ослабла. – Придёшь на обряд купания? Он опустил руки и отстранился. – Нет. Пусть проводят без меня. – Почему? Боишься, мой обман откроется раньше срока? Я вида не подам. Могу ласково смотреть на касака, если он будет. – Не потому. Мне неприятна эта часть ритуала. Всегда было неприятно. Не хочу видеть, как это делают с тобой. Туяна удивилась, ведь Алексий сам искупал многих людей. – Наверное, я просто боюсь воды, – с задумчивым видом объяснил он. – Когда-то давно я падал в реку. И… Порою мне кажется, что я утонул в тот день. Лучше было бы, если б я утонул. Шаман говорил: из водоворотов не возвращаются. А я вернулся. 2 Мужскими голосами прогремело: «Приди и вселися в ны, и очисти ны от всякой скверны…» – пение, обязательное пред началом всякого дела, призывание на труды благодати. И семеро прибывших из Иркутска рабочих приступили к возведению храма. Место для будущей церкви Никодим определил на холме, чуть ниже южной крепостной стены, в стороне от обывательских домов – так предписывалось главным образом для упреждения пожара. Слободские люди вызвались самостоятельно выкопать траншеи и ямы под фундамент. Они же доставили брёвна – пятьдесят дерев сырорастущего лесу. Лаврентию как выборному человеку прислали из Вознесенского монастыря «шнуровую тетрадь», в которую он записывал имена доброхотных дателей, а также запечатанный ящик, куда складывались пожертвования. С каждым днём сруб ширился и высился, обозначились главный четверик, алтарная пристройка и притвор. Готовился материал для кровли, лемех для бочки и главы. Приставленный к рабочей артели человек следил за соблюдением «достоинства и приличия в архитектуре», – нынешний архиерей относился к внешнему виду храма очень серьёзно. Раньше, помнил Никодим, по Сибири строили как вздумается; Синод ограничивался одним требованием: не возводить шатры. Теперь вот планы создают, действуют по ним. Сердцем Никодим радовался переменам. Он не жаждал надолго задерживаться приходским священником при Тунке. Но так было нужно, чтоб исполнить миссию. Исполнит – уедет с почётом. Уедет – храм останется после него. Единственное, что омрачало думы и чувства – вновь появившиеся в животе боли. Иногда жгучие, бриткие, как лезвие топора. Иногда ноющие, напоминающие ощущения сытости и голода одновременно. Вдобавок к болям – изжога и кислющая отрыжка. Никодим перебирал в памяти все средства, к которым когда-либо прибегал: мёд, пиво с яичным желтком, молоко с содою, мел, отвар полыни и корней одуванчика, припарки к брюху. Однажды обращался к целителю-голландцу, который кормил его тёртым жемчугом. В результате прекратились боли в голове, коленях, шее, но не исчезла «желудочная чахотка». Когда внешне будущий храм закончили и перешли к убранству, для разрисовки иконостаса прибыл богомаз Пётр – худенький и носастый мужичок, с седой клиновидной бородкой. Как-то он сказал наблюдающему за работой иеромонаху: – Шибко у тебя хворый вид, брат Никодим! Яйца куриные тебе доставляют? – Доставлять, доставляют, но толку мало. Ноет чрево, ничем не унять, проклятое. – А постное помогает? – Когда помогает, когда наоборот. Пётр усмехнулся и, не прерывая работы, добавил: – Был бы я преподобным Олимпием, я б тебя, как он, кистью врачевал! Такие слова, а тем более усмешка, Никодиму не понравилась. – Олимпий с кистью в руках представился, – напомнил он богомазу. – Ангел за него дописывал. И со святыми себя не ровняй. Никодим осмотрел намечающийся иконостас. Подумал: «Скоро сюда повесят химерную икону со Белым старцем, переодетым под Святителя. Церковь ведь решено освящать как Николаевскую». – Скажи мне, Пётр, что слышно из епархии? Владыка сам-то приедет? – Об этом не больше твоего знаю, – буркнул богомаз, недовольный, что его отвлекают. А когда Никодим пошёл к выходу, всё-таки с неохотой отложил кисть. – Погоди… В Синоде тоже кое-что знать хотят. Меня послали. Никодим остановился и проглотил возникший в горле удушливый ком. – Послали?.. За мной наблюдать? – К чему им ты? За делом твоим. Как оно спеет, итоги какие… Я не про церковь ведь, если не понимаешь. – Понимаю, про что… Ты за отчётом послан или помогать? Пётр усмехнулся и снова взялся за кисть, повернулся к иконостасу. – Судя по всему, брат Никодим, помощь тебе требуется. И изрядная. Но я буду веленое исполнять. Не хочу, чтоб шишки твои мне достались. Скажу так: ищи, что должен, и не мешкай. Я ненадолго тут, закончу и уеду. И хворь прогоняй, береги себя. – Постараюсь. Спасибо, что рассказал, брат Пётр. При случае отблагодарю тебя. Вздохнув, Пётр ответил: – Случая такого у тебя не будет, если миссию не закончишь. В начале июля, когда основные работы были выполнены, Никодим отправил в Вознесенский монастырь Феликса. Отправил с посланием, в котором указывал: «церковь по плану ныне устроена, приведена в совершенный порядок, и впоследствии не останется в опустении и небрежении, неприличном для святости храма». Вернулся диакон с ответной резолюцией: «освятить сию Николаевскую церковь в Тунке на новом присланном позднее антиминсе». Это означало, что лично епископ на освящение не прибудет. Антиминс – четырёхугольный алтарный плат, являющийся ещё и дозволением на совершение литургии, – освятят в кафедральном соборе вместе с платами для других возведённых храмов и разошлют. На словах Феликс передал, что освящение антиминсов пройдёт накануне Усекновения главы Иоанна Предтечи. «Усекновение главы! – с досадой подумал Никодим. – Это ж окончания лета ждать нужно. И ещё потом, пока антиминс доставят». Ждать ему надоело. И боли в животе будто подгоняли: успеешь ли дотянуть до результата, не загнёшься часом? Тут ещё этот Пётр выведывать прибыл, следовательно, терпение и на верхах иссякает… Никодим с грустью признавал, что миссия с поиском мунгальцев и их серебра не продвинулась и на пядь. Удалось, конечно, пробить некоторую щель в единстве тункинских обитателей – отодвинуть в сторонку Раскосого. Но сам в образовавшуюся щель пока не протиснулся. А пора бы. Поразмыслив, Никодим решил: нужно крестить братскую девку сейчас, не дожидаясь освящения храма. Егорка Бахарь ещё торопит, заладил: когда, когда?.. Крестить девку, опосля их в церкви обвенчать. А далее, глядишь, и Раскосый куда-нибудь исчезнет. Хотя на последнее надежды мало. Ещё только готовясь отправиться в Сибирь, Никодим уже изучил, как тут крестили братских. Началось всё сто лет назад, едва ли не с первопроходцами. Те попытки оказались малоуспешными. И не только из-за упрямства аборигенов. Противниками обращения в веру становились воеводы и крутившиеся около них чины, ведь после крещения братские освобождались от выплаты ясака, и это несло ущерб казне. Прежний архиерей вынудился подойти к миссионерскому делу серьёзней. К тому времени многие русские в Тунке сожительствовали с братскими, в супружеские отношения не вступали, делали с девками что заблагорассудится: продавали, в зернь проигрывали, сдавали в блудный наём, обзаводились целыми гаремами. Покойный ныне Кульчицкий приложил немало забот к устранению того распутства. Он обязал православных крестить своих баб и рождённых в сожительстве детей, следом – непременно венчаться в храме. Иначе грозил суровой епитимьей со штрафом и лишениями, вплоть до анафемы. Никодим, знавший, как наплевательски относятся в Сибири к разным приказам, был немало удивлён, что многие русские безоговорочно исполнили волю архиерея. Уважали в народе Иннокентия Кульчицкого. И, видимо, не зря – вон, диакон Павел, утверждает, будто мощи архиерея нетленны. Впрочем, недоделано всё, сыро. Крестили многих, освободили от ясака – они и рады, продолжают болванам кланяться. Двоеверие в Тунке сложилось, настоящее мерзкое двоеверие, за которое Господь не раз карал. Что творится – даже русские вслед ваалам пошли! Лаврентий докладывает, что бегают за советами к шаману. Видели бубен, на котором «личина» Угодника намалёвана. Ему, что ли, Никодиму, выправлять всё это? Какое-то время иеромонах перебирал в памяти историю израильтян, вступивших в связь с нечестивыми хананеями, вовлекшимися в идолопоклонство. Бог поразил всех бедствием и передал на восемь лет в рабство месопотамскому царю. Потом израильтяне, конечно, образумились, возопили об избавлении… Что же должно случиться в Тунке, чтоб православные одумались? Как ни размышлял Никодим, а казалось ему, что местное двоеверии неискоренимо, навечно. Следом вспомнились и слова Раскосого: «здесь, в долине, сталкиваются и смешиваются народы, обычаи, верования – и здесь Господь преподносит скрытые дары». Что он тогда имел в виду? Крещение братской девки Никодим запланировал на знаковый для всех день – Николино рождество. Оставшегося времени должно было хватить для наставительных бесед. Трижды он встречался с Туяной, ознакомил её с главными заповедями, попытался научить читать «Отче наш…». Девка внимала, хотя по-русски едва разумела и не могла связать двух слов. Кое-что ей, оказывается, объяснил Раскосый: значение распятия, о духе святом, о воскрешении из мёртвых. Туяна почитала Богородицу, правда, называя её по-поганому – Манзан Гурмэ. Местом крещения выбрали небольшое озеро на старице Иркута. Вода в нём была не столь ледяна, как в речках. В назначенный день, когда на берегу уже собрался народ, а Феликс закончил последние приготовления, Никодим спустился с холма и пошёл к месту. Палило солнце, и иеромонаху самому захотелось с головой окунуться в воду. Минуя улус, он заметил, что кто-то нагоняет его со стороны. Обернулся и увидел Алексия. – Захотел помочь с таинством? – спросил Никодим, останавливаясь. Алексий поводил головой. – Просить тебя хотел кое о чём. Да, думаю, напрасно это. – О чём просить? Что напрасно? Не понимаю. Алексей посмотрел на озерцо, у которого в ожидании стоял народ. – Не крести её, брат Никодим. – Не крестить? Да ты чего? Спасению души не рад? – А ты уверен, что души спасаешь? – Спасаю не я, а Господь. Алексий кивнул в сторону улуса. – Я ведь крестил иных, потом перестал. Они считают это знаком верности русскому царю, не более. В душе остаются прежними. – А ты сам? – спросил Никодим. Алексий не ответил. – Послушай себя, брат Алексий! Строительству церкви противишься, от сана легко готов отказаться. Теперь девку не крестить… Явно сатана ослепил тебя. К отступничеству движешься? Всё, люди меня ждут. Никодим поспешил к озеру. Среди собравшихся были Черепанов с Ванькой, Мисюра, староста Лаврентий и четыре бабы. Несколько братских стояли обособлено, наблюдали. Поздоровавшись со всеми, Никодим принял от Феликса кадило и неуклюже прошёлся с молитвами по песчаному берегу. Прежде чем перейти к оглашению, он заставил девку снять бусы и серьги, которые та на себя нацепила. Туяна смиренно исполняла веления, кивала головой когда нужно, отвечала с резким и забавным произношением: «отреклась», «верую». Потом вдруг окаменела – явился Егорка Бахарь. Казак встал рядом с Черепановым и, кажется, что-то себе под нос насвистывал. Дурное предчувствие заворочалось в груди Никодима. Наскоро прочитав молитву, он помазал девку елеем и повёл в озеро. Вода и тут показалась до ужаса холодной; зайдя по срамное место, Никодим уже не ощущал ступней. – Крещается раба божия Тамара! Во имя отца, – он погрузил девку с головой, вынул, – и сына, – снова окунул, – и святого духа, – третье погружение. Троекратный «аминь», после которого Феликс помог им выбраться на берег. Во время надевания распятия и облачения в белое новокрещеная стояла не шелохнувшись, а Никодима трясло от холода. Потерев себе плечи, он обратился к присутствующим: – Трудно продвигается православие по сибирским землям! Спасаем душу за душой, по одиночке. Трудно, но дух христианского озарения уже носится над шаманскою бездной и всеми её заблуждениями, медленно и незримо животворит её. Первосвятитель насадил, приемникам предоставлено поливать, а взращивает Господь. Да будет единое стадо и единый Пастырь! Торжественно, при всех, Лаврентий вручил братской девке полагаемое нынче при крещении: большой отрез ситца, кирпич китайского чая и полтора рубля. Сородичи Туяны, видно, только этого и дожидались – подошли ближе, приглядывались к подаркам, что-то обсуждали по-своему. А затем, потеряв к происходящему интерес, пошли в улус. Черепанов с Бахарем подошли к Никодиму. – Вижу, храм-то почти завершился, Никодим, – сказал приказчик. – Когда освящение? – Скоро, Андрюша. Как лето почиет, тогда и освятим. – Ниже церкви ещё что-то затеяли? – Дома для клира. Сначала я с Феликсом, а там поглядим. И ещё одну избу заложим. – Никодим поманил рукой крещёную: – Подойди-ка! Туяна встала слева от Никодима. Взгляд её был безропотно опущен. – Вот для них с Бахарем, – пояснил иеромонах. – Обговорили мы венчание скорое. А после этого православным изба полагается, правда, Егор? Бахарь не ответил, только жадно глянул на Туяну. – Слыхал, слыхал, – сказал Черепанов. – И как ты их надоумил? – Как… Про резоны Егора ты знаешь, давно на девку глаз положил. А она… Сколько же ей на потычках у шамана быть? Господь вызволил… Договорить Никодим не успел. Туяна внезапно выступила и с силой плюнула Егорке в харю, затем повернулась и преспокойно пошла в улус. 3 Четвёртый день над долиной висел пьянящий жар. Редкое дуновение ветра – всё равно что взмах веника в бане. Живое – летающее ли, ползающее ли – всё попряталось. Даже комарьё на болотах сгинуло. Двигаясь под раскалённым солнцем, Алексий вспомнил колдуна из мунгальских степей, умеющего свистом вызывать ветер, а плевками – дождь. Сродники говорили колдуну: был бы умнее, ходил бы туда, где засуха, и за плату проливал дождь. Тот отвечал, что при первой же корысти его дар исчезнет – таково условие. Много Алексий повидал колдунов и шаманов за последний год. Однажды отправился с отрядом Иволгина к урянхайцам, чтоб встретиться с мальчишкой, умеющим видеть глазами летящих птиц. Встретился, поговорил. Но в том, что надо, мальчишка не помог. Отойдя от петляющей меж холмами Тунки, Алексий двинулся на север по лесу. Неприметная тропа к летнику была проторена двумя людьми – им и Туяной. Другие сюда не ходили. В те времена, когда отец Туяны построил летник, соболи и рыси едва ли не внутрь запрыгивали. Теперь же зверь перебрался к горам, сторонясь людей, ширившихся пашен и пастбищ. И охотники уходят дальше. Алексий подумал, что и эта тропа вскоре зарастёт – после того как закончатся их уединённые встречи с Туяной. Он повезёт девушку венчаться в Иркутск, а после будут жить вместе. Можно, конечно, испросить Никодима обвенчать их в Тунке, но вряд ли Никодим снизойдёт. Да и церковь ещё не готова. Тропа вела между ёлками, под которыми сине-зелёными кругами пестрел лишайник – словно ведьма выплёскивала туда варево. От многодневной жары лишайник иссох и полопался, как краска на старых иконах. Иглы на елях пожелтели. Едва ли не до сахарного сияния выбелились стволы и сучья валежника на склоне. Дойдя до поляны, Алексий остановился. Летник располагался между двух сосен, укрытый от пекла ветвями. Дверь была приоткрыта. – Туяна, ты пришла? – негромко спросил Алексий. Внутри летника что-то брякнуло, зашуршало. Алексий подошёл к двери и заглянул внутрь. – Туяна… Вдруг кто-то подскочивший сзади с силой толкнул в спину. Алексий залетел внутрь, упал, ударился лбом обо что-то твёрдое. Перед глазами завертелось, мысли померкли… Потом его поставили на колени, руки заломили за спину, начали связывать. Алексий попытался сопротивляться, но его с силой ткнули головою в бревенчатый угол. Пришёл в себя он, сидя на полатях. Судя по всему, в лицо только что плеснули водой, она стекала с бороды на грудь. Алексий хотел утереться, но руки за спиной оказались связаны. Пошевелив кистями, он ощутил небольшую слабину в путах, но не такую, чтоб можно было освободиться. – Здравствуй, Раскосый! Очухался? Перед нем стоял братский охотник Зорголка – лицо смуглое, обветренное, с чёрными взлохмаченными волосами. Правый зрачок сидел в глазу криво и был чуточку больше левого. Позади Зорголки находился его неизменный спутник Тохум, он замер с выражением настороженности в прищуренных глазах. Алексий потряс головою, как лошадь, стряхнул влагу с лица. Фыркнул для вящего сходства. – Чего связали меня, Зорголка? Спутали с кем-то? Охотник широко улыбнулся. Его редкие коричневые зубы походили на кедровые орешки. – Не спутали. Связали, чтоб не убежал. – Так я и не убегу. – Не верим тебе. Врёшь без выпрягу. – Вру? Я? Зорголка толкнул в грудь, и Алексий откинулся спиною на стену. Охотники уселись за столик, где у них стояли кружки и початая бутыль с тарасуном. Пока они разливали и пили, Алексий огляделся. Задвижка на окне и дверь были открыты, через них проникали полосы дневного света. Ещё одна полоска, яркая и тоненькая, била из дырки в кровле. Слева от порога стояли заплечные мешки. Небольшая иконка, некогда висевшая напротив входа, теперь валялась на полу задником кверху. Алексий подумал: «Кажется, чего-то недостаёт… Точно – у Зорголки и Тохума нет луков». – Вы не на охоту? – спросил он. Братские молча переглянулись, снова выпили. – Кого надо уже словили, – развязно сказал Тохум. – А ты лучше молчи, не мешай людям думать. – Нашли место, где думать! И пить в такую жару… Зорголка вскочил, подошёл к полатям и с размаху двинул Алексию кулаком в зубы. – Говорят, русский бог за тебя больше не заступается? Вижу, что так. Он вернулся за стол и жестом указал Тохуму налить тарасун в кружки. Алексий сидел у стены и сглатывал наполняющую рот кровь. «Что с ними сделалось? – недоумевал он. – Сидят, осатаневшие, ждут чего-то. Неужели Туяну?» – Слышь, Тохум! – позвал он. – Ты хоть ответь, почему взъелись на меня? Я ведь твоего брата крестил. Тебе не раз помогал. – Ты крестил, – угрюмо подтвердил Тохум. – Потом его на русской тюремной женщине поженили. Знаешь, почему на тюремной? Потому что обычные за нас не идут. Либо вдовы, либо тюремные. Их нарочно в Иркутск привозят, чтоб за наших выдавать. А они… – Он плеснул себе тарасуна, выпил и замолчал. – Что они? – Моему брату с тюремной подарков надарили. Этот, как его… крестный отец, торговец русский, подарил коня даже. Только через двадцать дней тюремная обокрала моего брата и на коне ускакала. Поймали её потом, обратно привели, но брат мой отказался от неё. И не только он, многие отказываются от тюремных. – Тохум усмехнулся. – Вот я бы не отказался. Если б меня женщина обворовала, я бы её назад принял, а потом убил. В последнем не приходилось сомневаться. Тохум славился жадностью и суровым охотничьим нравом. – При чём же тут я? – удивился Алексий. – Вера ваша виновата. Она нашу жизнь портит. – Мою не испортила, скорее наоборот. Зорголка за столом рассмеялся. – Твоя жизнь кончилась почти, а ты, Раскосый, ею хвастаешься, нас убеждаешь. Алексий снова подумал про Туяну. Надо поддерживать разговор, чтоб она, подходя, услышала и насторожилась. Пускай уж лучше его бьют, чем сидеть в безмолвии. – Давай вот как сделаем, – сказал Зорголка. – Если ты сейчас Тохума переубедишь… Если обратишь в свою веру, мы тебя не тронем. Начинай! Время у тебя, пока тарасун не закончился. Допьем – убьём тебя. Алексий, ничего не понимая, глядел на охотников. Всё какая-то шутка, пьяная забава? Разбитый в кровь рот, связанные за спиной руки и хмурые лица охотников указывали, что нет. Он вспомнил, как два года назад крестил несколько человек. Тогда и Тохум едва не принял православие. Позже выяснилось, что в ночь перед крещением братские отправились к шаману, до утра камлали, выпрашивали духов показать русского бога, ещё что-то… И почти все колеблющиеся отказались. «Может, напьются и лягут без чувств? – подумал Алексий. – Пока они проспятся, можно выпутать руки. Или пришедшая Туяна освободит. Кстати, почему её нет?» Братские выпили, выразительно посмотрели на полупустую бутыль. – Ну так что, Раскосый? – спросил Зорголка. – Срок заканчивается. И нам скучно. Будешь обращать или нет? – Не священник я более, – ответил Алексий. – Креститься или не креститься – сами решайте. – Ну и что, что не священник? Крест носить не перестал. Убьём ведь тебя, Раскосый, не пугаем – убьём! – На всё воля божья. Тохум полез в висящий на шее мешочек с амулетами, выложил на стол какую-то скомканную бумажку. – Вот, – сказал он. – Один ваш священник попадался. Языка нашего не знал, просто оставил это и дальше поехал. «Символ веры», – догадался Алексий. Многие безалаберные миссионеры вручали текст некрещённым и тем ограничивались. – Брат мой знал, что здесь написано, – пояснил Тохум. – А мне всё равно, может, действует заклинание, а может, нет. Скажи, Раскосый, будешь меня убеждать? Алексий покачал головой. – Пьяные вы уже. А за убеждениями к Никодиму идите. Зорголка посмотрел на него совсем мрачно: – Если своей жизни не жалко, мы вместо тебя Туяну убьём. Не обратишь Тохума – убьём ее. – При чём здесь Туяна? – Она тоже человек-крест на грудь повесила. – Сегодня она не придёт. Охотники, взглянув друг на друга, рассмеялись. Снова разлили тарасун, выпили. Жидкости в бутыли осталось меньше половины. – Ну, начинай! – крикнул Зорголка. – Скоро поздно будет. Алексий взглянул на полуприкрытую дверь, на оконце. Что им сказать? Соблазнить подарками, отменой ясака, должностью хорошей – как делают миссионеры? Тохума это разозлит, у него другой пример – брат, лишившийся всего после крещения и венчания. – Русский бог защищает принявших веру, – сказал он. – Господь спасение и защита для верующих… – Снова врёшь! – выпалил Зорголка. – Тебя он не спас. А защита какая? Вы со своими, кто крестится иначе, расправляетесь. А все в одного бога верите. – Крещеные чужими в улусе становятся, – добавил Тохум. – Засул недоволен, когда они вместе со всеми живут. – Ваш засул скоро сам крестится. – Когда крестится, тогда и мы подумаем, – сказал Зорголка. – Что вам надо от меня? – устало произнёс Алексий. – Наденете крест – пить меньше станете. Разум свой и души сохраните. Такой довод устроит? Наполнив кружки, охотники выпили. Зорголка грузно поднялся из-за стола, вынул нож и подошёл к Алексию. – Крещёного если убить, он воскреснет, как ваш бог? Ты воскреснешь? Туяна воскреснет? Алексий промолчал. Он подумал: «Лучше б убили сейчас, пока Туяна не пришла». – Много лжи! Много! – пьяно говорил Зорголка. – Из мёртвых вставать обещают – не встают. Обещают дурное не делать – делают. Воруют, убивают, врут – потом рассказывают священнику, забывают и снова начинают воровать, убивать, врать. Говорят, что верят, – сами не верят. К чему нам всё это? Чем лучше наших богов? С размаху он ударил Алексия кулаком по носу, затем схватил за одежду, подтянул к себе. – Слышал, обещаете врагов любить и всё им прощать. Мне всё простишь? – Не враг ты мне, Зорголка, – пробормотал Алексий, булькая стекающей в рот кровью. И по-русски добавил: – Господь простит. – Это тоже простишь? – кричал Зорголка, тряся за одежду. – Если простишь – отпущу! Он скинул Алексия с полатей на пол. Рывком перевернул. – Ну, простишь это?! Будто сухарь застрял у Алексия в горле… Под полатями на правом боку, нелепо подвернув за спину руки, лежала Туяна. Лицо – восковое, с наполовину прикрытыми глазами и ртом. На животе – тёмное пропитавшее одежду пятно. Туяна была мертва. Несколько мгновений Алексий в ужасе глядел на неё, затем его окатил такой гнев, что забылось всё: кто он и где находится. В ярости извиваясь, он лягался, хрипел, намеревался разорвать путы, но верёвки не поддавались. – Будьте прокляты! – шипел он на русском. – Отправляйтесь к своему дьяволу! Всех убью! – Вот! – сказал Зорголка. – Прощать и любить врагов не умеешь. Всё обман! Он два раза пнул Алексия по спине, следом в висок. Ненадолго пришло забытьё. Алексий лежал, ничего не соображая, потом его привёл в чувства стелящийся понизу дым. Зорголка и Тохум поджигали летник. Алексий попытался высвободить руки из верёвки – не вышло. Он перекатился под полати, оказавшись спиной к мёртвой Туяне. Чуть спустился, вихляя задом, и нащупал на поясе ножны из трубчатой кости. Вынул нож, повертел в пальцах холодное лезвие, подстроил его под верёвку на запястьях. Летник наполнялся дымом, который копился под потолком, в углах, тянулся в приоткрытое окно. Вдруг дверь распахнулась, и внутрь зашёл Тохум. Пригибаясь и отмахиваясь от дыма, он заглянул под полати. – Куда спрятался, Раскосый? Это не спасёт. Тохум схватил Алексия за одежду, подтянул к себе, затем начал расстёгивать на нём пояс с посеребрённой пряжкой. – Тебе уже не понадобится. Алексий разрезал одну из верёвок, но руки почему-то не освобождались. – Тохум! – раздалось снаружи. – Где ты там? Всё горит. – Сейчас, – отозвался Тохум, – забыл кое-что. Сняв с Алексия пояс, он потянулся к Туяне, сорвал серьги, нагрудное украшение с колокольчиками, полез ещё дальше – наверное, чтоб проверить колечки на пальцах. Путы наконец ослабли. Высвободив руки, Алексий схватил нож. Когда Тохум вставал с награбленным, Алексий приподнялся и вонзил ему лезвие в шею у основания черепа – так, как кочевники убивают скотину, чтоб не успела напугаться. Нож Туяны – длинный и узкий – словно для этого и был предназначен. Тохум не успел ни напугаться, ни вскрикнуть. Он упал замертво с зажатой в руке добычей. Летник наполнился дымом и жаром. Огонь заглядывал в щели, с шумом поднимался к кровле. Алексий на четвереньках добрался до выхода, там встал и с ножом в руках проскочил в пылающий проём. По сравнению с удушливой горячкой летника снаружи оказалось прохладнее, хотя совсем недавно было наоборот. До колоты в глазах сияло солнце, синел небосклон. Покачиваясь, Алексий отошёл от горящего летника и огляделся. Зорголка стоял в нескольких шагах от него – рот приоткрыт в изумлении, правая рука будто сама по себе тянется к ножнам. – Не прощу, говоришь? – сказал ему Алексий. – Убью, покаюсь, а потом прощу. Едва стоя на ногах – один от усталости и побоев, второй от выпитого тарасуна – они направляли друг на друга ножи. Пока противоборствовали не люди, а стоящие за ними силы. За охотником – страх, животное желание спастись. За пресвитером – чёрная злоба, жажда мести и полное безразличие к дальнейшей судьбе. Последняя сила одержала верх: Зорголка медленно попятился, затем, поняв, что на него не станут бросаться, повернулся и побежал в лес. Он шатался, несколько раз падал, ронял и подбирал нож, пока наконец не скрылся в зарослях. Алексий глядел ему в след. Казалось, если отступит ярость, тут же окончится и жизнь. Ярость – последнее, что удерживало на ногах, на земле, в этом мире. Позади жарко пылал летник, и так же пылко и шумно жгло сердце, голову, словно огонь уже перекинулся туда. В какое-то мгновение он подумал: не вернуться ли к Туяне? Но воли хватило лишь на то, чтоб отбросить нож, сделать два шага и самому упасть на землю. 4 Зорголку поймали спустя три дня. Сначала дозорный отряд обнаружил его стоянку поблизости от Мондинского маяка, а через час настигли и самого беглеца, намеревающегося удрать в Халху. Преизрядно побитого, крепко связанного, его доставили в острог. Первым делом, получив плетей, Зорголка признался, что на злодеяние был подговорён шаманом Писоном. И не просто подговорён – получил за это четыре серебряных лана, о которых его подельник Тохум не знал. Казаки приволокли из улуса Писона. В юрте у него отыскали другие китайские ланы – такие же, что и у Зорголки. Поскольку Писон отпирался и врал, путь ему наметился один – на дыбу, и Черепанов обещал об этом лично позаботиться. Вся эта история – убиение принявшей православие девки, чудесное спасение Раскосого и причастность шамана, – сильно взволновала Никодима. Не о том ли было дурное предчувствие во время крещения? Не о том ли догадывался Алексий, когда отговаривал от обряда? Вместе с тем Никодим понимал: любые перемены можно обратить во благо. Они ведь с Писоном не договорили. Теперь хорошая возможность разговор продолжить. Отправившись в казачью управу, он испросил у Черепанова дозволения на допрос Писона. – Тебе на кой? – нахмурился приказчик. – Бахарь туда рвётся, едва его сдерживаю, к порядку призываю. Теперь ты… Узнает Егорка – снова канючить начнёт, не отвяжешься. – Егорка – понятно, душу отвести хочет. А меня и порядок, и закон касаются. Православную убили. Первую, что я крестил. А за что убили? Не за принятие ли веры? Черепанов пожал плечами. – Писон её за батрачку держал. Вот и наказал, что ускользает. – Одно другого не исключает. Вижу в этом, Андрюша, ярое сопротивление язычества. Значит, дело церковное. Ты не переживай, никто лучше меня таким не занимается. – Пытать тоже сам будешь? – усмехнулся Черепанов. – Если надо – буду. Уж приходилось… Приказчик поднялся из-за стола и подошёл к оконцу. Медные пуговицы на его кафтане подожглись золотом. – Нам много-то не надо. Только «да» по обвинению Зорголки услышать… Ну, сходи, пообщайся, пока он говорить может. – Черепанов крикнул в приоткрытую дверь: – Ванька, блоха полосатая! Передай караульным, чтоб отца Никодима к Писону допускали. Слышишь? Пыточную устроили в казёнке около кухни. Стёпка Вишня собственноручно смастерил дыбу из двух перекладин, верёвок, кожаных ремней и колеса от телеги. Когда иеромонах вошёл, шаман полулежал на соломе и, кажется, дремал. Он был оголён до пояса, только в портках. Никодим пристроил зад на нижнюю перекладину дыбы, рядом с намотанной верёвкой. – Здравствуй, Писон! Я обещал, что спрос с тебя будет? Обещал, что спину подпортят? Тебе, а не духам твоим. Ты не верил. Шаман открыл глаза, присел. – Не рад меня видеть? – спросил Никодим. – Да, радоваться тут нечему. Проступок твой по моей части. Ты против православия прёшь, крещёных убиваешь. За это сильнее карают. – Не убивал её, – сипло отозвался Писон. – Все знают, что убивал. И на небесах знают, потому я тут и оказался – тебя, демона, разоблачить. То, что ты всё руками Зорголки и Тохума совершил – ещё хуже. Дьявол тоже через посредников действует. Подумать, так ты не только девку жизни лишил, но и души сгубил, двоих на грех подтолкнул. Зорголка свою спасти ещё сможет. Креститься ему предложу, покаяться. Писон презрительно фыркнул, посмотрел мимо Никодима на бревенчатую стену. – А тебе такое предложение, – продолжал Никодим. – Если на вопросы честно ответствовать будешь, под свою власть тебя возьму. Пыток избежишь, от рук казаков ускользнёшь. Согласен? – О чём вопросы? – О том, о чём в прошлый раз недоговорили. Много тайн в долине… Про стойбище мунгальское, например. И снова Никодим заметил, как во взгляде шамана появился страх. – Ничего об этом я не знаю, – отозвался Писон, помедлив. – Знаешь! Тогда в юрте ясно дал понять, что знаешь, только духи не дозволяют. Я дважды повторять не буду! – Ты всегда повторяешься, – ухмыльнулся шаман. Никодим оглядел его лицо с распущенными чёрными волосами, с большими восточными глазами, с бородавками, усеявшими лоб и переносицу. Что за смесь чувств угнездилась в этой башке? Неужто и вправду шестеро духов в шамана влезают? – Видно, разговор этот преждевременный, – вслух признал иеромонах. – Что ж, поговорим опосля мучений. Спустя полчаса приступили к пыткам. Перво-наперво вздёрнули Писона на вывернутых руках. К всеобщему удивлению, он не кричал и даже не взмок – просто висел с отрешённым видом, с чуть закатившимися глазами. «Впадает в шаманскую оторопь», – заключил Вишня и прибавил к виске отягощение – бревно, краем уложенное на верёвку между связанных ног. Провисев около трёх минут, шаман не издал и звука, хотя вроде и находился при памяти. Ему сделали положенную передышку и опять подвесили, на этот раз прибавив плеть. Но и это не развязало Писону язык. Через час всё повторилось, и снова без результата. Ближе к вечеру Черепанов, Никодим и Стёпка Вишня утомлённые и озадаченные сидели в казачьей управе, пили чай с пряниками. – Слышал я, будто такое с колдунами бывает, – проговорил иеромонах, – но сталкиваюсь впервые. Даже удивительно, что раньше Писона не распознал. За хвастуна и обманщика принял. Хватку потерял, дьявола не чую. А раз Писон умеет такое, значит, стоят за ним дьявольские силы, стоят. – Очевидно, и тлеющий веник не возымеет, – предположил Черепанов. – Попытаемся, конечно, но, если Писон под пытками не откроется, придётся признать, что Зорголка его оговорил. – Будем пытать Зорголку? – обрадовался Вишня. – А тебе не терпится его на дыбе посмотреть? Чего Зорголку пытать? Он любое без пытки подтвердит. Надо будет сказать, что оклеветал – скажет и это. Терять ему нечего. Никодим покачал головою. – Шептунам и ведьмам, что не признают вины под пытками, помогает дьявол. Он делает их нечувствительными к боли, и в этом – новое доказательство. – Мы же Писону не сношение с дьяволом в вину ставим, – возразил Черепанов. – В подстрекательстве не признается, значит, отпустим. Лучше подумай, Никодим, как дьявола перехитрить. «Кто же его перехитрит? – подумал иеромонах. – Архимандрит Пигасий, возможно, и смог бы, но не я». Тут Никодиму закралось странное чувство, будто рядом кого-то недостаёт. Того, кто непременно должен участвовать во всём этом. Раскосого – вот кого! – А где Алексий? – спросил он Черепанова. – Давно его не вижу. Горюет? – В кружку с зельем который день глядит. Обезумел почти. Вчера Мисюру слегка побил, который у него штоф отнять пытался. Сходил бы хоть ты до него, утешил по-христиански. «Утешил! – подумал Никодим. – Меня самого кто утешит? Месяцами тут интриги строю, ничего добиться не могу». – Схожу, – ответил он. – Как раз об этом помышляю. Когда солнце опустилось за Тункинские гольцы, осветив на прощанье их гребни, Никодим велел Феликсу прихватить фонарь и последовать вместе с собой к дому низвергнутого пресвитера. По пути иеромонах размышлял: если Алексий отговаривал его от крещения девки, значит, предполагал о печальном исходе. Вероятно, от Писона истекали чёткие угрозы. Возможно, какая-то договорённость меж ними была: скажем, шаман позволяет встречаться со своей батрачкой, но не позволяет её увести. Поведает ли Алексий про это? Пока что пресвитер – самый скверный ответчик в Тунке: либо молчит, либо загадками говорит, либо издевается. Добиться его откровения – всё равно что разговорить булыжник. Но сейчас у Алексия на Писона такой громадный зуб, что поможет разомкнуться устам. Они дошли до покосившийся избушки пресвитера. Попросив Феликса дожидаться снаружи, Никодим постучал в дверь. Ответа он не услышал, потому открыл её и, пригнувшись под низкой притолокой, ступил внутрь. В избе было пыльно и затхло, несло старыми вениками, прокисшим шкурьём. Повсюду стояли берестяные короба, по стенам на крючках висели какие-то тюки, мешочки. «Будто вчера из чума перебрался, да всё барахло приволок», – подумал Никодим. Он разглядел грубо сколоченный топчан. Рогозница на нём была сбита в единый ком, тут же лежала худая подушка с торчащей из дыр соломой. В левом углу избы – печка. Справа – стол с посудой, пустой бутылью и горсткой сухарей. Стояла плошка с плавающем в жиру горящим фитилём. Алексий сидел за столом на лавке. Он дремал, откинувшись к стене. Благородство византийского патриарха утратилось с его лица. Борода взлохматилась, пробор, когда-то опрятно деливший волосы, ныне нарушился. Кожа приобрела покойницкий оттенок, который не прогонялся даже тёплым светом жирника. Сейчас перед Никодимом сидел не пресвитер, а растрёпанный и пьяный ясачный мужик, зачем-то напяливший подрясник. Иеромонах отыскал взглядом табурет, подошёл и уселся. – Эй, Алексий! Разумеешь? Слышать и говорить можешь? – А надо? – отозвался Алексий, не открывая глаз. – О, говоришь! Боялся, что не добужусь. Над правой бровью Алексий примостился комар, не спеша насосался крови и, отлепившись, грузно улетел к потолку. Пресвитер даже не пытался его прогнать, сидел недвижимым. – Тревожатся уже за тебя. Разум, дескать, пропил. Алексий медленно поводил головою. – Чуть разума осталось. Ещё немного – и вышибу его. Кому он тут нужен, разум? – Душу хотя б пожалей. Сгинешь, а пьяницы Царствия Божьего не наследуют. – Ной праведником был, а испивал вина и голым спал… – пробормотал Алексий. Он открыл глаза и встал из-за стола. Неуклюже сходил в угол, принёс оттуда бутыль с перцовой. Садясь, спросил: – Чего пожаловал, Никодим? Увещевать меня от хмельного? Завтра приходи. Жив буду – поговорим. – Тохум и Зорголка тоже пьянствовали, – заметил Никодим. – Не уподобляйся малодушным. Алексий пристально взглянул на него. На мгновенье иеромонах даже испугался: не бросятся ли на него сейчас с кулаками, как на Мисюру? – Тохум и Зорголка – малодушные… – проговорил Алексий. – Считаешь в этом всё дело? – Ну дело не только в них. Писон – главный зачинщик, как ты знаешь. Алексий налил из бутыли в деревянную кружку с отломленной ручкой. Выпил, шумно занюхал сухарём. – Я знаю лишь то, что ты, Никодим, опять допытываться пришёл, – сказал он. – Только этим и занимаешься – допытываешься того, чего знать не должен. – Тебе ли судить, что я должен? А пришёл я и вправду по беспокойству. Приказчик ещё попросил. Говорю же: тревожатся за тебя. – И ты самый первый! – усмехнулся Алексий. – Давай так: выпьешь со мной – поговорим. А нет – убирайся. – Ишь ты, встали кошки вдыбёшки!.. К греху-то меня не склоняй. – Из-за греха и слабости только я пить буду. – Алексий наполнил кружку себе и Никодиму. – А ты по причине недуга своего выпей. Желудок ведь мучает? Вспомни, апостол Павел советовал Тимофею пить вино ради желудка. – То вино с водою, а то дрянь твоя перцовая. – А ты испробуй. Никодим вздохнул. Мелькнула мысль: «Почему бы не выпить, раз таков путь к откровенности Раскосого? Утром поди не забудет о чём выведал…» Подавив искушение, он сказал: – Досадно, если Писон ответа избегнет. В смерти несчастной девы он не меньше Зорголки виновен. А то и сильнее. Хочешь с такой несправедливостью мириться? Жить с этим? Алексий опустошил свою кружку. – Может, я с ним собственноручно расправиться хочу? – проговорил он, утираясь. – Душу извредишь и в железа попадешь. – Снова душу… Нет у меня никакой души и не было никогда. Лишь дупло какое-то непонятное, где Бог и Харги договариваются между собой. Никодим ощутил пробежавший по спине холодок. Он вспомнил, что снаружи его дожидается Феликс, и немного успокоился. – Что говоришь такое? Какой ещё Харги? – Дьявол, по-вашему. – Алексий потянулся к предназначенной Никодиму кружке, опустошил и её. – Что ты хочешь от меня? Зачем пришёл? Придвинув табурет поближе, Никодим положил руки на стол. – Ты меня от крещения предостерегал. Каюсь, не выслушал тогда. Писон заранее грозился, что расправится с ней? Так? Алексий провёл подбородком от плеча к плечу. – Дело не в Писоне было, а во мне. Сущность моя такова – губить ближайших. Вот я и держусь подальше. Мне бы по-хорошему с Туяной расстаться навсегда, а я… венчание ей обещал. Понадеялся, что обойдётся как-то… Не обошлось. – Винить себя – обычное дело. Молись и не поддавайся этому. Подумай лучше, как Писона на чистую воду вывести. Он ведь своей вины под пытками не признаёт. В одурь шаманскую впадает – и боли не чувствует. Какое-то время Алексий сидел, опустив голову. Никодим не мог понять: раздумье это или бражные пары окончательно помутили разум? – Шаманская одурь… – наконец проговорил Алексий. – Он камлал перед пытками? – Кто б ему позволил. – Стало быть, чем-то плотским пользуется, куда «тело боли» переселить. – Как это понимать? – Ну как… от боли так шаманы прячутся. У одних дерево есть. Шаманское дерево – его трудно найти, но, если нашёл – сруби, и делу конец. Другие, посильнее которые, – ещё хуже – в зверя живого ныряют. Но обыкновенно «тело боли» переселяют в идола, куклу, возможно, в человечка рисованного. – Вот оно как… Куда прячется Писон, кому-нибудь ведомо? – О таком не рассказывают. Туяна, быть может, и знала. В шаманских делах помогала ему. Снаружи пошёл дождь, капли тихо забарабанили по кровле. Алексий снова налил себе перцовой. – Оставил бы ты это место, Никодим. – Дом твой? – Тунку. Долину. Острог. – Снова предупреждаешь? Или пугаешь? Пресвитер не ответил – пожал плечами, затем выпил, с хрустом сожрал сухарь. – Из острога мне уезжать рано – в церкви новой ещё послужу, – сказал Никодим и встал с табурета. – А тебя оставлю. Спивайся, если хочешь. Губи душу. Когда он вышел, уже стемнело. Диакон прятался от дождя под ветвями растущей у порога берёзы. – Вот что, Феликс, – сказал ему Никодим. – Проводишь меня – спустись до улуса. Наведайся в дом шамана, в конуру его языческую. Знаешь, что отыскать нужно? Куклу, истукана, изображение человеческое – рисованное или ещё какое. Найди и притащи мне. Если не отыщется – дело плохо. 5 Идол нашёлся. Феликс обнаружил его в земляном тайнике под шкурами и лиственничными плашками после того, как перевернул всё в шаманском жилище. Идол был деревянный, размером с палено. С брезгливостью и любопытством Никодим разглядывал грубо вырезанный лик: две горизонтальные щели – глаза, одна – рот, меж ними протянут длинный и чуть расширяющийся книзу нос, похожий на поникший срамной уд. Сверху на идола была нахлобучена шапка из белого конского волоса. Туловище без рук и ног испещряли тёмные угловатые узоры. Снизу в несколько витков была намотана засаленная тряпка. Отдельно диакон притащил кафтанчик из ровдуги, украшенный разноцветными лентами – одежда эта, судя по размеру, предназначалась идолу. Никодим помнил: скоро шаману предстоит выдержать заключительные пытки. Потому рано утром он без отлагательств завернул истукана в мешок, сунул под мышку и направился в пыточную. Писон спал, уткнувшись лицом в солому. Оказалось, россыпь бородавок украшала не только его лоб и переносицу, но обширно раскинулась по плечам и шее. Портки были приспущены, постыдно оголяя верх ягодиц. Смуглую кожу на спине полосовали свежие следы от плети, которые напомнили Никодиму узоры на теле истукана. Он даже сдержал искушение взглянуть: не прибавилось ли отметин на деревяшке? Усевшись, как и вчера, на нижнюю перекладину дыбы, иеромонах положил мешок с идолом к своим ногам. – Очнись, Писон! Разговор будем продолжать. Шаман повернулся к Никодиму лицом, присел. Выглядел он измождённо: отрешённый взгляд, нижняя губа набухла и обвисла, как у карпа. На правой скуле вздулся большой жёлтый бугор, отчего лицо выглядело перекошенным, а реденькая бородка, казалась, росла не там, где положено. Осмотрев иеромонаха, шаман сказал что-то на своём – выругался, не иначе. – Злобствуй, злобствуй, – усмехнулся Никодим. – Скоро хлопцы придут, продолжат не тебе заплечное мастерство оттачивать. Ты бы, дурень, раньше свою батрачку убивал – может статься, и не висел бы на дыбе. Теперь же отвечаешь не за смерть братской девки Туяны, а за убиение православной Тамары. Господи, сотвори рабе твоей вечную память!.. Повезло грешной душе, к Христу в рай отправилась. Без причастия и исповеди – мученической смертью вознеслась. – Не убивал её, – сказал Писон. – Пожалуюсь засулу, что бьют и мучают напрасно. – Скоро признаешься – значит, не напрасно. И засулы тут не помогут. Православную, повторяю, убили. Писон упрямо мотнул головой: – Не признаюсь. Не в чем. – Ну, это мы поглядим. С кухни потянуло запахом ржаной каши, которую Агафья готовила на завтрак караулу. Никодим склонился, вынул идола из мешка и показал Писону. – Узнаёшь деревяшку? С трудом подняв руки, Писон откинул с глаз растрёпанные чёрные волосы. – Онгон. В него духи прячутся. – Нет! – Никодим бросил идола на солому. – Ты в неё прячешься, чтобы боли избегнуть. Долго в ней сидеть не можешь. Сейчас вот вижу: между пытками больно тебе, вертлюги вывихнутые ломит, спина горит. Сегодня тебя к огоньку приложат – взаправду запылаешь. – Это онгон. У многих есть. – Заладил: онгон, онгон… Знаю ваши колдовские уловки. – Ничего ты не знаешь. – Шаман слабо усмехнулся. Никодим склонился, поднял идола и повертел его в руках. – Ну, может, и ошибся… Раз так, пойду тогда безделушку эту в печку брошу. А поговорим позднее, когда тебя по-новой подвесят. Он направился к выходу, но шаман его окликнул. Никодим остановился. – Что, не сжигать? Правду говорить будешь? Писон долго не отвечал. Во взгляде его появилась злоба, затем страх, после – обречённость. – В онгон не я прячусь – духи… – пробормотал он. – Худо будет, если его сжечь. – Снова врёшь! Впрочем, мне плевать, ты или духи. Пусть хоть весь улус туда залезет. Сожгу деревяшку, коль говорить не будешь. – Хорошо. Обещай онгон вернуть. – Запираться не станешь – положу его туда, где взял. И никто об нём больше не узнает. – Никодим вернулся и сел на прежнее место. – Может, и выпутаешься, Писон. Может, и не признают вины за тобой. Я ни мешать, ни помогать не стану. А Зорголку – душа его чёртова! – пусть хоть колесуют. Поделом. Чтоб шаману сделалось спокойнее, Никодим сунул идола обратно в мешок. Вообразил: вот бы у каждого на земле были такие истуканы, а знал бы об этом он один. Сколько б дел можно было исполнить, каких невиданных высот достичь!.. И тут же испугался: сатана ведь гордыню в душе разжигает! Нужно в сто крат осторожнее быть, когда с колдовством дело имеешь и идолов касаешься. Он бросил мешок и оглядел шамана. – Мёртвые звери и скот в овраге. Для чего эта дикость? Писон сокрушённо покачал головой. – Правду говорят про тебя, русский шаман. Ты приехал портить и ломать. – Кто такое говорит? – Все. Мы тут спасаемся, изо всех сил, а ты явился и губишь. Никодим сдержал поднимающееся негодование. Он наступил на идола в мешке и пристально взглянул на шамана. – Препираться с тобой не собираюсь. Не ответишь – пойду обещанное исполню. Ещё приказчику и его людям о нашем разговоре поведаю. Они тебя трижды сильнее запытают. Егора Бахаря к тебе допущу. Вообрази, как у него руки чешутся!.. Не зли меня, Писон! Чего ты с этой скотиной упёрся? Боишься кого-то? Раскосого? Черепанова? – Людей не боюсь, есть кое-что пострашнее, – примирительным тоном ответил Писон и опустил голову. – Говори!.. – То, что находится здесь, в долине, уже принесло много бед. А говорить о нём – и даже думать! – значит, новые беды рождать. Нельзя об этом говорить, но ты всё хочешь, принуждаешь. – На ваши суеверия мне плевать. – В онгона же моего поверил. Веришь во многое, русский шаман, многое знаешь. – Не называй меня так. В последний раз предупреждаю. Никодим ощутил, что разговор движется по какому-то кругу. Как ни допытывайся – всё ускользает. Может, Писон медленно околдовывает его? – Мёртвые твари в овраге, – напомнил иеромонах. – Это жертва? Откупаешься ею от кого-то? Сам убеждаешь меня, будто говорить нельзя, а разговор-то затягиваешь и затягиваешь. Давай уж скорее покончим. Шаман покорно кивнул. – Ну, что такое бедовое в долине? – спросил Никодим. – Очень-очень плохое. Сейчас оно есть, а раньше не было. Такое должно жить в глубине нижнего мира, а не по земле ходить. Сахалары, якутские племена, его абасом называют. Он душами людей питается, насылает болезни и беды, подбивает человека на дурное. На самое дурное. – При чём тут сахалары? – Абас – их злой дух. – Вы их поделили, что ли? – У нас он никогда из нижнего мира не выберется, а у них – может. «Противостояние дьявольским козням – щит веры, пояс истины, броня праведности, шлем спасения и меч духовный… – проговорил про себя Никодим. – Эти же дикари нечистого жертвами задабривают – всё равно что кормят. Ладно шаманы – Раскосый-то куда!» – Священник Алексий ведал об этом? – Ведал. Он, часовня и Никола-икона останавливали абаса. И жертвы мои… Иначе бы здесь живых не осталось. Шиповник – тоже защита. – Это я понял. А приказчик Черепанов? – Алексий ему что-то рассказывал. Точно не знаю. Никодим посидел в раздумьях. Какое ему дело до якутских демонов? Пусть полукровка и шаманы разбираются. Помыслить, то даже на руку: больше суеверий и страхов среди аборигенов – больше из них к церкви и богу потянутся. Он ведь и сам иночество принял, перепугавшись сатанинского. Решив обдумать всё это позднее, он спросил Писона: – Теперь о важном. Про мунгальцев потерявшихся что мне скажешь? Где их стойбище искать? – Когда-то севернее улуса располагались. Затем на запад отправились. – То и без тебя известно. Куда на запад? Писон устало помотал головой. – Не знаю точного места. – Опять тебе пытками грозить? Про мунгальцев – последнее и главнейшее, что знать хочу. А не получу ответа – преисподнюю тебе прямо здесь устрою. – Откуда мне знать? Я редко выхожу. А духи про мунгальцев запрещают спрашивать и говорить. – Почему? – Дурное это. К беде приведёт. Никодим пристально оглядел Писона. Похоже, шаман не врал, но и не рассказывал всего целиком. – У вас чего ни коснись – всё к беде… Слушай меня, Писон. Если ты или твои духи не помогут мунгальцев отыскать – всем хуже будет, а в первую очередь тебе. Про скот, тобой убиенный, тоже всем поведаю. Спрашивай хоть у духов, ежели надо, а ответ мне дай! Внезапно в голове у Никодима пронеслось: чем он сейчас отличается от православных казаков, бегающих к шаману за волхованием? У духов же ответа испрашивает! В бесовство окунается! Пока он раздумывал, как быть дальше, Писон заговорил: – Духи больше года назад запретили нашим людям кочевать по одному из путей от Урда-Гол к границе. Поэтому там давно не ходят – место тайное и плохое. Может, люди Эрэхэя там? – Что за путь? Который ещё? – Через Хойто-Гол – северную долину по-вашему. Никодим припомнил карту, составленную после поездки к Мондинскому маяку. Тогда он наметил, что от Туранского караула к границе ведут два пути: один юго-западом, бродами через Хала-Угунь и Иркут, другой – тот, которым они с Черепановым отправились – лесом, вдоль правого берега Хала-Угунь. Последняя дорога хоть и была диковата, зато прямее первой. Теперь выясняется, есть ещё третий путь – севернее, мимо целебных источников и ванн. – Зачем ходить так далеко? – спросил Никодим. – Крюк ведь делается. – Путь дальний, зато брод только один, – пояснил Писон. – Когда реки поднимаются, это важно. Тут иеромонах отвлёкся на раздающиеся снаружи крики. Кажется, вопил дозорный на башне. Ещё какие-то бабы голосили… Вдруг громко и неспокойно зазвучал колокол. Били набат. – Что-то стряслось. – Никодим обеспокоенно поднялся. – С тобой, Писон, мы позже поговорим. И никому – слышишь, никому! – ни гу-гу, что я про мунгальцев выпытывал. Онгон твой пока у меня побудет, для верности. Он снова сунул завёрнутого в мешок идола под мышку и вышел из казёнки. И тут же заметил поднимающийся из-за южной стены дым. – Что горит? – спросил у стоящего неподалёку караульного. – Церква твоя, кажись, – просто ответил тот. Никодим кинулся к проездной башне. Снаружи увидел бегущих от реки людей с вёдрами, а затем и пылающий храм. Пока горела обращённая к реке стена, но пламя быстро распространялось ввысь и вширь. Сразу было понятно: здание уже не спасти. Люди старались, чтоб огонь не перекинулся на кустарник и на лежащие ближе к острожной стене древесные материалы – их заготовили для возведения избушек. Трое раздетых до пояса казаков хватали лопатами землю и швыряли в огонь. Их потные тела блестели, обтекали, словно от жара вытопилось сало. В сторонке, неистово крестясь, на коленях стоял Лаврентий. Пламя трепыхалось всё сильнее и выше. Вскоре оно охватило кровлю, обрушило её внутрь. Огнём кашлянули проёмы – дверной и оконные. Взметнулось облако гари. Люди уже не подходили близко – дожидались, когда огонь приутихнет. Гасили лишь разносимые ветром искры. – Тут говорят, вроде кто-то из артельных внутри дрых. – Это произнёс Черепанов, стоящий, как оказалось, позади Никодима. – После проверим, сгорел или нет. Если что-то от него останется. Никодим взглянул на приказчика через плечо. – Отчего загорелось, знаешь? – Артельные рядом под навесом ночевали, костёр жгли. Им велели затушить, но, видимо, плохо затушили, на дождь рассчитывали. Утром угли ветерком раздуло, ну и… Стружка с опилками вспыхнули. Вот так вот… Обидно, ведь и пьяными не были. Никодим, не зная что сказать, глядел на охваченное огнём здание. Церковь горела! Даже помыслить о происходящем было страшно. Да, освятить её не успели, и службы не проводили, но внутри уже был иконостас, алтарь, утварь… Артельщик ещё какой-то, оказывается, спал. Дурнее не придумаешь. – Что за проклятие! – проговорил Никодим сквозь зубы и тут же вспомнил услышанное от Писона: «…говорить о нём – значит рождать новые беды». Захотелось швырнуть зажатого под мышкой идола в огонь. Так бы и сделал, если б обычная изба горела, а не церковь. Плевать, что после этого с Писоном станет. – Во сне поди угорел артельщик, не мучился, – продолжал Черепанов. – Ответь, Никодим, будет ли сожжённое тело после Судного дня воскрешено? Отчего-то у иеромонаха сложилось впечатление, что приказчик насмехается над ним. «Что за проклятие! – уже про себя повторил он. – Всё, что месяцами создавал, рушится. Дальше-то как? В Вознесенский монастырь с опущенной головой возвращаться или строительство по-новой затевать?» Не сказав Черепанову ничего, он пошёл от догорающего храма к слободе. Обходил людей, избегал взглядов, бездумно удерживая под мышкой шаманский онгон. Вдруг увидел артельщиков. Трое – чумазые и усталые – сидели на земле, один – лежал. Иеромонах подошёл к ним, спросил: – Правда ли, что живая душа внутри была? Мужики закивали патлатыми башками. – Из ваших кто-то? Никодиму ответили: – Богомаз Пётр. 5 Чёрные останки пожарища, хмурые лица служилых и слободских, боли в животе, даже пасмурное небо, третий день роняющее влагу, – всё напоминало Никодиму о незавидном положении, в котором он оказался. Ни о какой духовной власти в Тунке теперь и думать было нельзя. Его едва ли не пособником сатаны считают. Часовню запечатал, а вместо обещанной церкви – головёшки. Иконы не сберёг. Единственная крещённая им девка немедля погибла. Бывший пастырь – отец Алексий – лишён права священнодействовать и в скорби спивается. Неровен час, что и его бог приберёт. Горе-артельщиков отправили на разбирательство в Иркутск вместе с закованным в железо Зорголкой. «Как только они прибудут, – размышлял Никодим, – недруги мигом известят Синод о всём случившемся, там в три короба прото-инквизитору наврут – на вражеские рты пуговицы не нашьёшь. Если наверху укрепятся во мнении, что ты хватку потерял – а это по всем вероятиям и случится – падать тебе будет больно, брат Никодим! Сейчас, пока ещё миссия окончательно не загублена, нужно искать мунгальское серебро. Самому и спешно». В таких раздумьях иеромонах прохаживался по слободе. Люди сторонились его, избегали разговоров. Минуя дом Лаврентия, он остановился, заметив сидящего на перилах ворона. И вдруг, точно от Валаамовой ослицы, услышал от твари человеческую речь: – Бесы в воду – пузыри вверх! – проскрипел ворон и, мигнув полупрозрачной перепонкой, добавил: – Пипки табацкие! «Бездымка, – вспомнил Никодим, – прирученная птица старосты. Та, которая палец с перстнем в клюве притащила». Ворон, оттолкнувшись от перил, взлетел. Улетая, он прокричал что-то уже на своём, вороньем. Скрипнула дверь, и на пороге возник слободской староста. На нём была рубаха с заштопанными локтями и заправленные в сапоги шаровары. – Здравствуй, отец Никодим! Ко мне идёшь иль мимо? – Думу нагуливаю. – А мне с тобой поговорить надо. – О чём? – Как о чём? О храме сгоревшем. Дело-то всамделе скверное. Ни часовни, ни церкви не осталось. Что дальше будем? Может, часовню того – назад? – Заново построим, не переживай. Не впервой такое. Как виновных определят, так других артельщиков сюда отправят. А может, и тех же самых. Пожар дело такое. Лаврентий удовлетворённо покивал. Будто бы с благодарностью глянул на небо. – На том же месте построим? – спросил он. – Не осквернено оно, как считаешь? – Подумаем, Лаврентий, время есть. – И насчёт отца Алексия подумай. Кажется, от пьянства рассудка лишился. – С чего ты взял про рассудок? Староста приблизился на шаг, склонился через перила. – Вчера заметил, как он опять к летнику сгоревшему идёт. Поначалу думал, что молится там, девку поминает. Но потом в душе засвербело, засомневался – на походку его глядя, что ли, не знаю. Почувствовал! – И что? – Пошёл за ним тайком, пробрался через лес, гляжу из зарослей: поляна около пепелища, Алексий на ней с луком стоит, целится в дерево и стреляет. Долго наблюдал, а он всё пускает и пускает стрелы. Знаю, никогда он таким не занимался, а тут – вот. В охотники, что ли, собрался или в воины? Никодим пожал плечами. – Кто его знает, может, и вправду сдурел. Вино скорбь на время утоляет, а после – множит. – Когда стрелял, вроде и не пьяным казался. Ловко так у него получалось. Приловчился, наторел. – Ну так и спроси его самого, чего он за лук схватился. Может, злобу из себя прогоняет. Лаврентий обтер подбородок рукавом, задумчиво скосил глаза. – Думаю: если тайком упражняется, то и разъяснять всякому не станет. Иначе бы не прятался, а в открытую по избе своей стрелял или в улусе с братскими, правильно? Может, он в Писона хочет стрелу пустить? Писона ведь наказывать не стали, а надо было б, всамделе. – Наказывать иль нет – не тебе решать, – проговорил Никодим. Он вспомнил писанное Черепановым: «Для подлинного розыску допрошен улуский шаман Писон, что по словам братского охотника Зорголки обвинён в подстрекательстве убиения. Трижды подыман на дыбу, однако вины за собой не признал. Он же приложен к огню и всячески стращён, но повторил свои прежние речи. После расспросу освобождён и признан напрасно оговорённым». – Хорошо б его к священству вернуть, пока душа не пропала, – сказал Лаврентий. – Напрасно ты Алексия от литургий отверг. Когда-то ведь его архиерей богоотмеченным считал. – Когда-то и сатана прекраснейшим из ангелов был… Ответь лучше вот что: собранные средства честно хранишь? В тетрадь вписываешь? Лаврентий рьяно перекрестился. – Что я, антихрист? Как на духу! Всё храню и вписываю, можешь проверить. Только вот давно не приносит никто пожертвований. Храм сгорел, так иные даже назад отнять пытались. – Он повернулся и показал кукиш одному из домов: – Вот вам, а не назад, окаянные. Никодим огляделся с беззаботным видом, а сам сглотнул вязкую слюну. – И ещё одно дело пустяшное. Дорогу через Хойто-Гол знаешь? Покажешь мне путь? Лаврентий распрямился и подался назад, словно увидевши змею. – На кой тебе, отец Никодим? – Дела миссионерские… На улусы ещё разок взглянуть хочу. – А-а… Но в этом не помогу, извини. Граница имперская нынче на замке, и приказчик шастать рядом запрещает, да ещё тайными тропами. Таких шишек набить обещал, если кто попадётся! – Ничего, со мной не набьёт. – С тобой то – да, а после… У меня должность выборная, не забывай. Лучше из братских кого найми. – Этим туда духи запретили ходить. – Тогда лучше с Черепановым договорись, пущай добро даст и хлопцев своих. «Черепанов хлопцев даст, не сомневаюсь, – подумал Никодим. – Только с хлопцами этими или сгинешь, или вернёшься в телеге под мешковиной». Попрощавшись со старостой, он побрёл домой обедать. Агафья, вопреки всем предписаниям, приготовила кислые щи и шаньги со сметаной. Потрапезовав, иеромонах ещё долго прислушивался к нутру: не разболеется ли? На этот раз желудок повёл себя мирно. Отдохнув немного, Никодим снова сел за стол и подозвал диакона. – Вот что, Феликс. Предстоит нам дело важное. Сами на поиски мунгальцев поедем. Место, кажись, знаю. Диакон уставился на него с плохо скрытым недоумением. – Отчего же команду воинскую не вызвать? – Оттого, что время уходит, а за полу его не удержишь. Чует моё сердце: если команда прибудет, то уже по нашу душу. Ты знаешь, кем иконописец Пётр был? – Кем? – Предупреждением для нас последним. Теперь он в пожаре сгинул, и неизвестно что обо всём этом подумают. И раньше полагал, что судьба моя на волоске висит. А сейчас волосок, считай, оборвался. Отлучили нас от Тунки, Феликс, весть только об этом не дошла. И пока она не дошла, мы сами найдём мунгальцев. Я их стойбище глазами увидеть должен – чтобы наверняка. – Иеромонах помедлил и неожиданно для себя осознал, что держится пальцами за мочку уха, как архимандрит Пигасий. Убрал руку. – Мысль ещё почти крамольная… Думаю самостоятельно серебро мунгальское вернуть. Такое нас спасёт и возвысит. – Отдадут ли? – Постараемся. Мунгальцы по соглашению с Жолобовым обязаны остаток воротить и благополучно на родину убраться. Срок укрывательства миновал давно… А у меня грамота доверенная от нынешнего вице-губернатора есть. Андрей Григорьевич заинтересован, чтоб всё тихо прошло, без войны. Грамота, имеющаяся у Никодима, предназначалась в первую очередь Емельяну Сукину, который с казачьим отрядом обязан был опекать мунгальцев. Только остался ли этот отряд, иеромонах сомневался. А если казаков след простыл, придётся уславливаться с самим тайшей. Тут имелось ещё одно препятствие. По договорённости, тайша, прежде чем отдать серебро и откочевать в Халху, должен получить своего сына, взятого аманатом. Может, Мужан уже вернулся к родным, если это его в долине видели? Если не вернулся – дело скверное: безвинная гибель аманата у всех издревле паскудством считается. – Как думаешь, Феликс, – спросил Никодим, – почему наши хлопцы тогда друг друга поубивали? Диакон опустил голову, будто искал подсказку под столом. – Думаю, из-за серебра поспорили. Делить его меж собой заранее начали. – Им же про серебро не говорили. – Проведали как-то. Может, по беседам нашим догадались. – Вот и я об этом… – признался Никодим. – Когда рядом много серебра, люди с ума сходят. Никому довериться нельзя. Только за нас с тобою поручиться и могу. Подготовь всё в дорогу, Феликс. Завтра сборы, затем – в путь. * * * Целебные ключи, называемые братскими аршанами, пробивались из-под земли ещё около Турана, а выше по Эхэ-Угунь, где река выпадала из ущелья, их насчитывалось более дюжины. Проистекали они будто бы из глубин преисподней: воды бежали горячие, за версту разило серой и прочей дурнотой. Вдоль реки стояли летники и войлочные юрты братских, съехавшихся лечить хвори. Иные обходились без жилищ – селились прямо под деревьями, что Авраам у Маврийского дуба. В основном лечились самым примитивным способом – вырывали ямы по течению источника, выжидали, пока отстоится вода, и, бесстыдно раздеваясь донага, в ямы погружались. У тех, кто посостоятельнее, ванны были обложены деревянным срубом, а поверху устраивался русан – конусообразный шалашик. Шалашик этот предназначался для защиты, но не от любопытных глаз, как могло показаться, а от прохладного ветра, который озноблял намокшее и разогретое тело. Выбирались из русана братские всё также голышом. Тут и там возвышались каменные кучи-обо, выражающие почтение духам. Разноцветным тряпьём пестрели деревья. Кое-где на ветвях колыхался конский волос – приношение от имени лошадей. Да, сюда же на священное место приводили и скот, поили его, обливали, вылечивали от всяческих паршей, ссадин и кожных недугов. Никодим с Феликсом остановились в братской юрте, расположенной чуть в стороне от остальных. Её хозяин, с радостью принявший плату, сам отказался ночевать внутри и заходил, только чтоб поддержать очаг и приготовить ужин. Он плохо говорил по-русски. Однако при помощи некоторых слов и жестов объяснил: живёт он тут один, потому как собирается идти в горы к особенному аршану, исцеляющему мужское бессилье. Жена у него умерла – в реке утопла – а свободные женщины, прознав о постыдной немощи, идти к нему в юрту не хотят. Вот и надеется на помощь духов и полезность воды. – Что будешь лечить ты? – поинтересовался братский у Никодима. И, вопрошая взглядом, стал тыкать себе в разные части тела, глаза, затылок. Кожу на предплечье оттянул пальцами. Похлопал по коленкам. Рассмеявшись, Никодим указал на свой живот. Он и в остроге объяснил, что отправляется бороть желудочную хворь. Братский с сокрушённым выражением на лице покачал головой: здесь такое не лечат. И, указав куда-то на восток, а затем уже на свой рот, сказал: – Зуун аршан. Тут – нет. Никодим не расстроился. Он и не помышлял пить из источников, в которых братские мокнут голышом, а кругом валяется конский да коровий шевяк. Вечером при свете очага и лучины они развернули на шкуре карту, придавив края камнями. Никодим уже обозначил место с источниками и дорогу, ведущую к границе через северную долину. Подробности пути он, конечно же, не знал, потому написал лишь «по плоскогорью» и поставил вопросительный знак. – Где-то на этом участке от ключей до урочища Нур-Хутул мунгальцы и скрываются, – пояснил он диакону. – Все мои раздумья, Феликс, указывают, что Эрэхэй откочевал от острога, пошёл вдоль гор и нырнул сюда. Укромий в этих местах немало. Но и мунгальцев тьма, такую уймищу мы никак не пропустим. Хоть следы да отыщем. – Каким ещё путём они могли бы отсюда выбраться? – спросил Феликс, разглядывая карту. – В Халху – никаким. Есть путь через горы – вверх по Эхэ-Угунь, затем по её левому притоку – Звенящей. Так братские кочуют в Аларское ведомство. Спускаются туда по Китою или по Белой, коротким путём, в обход Иркутска. Только на кой мунгальским номадам туда переться? – А местным туда для чего? – Некоторые на работу нанимаются. Совсем бедные детей своих в крепостные продают. Сейчас не об этом. – Никодим указал на обозначенный пунктирной чертой серверный путь к Нур-Хутул. – Когда-то братские этой дорогой к границе шастали, затем им духи запретили… Шаманы, точнее. Говорят: земли тайные и плохие. Что бы это означало? – Может, кладбища там? Иеромонах поводил головой: – Эти, вопреки предписаниям, кладбищ не заводят. Хоронят где попало, в любой отдалённой глуши. Тутошние братские хотя бы закапывают мертвяков или камнями обкладывают. Прочие так на прокорм зверью и птицам выставляют. Господи, прости неразумную дикость! Испив поданного чаю, коим оказался вовсе не чай, а отвар лиственничной коры, приправленный солью, молоком и мизерным количеством муки, Никодим и диакон улеглись спать. Хозяин юрты обязался разбудить их с рассветом и подготовить лошадей. Тщетно иеромонах пытался уснуть. Мешали шум реки и храп Феликса. Мешали думы. Память мешала. А когда сон ненадолго пришёл, в нём снова летела мёртвая синица с растопыренными крыльями. Ночью Никодим поднялся, накинул халат поверх исподнего и вышел из юрты. Звёзды казались крупными, как брусника. У некоторых жилищ догорали костры. Розоватый свет проникал через дымовые отверстия. Серебрились перекаты на Эхэ-Угунь. За рекой, перекрывая полнеба, бугрились сопки. Слева в роще, недалеко от стоящих лошадей, Никодим разглядел фигуру человека, который сидел, прислонившись спиной к дереву. Это был не хозяин юрты и, кажется, вообще не братский. Просторные одежды, длинные волосы… Никодим подошёл и обомлел. Под сосной сидел пресвитер Алексий. «Не мерещится ли? – подумал иеромонах. – Может, я сплю по-прежнему?» – Вышел… почувствовал, – произнёс Алексий. – Правду про тебя говорят: чувствуешь, когда дьявольское рядом. – Где это говорят? – Иконописец Пётр незадолго до гибели поведал, будто слава у тебя такая. Никодим приблизился к пресвитеру и оглядел его сверху. Тот продолжал сидеть. – А дьявольское… это ты? – Отчасти. Наполовину с божественным. – Ишь ты!.. Разве возможно такое? Алексий пожал плечами и поднялся. – Не знаю, брат Никодим. Может, ты мне потом разъяснишь. К Никодиму сзади подошёл конь, ткнулся мокрыми ноздрями в ухо. Никодим повернулся и погладил его шею. – Почему ты здесь, Алексий? Зачем пришёл? – Помочь тебе и спасти. Если вы завтра с Феликсом по северному пути к границе направитесь – не уцелеете. Если со мной пойдёшь – покажу, что ищешь. – А что я ищу? На ванны прибыл. – Мунгальцев беглых ищешь, не притворяйся. По их душу ты в долину пожаловал и без них не уедешь. Так мне сказано было. – Кем сказано? Пресвитер не ответил. Он стоял, повернувшись к Никодиму в профиль, и разглядывал реку – в этом месте широкую, щедро напичканную камнями. – Отчего решил помочь мне, брат Алексий? Я ведь добра тебе не делал. – Позже поймёшь, когда мунгальцев отыщем. – А Феликс?.. – Отправь его обратно. Иначе худо будет. А коня мне оставь, я из Турана сюда пешком шёл. Никодим постоял в раздумьях. Откуда бывшему пресвитеру снизошло про миссию? Снова ангел являлся? Или бесы нашептали? – Ну хорошо, раз ты знаешь… – проговорил он. – Тогда полагаюсь на тебя. Утром Феликса в острог пошлю. А пока… Пойдём, заночуем в тепле. Алексий повертел головой: – Тут, под деревом, останусь. 6 Птицы ещё не приступили к пению. В утренней мзгле шумела лишь река, да низкие неподкованные лошади стучали копытами по каменистой тропке. Укрывающий горы туман покрывалом сползал в ущелье, там застревал, пронзённый верхушками сосен и елей. Неба почти не было видно, только позади над долиной сквозь пелену розовел восход. Какая-то некрупная тварь – Никодим не успел разглядеть её – выскочила из зарослей у реки и через тропу бросилась в лес. – Когда-то там у берега казаки ловчих ям накопали, – сказал Алексий, – Вверху, на горе, солончаков много. Зверь соли налижется и к реке на водопой бежит. Несколько лет так и охотились, пока тварь не поумнела. – А братские до этого не додумались? – Братские не охотятся на всё подряд и любым числом. Мало ли кто в такую яму попадёт? Может, лось сеголетка, а то и матка брюхатая. Коровы к тому же падали. Солнце начало пробиваться сквозь туман. Изредка, а потом чаще защебетали, зацокали, захохотали птицы. Сильно пахнуло черёмухой, растущей по обе стороны от тропы. На лесистом склоне по правую руку Никодим заметил прогалины, случившиеся от ветровалов и снеголомов. Мертвые деревья там лежали среди мшаных кочек и камней. Тропа привела к истоптанной поляне, где множилась и уходила верх. За деревьями виднелся песчаный склон – едва ли не гора, целиком состоящая из светлого песка. – Холмо-Ула – ещё одна святыня, – пояснил Алексий, останавливаясь на поляне. – Наверх можно только шаманам взбираться. И то не всегда. – Отчего тогда столько тропок? – Дозволяется подойти и песок для оберега взять. Не желаешь? Никодим угрюмо осмотрел пресвитера, затем песчаный склон. – Куда дальше нам? – Вдоль реки по-прежнему. За Холмо-Ула тропа стремительно хирела – сразу становилось ясно: люди редко забираются дальше. Горы понемногу раздвигались, уступая место равнине, поросшей смешанным лесом. Повсюду бежали ручьи. Копыта лошадей чавкали по грязи. – Видишь там, среди ветвей? – Пресвитер указал влево, где смутно проглядывалась какая-то ветхая постройка. – Ранее тут зимние стойбища были. Несколько родов землями пользовались, потом воевать за это начали. Старейшины и шаманы договорились: три поколения смениться должно, прежде чем кому-то тут стоять. Они двигались по равнине на запад – Никодим определил это по взошедшему солнцу. Вокруг чередовались болотца и рощи, в озерцах уже отражалось голубое небо с перьями облаков. Туман развеяло, и высокий окоём справа оскалился выщербленными наконечниками вершин. Всё это и был запретный Хойто-Гол – северная долина. – Мы к Нур-Хутул направляемся? – спросил Никодим. – Не совсем. Тот путь левее остался. Иеромонаху вспомнились разъезды с архимандритом Пигасием. Два года он перемещался по дорогам и бездорожью, пробирался сквозь дебри, через топи, но всегда это был путь от города к городу, от селенья к селенью. Сейчас же впереди простирался огромный неведомый мир, куда даже братские не заходили. Если б не скрывающиеся впереди мунгальцы, можно подумать, что и жизнь человеческая невозможна в этом обиталище зверья и духов. Какое-то время Алексий вёл коня вверх по склону. Тут и там в окружающий лес, точно длинные каменные пальцы, проникали курумы. Вскоре пресвитер остановился и спешился. – Лошадок тут оставим. Придётся через камни лезть. Никодим огляделся. Впереди громоздился косой навал из камней. – Мунгальцы так же шли? – усомнился он. – Нет, конечно. У них окружная дорога. Но так мы скорее к их ущелью выберемся и взглядом со стороны всё охватим. Привязав коней к сосёнке, они полезли поперёк курума, уходящего вверх и вниз серой рекой. Здесь дул ветер, он стылил Никодиму спину. Многие камни были шаткими, неустоявшимися, приходилось проверять их ногами, тщательно выбирать место для шага. Между двух валунов иеромонах увидел стрелу. «Должно быть, какой-то охотник пустил в зверя, да промахнулся, – решил он. – Но почему после не подобрал? Братские стрелами не разбрасываются». Несколько минут шли по камням, затем курум превратился в горизонтальный навал, перекрывающий обзор. Ветра и дожди придали валунам одинаковую форму – все они походили на бараньи лбы. Когда взобрались наверх, глазам Никодима вдруг открылось просторное ущелье, поросшее травой и редкими кедрами. Внизу, где ущелье переходило в долину, голубело озерцо, за ним начинался лес. Никодим не успел оглядеться, как в четырёх шагах от своих ног увидел мертвеца. Тот, едва ли не сложившись пополам, покоился в расщелине. Голова с пустыми глазницами свёрнута набок, ноги раскиданы, остроконечные подошвы сапог указывают в разные направления. Судя по одежде, это был мунгалец, скорее всего, женщина. Умерла она, предположительно, белее года назад, но плоть частично сохранилась благодаря нахождению в холодном и тенистом месте в камнях. Чуть поодаль Никодим заметил ещё один труп, по сути, уже обратившийся в скелет. Тёмная кожа облепляла кости, словно покойный от ног до макушки облачился в чёрный обтягивающий костюм, а поверх надел тряпьё. Никодим перевёл взгляд вправо. То, что он сначала принял за лежащий в траве камень, оказалось куском серой войлочной ткани, из-под которой с одной стороны выглядывали тазовые кости, с другой – рёбра, на них ещё сохранились лоскуты обвисшей серо-синей кожи. – Да что же это?.. Господи, помилуй… – перекрестившись, пробормотал Никодим. – Куда ты привёл меня? Пресвитер Алексий не отвечал. Проследив за его взглядом, Никодим снова заметил останки – дуги рёбер, проступающие через сгнившую плоть и одежду, припорошенные хвоей и землёй; на месте провалившегося живота растут грибы. А дальше… Никодим, всё более холодея, понял: ущелье буквально усыпано человеческими трупами. Большинство тел раскурочено стервятниками и зверьём, многие кости и черепа так выбелены на солнце, словно их обмазали известью. Ещё были лошади, собаки, верблюды. Если приглядеться, так всё ущелье пестрело смертью, гибелью, тленом. Было много юрт – сгоревших, повалившихся, изодранных и тех, что преспокойно продолжали стоять. Кругом, как хворост, валялись стрелы, многие из них пронизывали сгнившие одежды и плоть, торчали меж рёбер, из глазниц. Рядом с некоторыми покойниками Никодим различил луки, сабли и ружья. – Это последнее стойбище тайши Эрэхэя, – пояснил Алексий, – то, что ты выискивал. Отсюда хорошо видно, потому и вёл тебя сквозь камни. Никодим, как заворожённый, осматривался. Лишь недоумение металось у него в голове. Затем он присел на один из «бараньих лбов». Вновь ощутил, как ветер холодит и обдувает тело. – Зачем привёл меня сюда, брат Алексий? Почему заранее не объяснил? – В такое ты бы не поверил, пока глаза не посмотрели. А в то, что далее расскажу… не знаю, поверишь ли, даже после увиденного. – Расскажи, попробуй. Алексий повернулся к ущелью спиной. – Для начала к лошадкам спустимся. Нельзя здесь оставаться. И приходить-то было нельзя. А ещё лучше давай к аршанам вернёмся, там всё и расскажу. * * * Языки огня лизали чёрные бока котла. Котёл досадливо гудел. От жилищ братских тянуло варёным мясом; сейчас этот запах казался Никодиму особенно тяжёлым и мерзким. Темнело и остывало небо. Прохлада сначала отогнала мошку, а затем и комарьё. – Для чего ты их искал? – спросил Алексий. Иеромонах сидел, глядя на огонь. Всё после ужасной находки казалось бессмысленным. – Миссию такую имел – пропажу мунгальцев расследовать. – Кому они понадобились? – Новому вице-губернатору избавиться от них нужно. А в епархии хотят серебро мунгальское заполучить. Серебро это бывшему вице-губернатору Жолобову обещано было. Но Жолобов, как ты, наверное, слыхал, церковь ограбил – такого наворотил, что справедливо было бы это серебром возместить. – Ты полагал, что Писон тебя по следу отправил, – сказал Алексий. – Так-то оно так, след был верный. Но гибельный. Писон, видно, решил избавиться от тебя. – Почему гибельный? Отчего они все там… скажи? Котёл затрясся. Алексий снял его с огня, достал мешочек с чаем и отсыпал немного в воду. – Всё оттого, что в долине появилось нечто дьявольское, – сказал он, глядя в котёл. – Такой демон, который не должен по земле бродить. – Абас? Шаман говорил про него. – Шаман говорил, да, видно, всего не рассказал, иначе бы ты сюда не попёрся. Демон этот разжигает в душе человека ненависть. Даже тлеющий огонёк вмиг обращается неистребимым пламенем. Люди, увидевшие абаса, немедля бросаются друг на друга, бьются так, что никто не выживает. Те же, кому по божьему попущению уцелеть удаётся, те впоследствии ещё и душу губят – руки на себя накладывают. Алексий помешал чай деревянной ложкой, постучал ею о край котла. – Любое зло привлекает абаса, так же как и разговоры о нём. Потому тебе лишнего слова сказать боялись. Сейчас уже деваться некуда – слишком далеко ты в своём дознании забрался. Ещё немного – и себя бы с диаконом сгубил, и многих других. Никодим сидел тихо, слушая Алексия, глядя на его янтарное при свете костра лицо. – Поначалу стойбище Эрэхэя недалеко от острога было, к горам поближе, – продолжал пресвитер. – Затем с местными из-за пастбищ склоки начались. Мунгальцы откочевали за Хойто-Гол. Около года там стояли, пока однажды к ним абас не заявился. Ну и… ты представляешь, что началось. Сам последствия видел. Сначала мунгальцы, по-видимому, с отрядом Сукина схлестнулись, затем друг друга истреблять стали. Женщины, дети, старики – все друг дружку изничтожали, потому как у каждого частичка зла имеется. А демон её распаляет. И радуется, и кормится про этом. Алексий разлил чай по кружкам, одну протянул Никодиму. Отпивая, иеромонах вспоминал увиденное в ущелье. Вспомнил Данилку Кобелева и его рассказ про дерущихся мужиков. Вспомнил судьбу своих казаков. Удивительно, но на сердце не лежали сомнения. Всё, что по частям представлялось безумием, теперь складывалось в ясную и убедительную историю. И даже некое приятное волненье родилось в душе, словно на глазах у него исполнялось древнее пророчество. – Расскажи про этого демона, – попросил он Алексия. – По поверьям якутов абасы разные бывают. Некоторые – будто призраки, другие – одноногие, размером с лиственницу. Этот какой-то особенный, и облик его – почти как у нас. Он из таких глубин нижнего мира, откуда никто на поверхность не выбирается. – Этот, однако ж, выбрался? – У абаса есть провожатый в человеческом теле – дэриэтинньик, как называют его якуты, оживший мертвец. Им может стать шаман, ради злых дел погружающийся в нижний мир. Или самоубийца, или одержимый местью, – мёртвый грешник, в общем. Без дэриэтинньика абас долго по земле ходить не может – два-три дня его срок. Я не знаю, кого использует этот абас. Но дэриэтинньик у него есть, их постоянно вместе видят. Никодим вдруг осознал, насколько далеко от ближайшего храма находится. А те немногие часовни, которые имеются в долине – так в них язычники едва ли не камлать приходят. Сколько в таких часовенках благодати? – всего ничего, с булавочный укол. Зато кругом широкими просторами – демоны, шаманы, живые мертвецы. Это не его мир, не его земля. Что он делает здесь, за пределами христианской ойкумены? – Я знаю, кто сопровождает этого выходца из преисподней, – сказал он пресвитеру. – Знаешь? – Это Мужан, сын тайши Эрэхэя. Когда заключалась сделка с вице-губернатором, его забрали аманатом и в якутские земли с комиссаром Бурцевым отправили – железо плавить. Мужан из экспедиции убёг да сгинул в тайге. Там, надо полагать, он умер или… умер наполовину, не знаю. Вот тогда он из преисподней этого абаса вытянул и сюда привёл. Или абас выкарабкался с его помощью – поди сейчас разбери их демонский уклад. В общем, Мужан и есть твой… Еретик?.. Как его, сатану? – Дэриэтинньик. – Вот, вот… Разъясни мне такое, брат Алексий. Если каждый, кто увидел абаса, сбесясь, на соседа кидается, почему ты погибнуть не боишься? Уверил, дескать, с тобой беды не станется. Некоторое время пресвитер разглядывал кружку в своих руках. – Наверное, потому, что нечего во мне распалять. Всё в душе смежное, непонятное мне самому. Я не шаман и не пресвитер, не русский и не тынгуз. Не за что ухватиться ни Богу, ни дьяволу. Мне кажется, абас чувствует это. И избегает меня. Пресвитер замолчал, и Никодим не спешил его о чём-либо спрашивать. Он и так узнал чересчур много за последние дни. Сердце будто отраву впитало. Медленно отхлёбывая чай, иеромонах глядел поверх костра в темноту и думал о мёртвых, о стремящихся изничтожить друг друга живых, об искре ненависти в каждом человеке. В который раз он задался вопросом: почему в мире одно норовит пожрать другое? Где в этом Бог? Почему улучшение проистекает из противостояния добра и зла? Зверь совершенствуется, спасаясь и догоняя. Люди враждуют друг с другом и в этой вражде растут. Внутри у человека происходит схватка добра и зла – схватка либо духоподъёмная, либо ввергающая в бездну. Очевидно, если бы Бог хотел, то создал бы мир совершенным, а людей – добрыми, праведными, равными друг другу. Но он допустил борьбу и неравенство. Следовательно, и частичка зла в каждом – часть божественного замысла? Мысли были крамольными, еретическими, но Никодим не мог отженить их от себя. Более того, находил в этих умопостроениях все больше справедливости. Он взглянул на Алексия, дующего в кружку с горячим чаем. Сородичи его, тынгузы, – сколько веков или тысячелетий они прожили в лесах со своими оленями и духами? Они почти не воевали, не воровали, существовали в гармонии и справедливости. Но при этом не строили городов, не спускали на воду фрегаты, не отливали пушки и колокола, не писали книги, не улучшали бытование своё. И самих себя не улучшали. Равенство и гармония сыграли с ними злую шутку: они навечно закостенели в дикарстве и язычестве. – Не знаешь ли ты, почему бог допустил зло? – спросил он пресвитера. – Не потому ли, что сам его сотворил? Давно мучаюсь этим вопросом, а ответа не нахожу. Бог молчит. Наставник духовный не отвечает, сколько бы я ему ни писал. Может, ты мне скажешь? Алексий взглянул в небо, поводил плечами, словно скидывая невидимое покрывало. – Сложно судить о таком. Пусть зло создал сатана. Но самого сатану создал бог. Допускаю, что добро и зло разделено для плоти. В Сионе же небесном всё едино – нет ни дня, ни ночи. И у Бога нет мужского и женского, доброго и злого. Он – всё. – Да-да, слышал – ересь манихейская!.. Ты вспомни, апостол Иоанн учил: Бог не омрачён ничем. Как может у него найтись хоть какая-то тень зла? – Змея носит в себя яд, но сама от него не страдает, – сказал Алексий. – А приложить яд можно во вред или на пользу, как лекарство. – Язычник ты, брат Алексий. – Только наполовину, – усмехнулся пресвитер и допил чай. Никодим подумал о своём возвращении в Иркутск. Что расскажет он об итогах расследования? То, что мунгальцы под влиянием демона друг друга истребили? Как к такому отнесутся? – По-видимому, мне предстоит опять за Хойто-Гол пойти и серебро искать, – сказал он. – Без него плохо закончу. Алексий коротко посмотрел на него и перевёл взгляд на костёр. – Нет там серебра. – Нет? А где, знаешь? – Его забрал Емельян Сукин. Кажется, Сукин – единственный, кто после побоища выжил. Помнишь Холмо-Ула запретную? – Песчаную гору? – Да. За ней заброшенное зимовье есть. В нём я и нашёл Сукина. Не знаю, сразу он забрал серебро мунгальцев или ходил туда позже… В общем, суму с серебром он припёр в зимовье и сам там укрылся. А после… Когда я прибыл туда, останки Сукина лежали на полу. На шее и на матице – верёвки прогнившие. Сукин, как Даниил Кобелев, закончил удавленником. – Кто-нибудь ещё в то зимовье хаживал? – Полагаю, нет. Если братские вопреки запретам и придут, то серебро не тронут – проклятым сочтут. Оно и есть проклятое. «Братские-то да, а вот Черепанов?..» – подумал Никодим. Он спросил Алексия: – Приказчику про серебро наверняка известно. Искал он его? – Черепанов про гибель мунгальцев не знает. Полагает, что они давно в Халху удрали. А о серебре лишь слухи среди казаков ходили. Считалось, что легенда это. Брехня, выдуманная Сукиным. Сейчас и вовсе про это забыли. – Вот и хорошо. Прошу, не говори про это никому. Мы завтра же с Феликсом туда отправимся. Увезём серебро и закончим всё. Проклято серебро, не проклято, когда оно церкви послужит – любое проклятие спадёт. Алексий досадливо поводил головой. – Я тебя о встрече с демоном предостерёг, от беды отвёл. Не страшно опять в дьявольское лезть? Сам же видел, что случается. – С тобой ничего не случилось, и со мною не случится. Мы оба особенные. Ты говоришь, что дьявольское в тебе наполовину с божественным. А я дважды с дьяволом разговаривал, и, кажется, только на пользу пошло. Да, на пользу, не изумляйся! После первой беседы я на иночество решился. А вторая новую истину мне приоткрыла. – Какую истину? – Что мы нарочно из Эдема изгнаны. Для того чтоб, борясь и мучаясь, к божественному единению возвернуться. Таков был замысел. Никодим осознавал, что говорит излишнее. Верит ли он сам – он, провинциал-инквизитор, обличитель погибельных ересей и блядословия! – верит ли в произносимое? Или дьявол теперь и его языком ворочает? Но душа не рождала протеста иль возмущения, не ощущала близость греха. Сейчас Раскосому можно говорить о чём угодно – так мнилось. – А из первейшей дьявольской речи я про тебя узнал. Одиннадцать годов мне тогда было, а познакомился с тобой недавно. Всю жизнь считал, что нету тебя. А ты, оказывается, есть. Кланяться тебе при встрече велели! Вот так. – Никодим хохотнул. – Может, и стоило сразу тебе поклониться? Ты бы мне тогда про мунгальцев и серебро ихнее рассказал бы. А я, дурень уросливый, борьбу затеял. Из-за гордыни! Сатану не послушал, а гордыне внял, внял… Алексий поглядел на него чуть недоумённо. – Не одинаковые мы с тобою, брат Никодим. И дьявольского тебе лучше поостеречься. Бога зови, а чёрта не гневи. – Не тронет меня дьявол, вот увидишь. У меня дар – распознавать его близость. И умение сражаться с ним. Уверен, не тронет он меня. – Ну, раз уверен – иди. Сам перед Господом отвечаешь. Никодим впервые за многие вечера ощутил, как его тянет в сон. Отпустило нечто щемящее душу. Может, оттого, что миссия к концу близится? Или потому, что с Раскосым разоткровенничались? Оставив Алексия у костра, он направился в юрту. У входа задержался, подумал: «А не поклониться ли, в самом деле?» Не стал. 7 Страшно, когда ночью звучит колокол. Не благовест Полунощницы, не перезвон крестного хода – бьют непрерывный тревожный набат. Когда разбуженный Никодим наспех оделся и дошёл до острога, по освещенному факелами двору суматошно бегали люди. С первого взгляда показалось, будто служилые действуют разумно, выполняя тщательно отработанные команды. Но, присмотревшись, Никодим понял: все действия не соотносятся между собой, и потому бессмысленны. Из казёнки со свинцом казаки вытащили ядра и понесли внутрь северной башни-избы, где отсутствовали бойницы под пушку – только под ружейный бой и пищали. В то же время две пушки безучастно стояли на «раскате» – бревенчатом помосте в центре двора; одна – пристреленная к противоположному берегу Иркута, другая – к подходам за воротами. Сейчас дула пушек были направлены вниз. Про орудия словно забыли. Горел чан со смолою, но горел слабо, ничего не освещая. Подле него не находился дежурный, лишь подбегающие казаки запаливали факела. Наполнили водой огромную бочку рядом с колодцем, предназначенную для тушения пожара от горящих стрел. Однако воду по расходящимся от бочки желобам не пускали. Никодим в недоумении оглядывался. Что тут происходит? Какое нападение собираются отбивать? Казаки позади него закрывали ворота, мешая слободским бабам укрыться внутри. Сначала прикрыли малую створку, обычно используемую вместо калитки, и только потом тянули большую, хотя надо бы наоборот – иначе засов встанет не так. Справа и слева от проездной башни громоздились обмазанные глиною фашины. Их приготовили, чтоб обустроить огневые позиции на валу, да, видимо, позабыли вынести. Не весть бог на кого орал десятник с факелом в руках. Лицо у десятника было кумачовое; казалось, что с него содрали кожу. Рука, держащая факел, – тверда, как корневище. Мимо катили бочки, тащили на спинах тюки, волокли какой-то ящик, напоминающий гроб. В тёплой караулке зачем-то затопили печку. Такое полагалось делать лишь во время зимних дежурств, а сейчас только заканчивался август. К нагородням на крышах хозяйственных построек установили дополнительные лестницы. Но наверх без приказа никто не взбирался. Пустовали и галереи вдоль стен. Под одной из галерей у столба крестился коленопреклонённый. Осеняя себя троеперстием, он поочерёдно глядел то на сруб бывшей часовни, то на луну, небесной прорубью бледнеющую средь туч. – Един за единого! – надрывался десятник с кумачовым лицом, перекрикивая ржание лошадей в конюшне. – Един за единого! Голова в голову! Около казачьей управы Никодим разглядел фигуру пресвитера Алексея. Тот стоял с растрёпанными волосами, держался за лицо. – Что творится? – подходя, спросил его Никодим. Пресвитер не ответил. Взглянул так, будто видит впервые. – Да очнись ты! – Никодим схватил его за запястья и оторвал ладони от лица. – Что за помешательство кругом? Я один тут в уме? – Нападение отражаем, – пробормотал Алексий. – Какое нападение? Я со слободки бежал – никого кругом. Братские в улусе спят преспокойно. К ним от своего домика подбежал приказчик Черепанов. Он был в портках, наспех заправленных в сапоги, и в распахнутой белой рубахе. – Что происходит, Андрюша? – едва ли не крикнул Никодим. – Ты всё это приказал? Черепанов стоял с несколько безрассудным взглядом. – Гляди-ка! – обрадованно сказал он. – С факелами к пороховому складу не приближаются. Всё, как учил! Никодиму захотелось ударить его по лицу. Он сдержался, понимая, что тем только преумножит окружающий хаос. Схватив приказчика за руку, сказал: – Андрюша, прекрати всё это! Молю тебя, прекрати! Люди себя и других погубят. – А я этого и не начинал! – сурово ответил Черепанов и вырвал руку. – Ну, сам-то подумай! Кто нападает? Китайцы, что ли? Джунгары? Никого там нет. – Ты меня обороне не учи! Иди молись за нас и под ногами не мешайся. Алексий, уведи его отсюда! Пресвитер, похоже, начал приходить в себя. По крайней мере его взгляд показался Никодиму разумным. Вдруг начался дождь. Алексий стёр ладонью капли с лица и произнёс: – Кажется, Никодим, я знаю, отчего всё это. Демон наш где-то рядом. Абас пришёл за нами и за серебром. Зря ты его проклятое взял. – Внезапно он схватил приказчика за рубаху и взглянул ему в лицо. – Опомнись, Андрей Данилович! Послушай меня! Остановить всё это нужно! Черепанов молча высвободился от рук Алексия. У него тоже несколько прояснился взгляд. Цапнув пробегающего мимо казака за ворот, приказчик спросил: – Кто нападает? – Так мунгальцы острог окружили! – Какие мунгальцы? – Мёртвые, командир! Черепанов отпустил ворот, и казак побежал дальше. – Что тут?.. Ничего не понимаю, – пробормотал Черепанов. – Только что Кланьку в постели щипал. Затем… как будто сон дурной. Какие ещё мунгальцы мёртвые, Алексий? Ты видел их? – Никого там нет, лишь морок дьявольский, – ответил пресвитер. – Сами себя сгубим, Андрей Данилович, если не остановим это. Первым делом нужно звонаря унять, набат пускай прекратит. Я сделаю это. А ты вели людям, чтоб затаились и наружу не выглядывали. Хорошо бы, чтоб и в слободке все по избам сидели. Потом на молитву вместе встанем! Пресвитер поспешил на звонницу, Черепанов – к спорящим около караульной избы десятникам. Никодим остался у казачьей управы один. У него дико стучало сердце. Мёртвые мунгальцы у острога? Люди тайши Эрэхэя, покойники из-за Хойто-Гола? Что за причуда? Нет чужаков за стенами. Но откуда вообще про мёртвых мунгальцев знают? Не должны знать. Безумие продолжалось, даже дождь его не унимал. Неожиданно оборвался набат, и Никодим с облегчением вздохнул. Ему представилось, что пресвитер стукнул звонаря, возможно, убил. Оглядевшись, иеромонах задержал взгляд на галерее. Там, наверху, стоял человек. Это был Мисюра, он узнавался по своей нелепой шапке. – Спустись, дурень! – крикнул Никодим, но голос его потонул во всеобщей суматохе. Иеромонах подошел к лестнице. Махая руками, прокричал: – Мисюра! Уходи оттуда! Мисюра стоял недвижимо, глядел за острожную стену. Никодим, хватаясь руками за мокрые и грязные ступени, полез на галерею. Он сипло и судорожно дышал, а мысленно бормотал полагаемое при опасности: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица его ненавидящие его…». В голове каким-то копотным дымом проносилось: «Мёртвые мунгальцы?.. Не может быть… Нет там никого!..» Дождь наверху казался сильнее. Взобравшись на галерею, Никодим едва не упал, поскользнувшись на каком-то прогнившем соломенном мочале, валяющемся на досках. Он приблизился к крепостной стене, прижался к ней, ухватившись руками за острые окончания брёвен. И глянул наружу – туда, куда смотрел Мисюра. С западной стороны под стенами тянулась огибающая острог тропа. Далее – ров с горбатым навалом. За рвом – дорога. Поросшая бурьяном полоса вырубки – шириной в тридцать шагов – чтоб обезопасить стены в случае осады. За полосой вырубки высился лес – густой, непроходимый, нарочно заваленный пнями да корягами. Неприкрытая тучей луна освещала землю и деревья. Всё вокруг было мокрым. Капли мелькали перед глазами Никодима, влага стекала по лицу. Войска мунгальцев под стенами, конечно, не было – ни живых мунгальцев, ни мёртвых. Только у леса стояли двое – темные силуэты; оба высокие и неподвижные, как стволы. Никодим глядел на них и чувствовал, что они смотрят на него. Вдруг где-то позади грянул ружейный выстрел. Общий шум ненадолго притих, и Никодим услышал крик, явно обращённый к нему: – Спускайся! Не гляди туда! Кажется, кричал Раскосый. Никодим отвёл взгляд от силуэтов у леса. Пресвитер Алексий с Черепановым стояли под галереей и смотрели вверх. На их освещённые факельным светом лица падал дождь. Иеромонах перевёл взгляд влево – на Мисюру. Тот замер на прежнем месте, в десяти шагах от Никодима, но уже не глядел за крепостную стену. Медленно Мисюра стянул с головы шапку, зачем-то нацепил её на один из заострённых концов тына и повернулся к Никодиму. Иеромонах с ужасом осознал, что произойдёт дальше: Мисюра бросится на него – бросится, чтобы убить. Это было даже не предчувствие – отчётливая уверенность. И лишь одно могло предотвратить неизбежное… Никодим ринулся вперёд и с разбега толкнул Мисюру в грудь. Тот, вертя руками, полетел с галереи спиной вниз, ударился поясницей о край кровли над конюшней, неожиданно легко, будто соломенное чучело, отскочил в сторону и уже головой вниз, ломая шею, свалился на землю. Ошалелые Черепанов и Алексий сначала наблюдали за падением, а потом молча воззрились на бездыханное тело недалеко от своих ног. Из горла Никодима прорвался какой-то звериный стон. Иеромонах ощутил, как в животе шевельнулась раскалённая кочерга. Он упал на колени, затем сложился, упираясь лбом в мокрые и занозистые доски. Его дважды стошнило. Голова распухала, готовая лопнуть. Кочерга продолжала ковырять и жечь внутренности. Снова приступ рвоты, после которого накатили слабость и головокружение. Никодим откашлялся, чуть отдышался. Затем осмотрел руки и доски вокруг себя. Всё было залито кровью. Кровью, которую он только что выблевал. И тут же пришло забытьё. 8 Тёмная располагалась в подызбице казачьей управы. Низкое помещение (вставая в полный рост, Никодим упирался головою в переклад) с земляным полом, двумя дощатыми настилами и узким оконцем. В оконце сквозь вбитые скобы виднелось то, что некогда было часовней. Наверх вела лестница с широкими ступенями, по которым ползали мокрицы. Пахло в тёмной хлебными корками, гнилью и отхожим местом. Вместе с иеромонахом в подызбице томился служилый по прозвищу Мосёл – действительно: мосластый и длинный, с рыжими патлами и ручищами, по локти покрытыми веснушками. Упрятали его месяц назад, когда поймали около границы с отнятым у братских добром. Мосёл клялся, что приказчик нарочно не отправляет его в Иркутск, потому как сам замешан и страшится огласки. – А из тебя, батюшка, измором что-то вымучить хотят, потому и держат, – уверил он. – Что из меня вымучивать? Весь как на ладони. – Это уж не знаю. Сообрази. Но, если скумекаешь – раскрой, будь добр. Любопытно теперь. Никодим и сам понимал, что его нарочно поместили в тёмную – чтоб к безволию привести, лишить терпения и осторожности. И не ошибся: после трёх дней на воде и обыгалом хлебе к нему спустился Черепанов с крынкой молока и пирожками в котомке. Усевшись на нижнюю ступень лестницы, приказчик огляделся. Понаблюдал, как иеромонах утоляет голод, затем сказал: – Думал всё это время о произошедшем. С Раскосым советовался, с Писоном… Многое узнал, а вот как с тобою теперь поступить, не решу. «Всё ты решил, не притворяйся», – подумал Никодим. Он уже предполагал, по какому руслу потечёт разговор. – Ответь, какой чёрт тебя угораздил на галерею полезть? – спросил приказчик. – Не знал разве, чем закончиться может? Никодим доел пирожок, стряхнул с бороды крошки, обтер губы. – Вот именно – что чёрт!.. Подтолкнуло что-то, Андрюша. Сам не ведаю. Захотелось наружу взглянуть – убедиться, что нет там никого. И Мисюру уберечь хотелось. Я ведь в ту ночь себя самым здравомыслящим мнил. Полагал, со мною точно дурного не случится. А случилось со мной. Со мной! – Ну, не ты единственный таков. Четверо за воротами друг дружку убили. Из них – две бабы, представляешь? Такая вот ночка славная выдалась! А супруга Лаврентия сначала девку хворую придушила, за которой присматривала. Затем на крышу дома взобралась и животом на изгородь бросилась. Только с покойников спросу никакого. А ты живой. Вот так вот! – Знаешь ведь, не виноват я. Мисюру дьявол моими руками толкнул. Сам видел, что творилось. Черепанов покачал головой. – Многие видели: толкнул ты. Про дьявола ты в скаске написать сможешь, я – нет. – Можно и без дьявола обойтись… Защищался я. Если бы не столкнул Мисюру, то он бы на меня через миг бросился. – Если бы не мороз, то и овёс бы до неба дорос… Мы от Мисюры никакой угрозы не видели. Видели, как ты на него напал. – Ясно, Андрюша… Ну, так и я про виденное расскажу. Какое помешательство средь твоих казаков творилось. И как ты себя вёл при этом. Мнимое нападение отбивал! Где такое видано? Люди друг дружку умерщвляли, а пограничный пристав руками разводил – сделать ничего не мог. Защитил острог и людей своих? – Байка, конечно, занимательная выйдет. Судачить будут, но не более того. При всей дикости вины за мною нет. А за тобой – смертоубийство у всех на глазах. – Как же быть тогда? Для какой надобности разговор этот? Черепанов сцепил пальцы и поднёс руки к небритому подбородку. Исподлобья осмотрел тёмную. – Мосёл, заткни уши. Хотя можешь слушать. Ты же на волю не помышляешь. – Он пристально взглянул на Никодима, и в глазах цвета зрелой жимолости мелькнуло притворное дружелюбие. – Отдай мне серебро Эрэхэя, а? – Какое ещё серебро? – Чужую ложь раскрываешь, а сам брехать не научился! Отдашь серебро – скажу, что Мисюра случайно покачнулся и упал, а ты остановить его хотел – не успел. Все это подтвердят. Ты только отдай. – Не твоё же серебро, Андрюша! – А разве твоё, Никодим? Мы тута больше всех пострадали. И серебро пусть у нас в долине останется. – Ещё скажи, что вдовам его для утешения отдашь. – Кому и куда отдам – не твоя забота. – Нет у меня серебра. Весь перед тобою сижу. – Знаю, диакон твой отправился перепрятывать. Поймаю и выпытаю! – Из Феликса не выпытаешь. Да и не найдёшь его. Помолчав, Черепанов поднялся. – Хорошо, потомись. Время у меня есть. Только учти, Никодим: если без твоей помощи всё решу, так и моей помощи не жди. Он поднялся по лестнице и опустил за собою крышку. Лязгнул засов. Остаток дня Никодим провёл в раздумьях. Удивительно, как быстро всё может перемениться – чётки перебрать не успеешь! Ещё недавно был убеждён, что миссия завершена: серебро в руках, мунгальцы найдены. Пусть мёртвыми, но найдены ведь… Готовился с почётом возвращаться. Но нет – человек так, бог инак. Какая-то безумная ночь сделала будущее туманным и зловонным. Размышлял иеромонах без всякого отчаяния, с безразличием и душевным опустошением. Как поступать далее? Уберечь серебро от Черепанова – значит, самому на каторгу отправиться. Можно, конечно, за серебро свободу выкупить. Но даже без каторги… за убийство, пусть и случайное, расстригут да на четыре стороны отправят. Соглашаться же на условия Черепанова – значит, псом побитым с неисполненной миссией вернуться. Как ни вертись – всё тот же нерадостный исход. Вечером его снова скрутил рвотный припадок. Никодим клонился над соломой в углу, а когда распрямился, солома блестела от тёмной пропитавшей её крови. – Хомут на тебя, батюшка, накинули, – мрачно заключил Мосёл. – И со мною однажды было. Проснулся ночью – брюхо ножами режут и режут! Ревел я лихоматом, на коленочках ползал. Сосед у меня старый был Николай Евлампич. Вот он умел хомуты снимать. Пришёл – на водичку поладил, на масло поладил. Я воду попил, маслом живот обмазал – отпустило. Хомут он как – не видно, что одет. Глянет старуха, пошепчет в сторонку, плюнет три раза… Ходишь, ходишь – ничего, а ночью давит. Я тебе, батюшка, скажу: к Агафье нашей обратись. Она хомуты сымать умеет. И к животу приглядись, может, полоска красная по коже. – Ну вас с вашими хомутами и хомутцами! – отмахнулся иеромонах. – Слышать про такое не хочу. – Ты человек добрый, тревожусь за тебя. Да и неволимся вместе, горемыки. Должны же помогать друг другу. А не поможем, так хоть побеседуем – время скоротаем. Ночью Никодим снова мучился бессонницей. Бредовые думы лезли в голову. Дрыхнущий Мосёл стучал зубами, как сатана. Снаружи шумели воды поднявшегося после дождей Иркута, и Никодиму казалось, будто острог – огромный несущийся по волнам ковчег, только вместо зверей и праведников плывут в нём одни звери. Как начало светать, он встал у оконца на молитву. После, глядя на часовню, подумал: «Отчего Господь так повернул судьбу? Не расплата ли за еретические словоблудия о нарочном изгнании из рая? Кто в ложном уверился – тут же дьяволом утягивается». С тягостным чувством на сердце Никодим вспомнил, как столкнул Мисюру с галереи. Невинного убил, едва ли не блаженного! Твердит ныне, что защищался. А разве не должен монах сам сделаться невинною жертвою, когда на него бросаются? По душе, точно ржа по железу, поползла горечь – жгучая и едкая. Ничего уже не поправишь – это понятно. Вскоре сверху открылась крышка, и по лестнице, аки серафим в божественном блеске, спустился пресвитер Алексий. В руках у него были какие-то бумаги. – Здравствуй, Никодим! – сказал Алексий, присаживаясь на дощатый настил рядом с иеромонахом. – Пришёл с тобой будущее обсудить. – Черепанов тебя подослал? – Подослал, – признался Алексий. – Только я и сам хотел. Даже упрашивал об этом. – Ну и чего? Какое такое будущее у меня? – Смотря что Черепанову ответишь. Отдай серебро. На кой оно, проклятое, тебе? – Только об этом говорить пришёл? – Серебро – Андрея Даниловича хотенье, мне без разницы. Я, Никодим, стараюсь чтоб ты живой Тунку покинул. Ты встречу с абасом пережил, а дальше – как бог рассудит. Уезжай, грех замаливай, хворь лечи. Быть может, Господь простит и избавит. Ты не такой, как прочие. – Да уж, не такой… – проговорил иеромонах и взглянул в оконце. – Насчёт серебра не убеждай меня. И сам уже всё решил. Передай ему: отдам половину. Но после того, как меня невиновным объявят и выпустят отсюда. Пресвитер усмехнулся. – Ты Андрея Даниловича не знаешь? Не довольствуется он половиной, скорее тебя догубит, чтоб не рассказал никому. И сам искать станет. И найдёт ведь! След у него есть. – Пускай ищет. Серебро в надёжном месте. Посидели недолго в молчании. – Тебя вскоре в любом случае отсюда выпустят, – сказал Алексий. – Тут в острог воинская команда прибыла. Люди из архиерейского приказа с ней. От вице-губернатора посланец – боярский сын Харитон Авдеев. Твоей судьбой все шибко интересуются. Черепанов пока отложил разговор, но завтра-послезавтра объявит тебя… либо убийцей, либо очевидцем Мисюриной гибели. В зависимости какой ответ ты дашь. – А если нужный дам, сам-то соврёшь за моё спасение? – Меня никто спрашивать не станет. Слова приказчика довольно. И того, что он в скаске напишет. На своём настиле заворочался Мосёл, пробурчал что-то сквозь дрёму. – Ещё вести из столиц привезли, – сказал Алексий. – Летом этим, оказывается, бывшему вице-губернатору голову отняли. Несколько человек из Иркутска с Жолобовым пострадали. Сейчас суровее, чем во времена брадобрития. А другая весть тебя касается. – Меня? – удивился Никодим. Алексий протянул ему бумаги, что держал в руках. Никодим принял вскрытый пакет, в котором оказалось письмо и другой пакет – поменьше, тоже вскрытый. – Что это? – Почитай. Мне не ведомо, для тебя письмо. А я поспешу Черепанову твои слова передать. Только убеждён, что не согласится он на половину. И сам знаешь ведь. Алексий поднялся и взошёл по ступеням в светящийся проём. Наверху остановился, глянул на Никодима. – Молись Господу и петли избегай. Даст бог – всё хорошо будет. «Тебе ли, полуязычник, о Боге мне говорить», – подумал Никодим. А вслух сказал: – Если кровью своей не захлебнусь, то жив останусь – в петлю не полезу. – Молиться буду за это. И ты моли за спасение нас, грешных. Когда пресвитер ушёл, Никодим развернул первое письмо. Послание было от некого Игнатия – инока Свято-Троицкого монастыря. «Молитвами святых Отец наших, Господе Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас. Наводя порядок в келье ныне почившего игумена, обнаружили мы ветхие письма и бумаги, забытые там на годы. Оказалось среди них и давнишнее послание усопшего схиархимандрита Трифона, писанное для тебя, брат Никодим. Не знаю, утеряно оно было или нарочно забыто в разном хламе. Долгие месяцы письмо хранилось у меня и не единожды было перечитано. Знаю, что писано не для моих глаз, но сердце моё при чтении не протестовало. Я много лет знал схиархимандрита Трифона ещё до схимны и велико почитал его. Ныне же услышал о твоём местонахождении, после чего и вознамерился исполнить волю усопшего. Отправляю письмо тебе в Вознесенский монастырь с возникшей оказией через Тобольск. Надеюсь, ты прочтёшь это, хоть бы и спустя многие лета. Если грех из этого выйдет, да простит меня Господь. А если что доброе, слава Богу! Многогрешный иеромонах Игнатий. Мая 1-го 1735-го году». Снаружи, как полоумные, стрекотали сороки. Никодим слушал их, не осмеливаясь вынуть второе письмо. Потом решил: нужно прочесть сейчас, пока не проснулся навязчивый Мосёл. Достал и развернул жёлтый лист с близким сердцу почерком, которого никогда ранее не видел. «Дорогой Никодим! С радостью в сердце я получал и читал твои послания. Но отвечать на них не побуждался, полагая, что писать твоему духу полезнее, нежели читать. Сейчас же случай обратный. Ныне явился мне светлый ангел, знаменующий скорую близость с Господом. А вместе с явлением ангела – видение свыше. Такое явление даруется с двумя целями: духовно увиденное осмыслить и поведать об этом людям. Первое мне с Божьей помощью удалось. А второе будет исполнено с твоей помощью. О причине этого ты догадаешься позже, когда прочтёшь. Виделся мне путь в Град Горний, и шли той дорогой люди. Толпы, народы шли. А многие стояли. Иные двигались обратно, отдаляясь от Града в смрадную низину. Верхняя дорога – путь домой. Возвращаясь по ней, мы, блудные дети, придём в обитель к Отцу нашему небесному и займём место тех ангелов, что по наущению сатаны навечно отделились от света. В своём видении помимо двигающихся вперёд, стоящих на месте и отступающих прочь, я заметил нескольких идущих поперёк дороги. Куда и откуда они направлялись? После долгих раздумий и молитв Господь вложил в мой разум ответ. У тех особенная миссия, непонятная нам. У них отняты ограды добра и зла, греха и праведности. Даже телесные жизнь и смерть для них мираж. Не такими ли были Енох и Иона, не вкусившие кончины плотской? И ты, Никодим, встретишь идущего поперёк путника. Почитай сие за редкое счастье. Не напрасно Господь с такими сводит. Не кори его за то, что ходит инако, ибо тропы его понятны одному Богу. Помоги ему, чем сможешь, сам же не следуй за ним, пусть бы из опасения гибели. Спеши вперёд, не оборачиваясь к смрадной низине. И в Граде Горнем мы встретимся. А о виденном мной людям расскажи, когда сердце и Господь подскажут. Пусть утешит тебя премилосердный Христос в дни скорби, дарует мир и спокойствие духа! Многогрешный схиархимандрит Трифон». Дочитав, Никодим долго сидел с бумагой в руках. Бездумно разглядывал буквы, слова, к которым приложил руку архимандрит Пигасий – он же Трифон после принятия схимы. И снова заворочалось в душе гнетущее чувство утраты, чего-то невозвратимого. Жизнь от последнего разговора с Пигасием и до прочтения этого письма предстала тёмным бессмысленным пятном. Все эти годы он летел над бездной, как мёртвая синица из снов. Почему письмо попало в руки сейчас – внезапно, непредсказуемо? Господь так устроил? Ведь писано, как предупреждение для сегодняшнего дня. «Раскосый… Кто же он такой? – думал Никодим. – Сначала дьявол о встрече с ним дважды предрекает, затем архимандрит Пигасий – сам едва ли не святой – ровняет его с пророками». Проснулся Мосёл. Спустил ноги со своего лежака, протёр веснушчатыми кулаками глаза. – Передай приказчику, что согласен я, – сказал ему Никодим. – Я? Передай? Что? – Дурня-то из меня не делайте. Знаю, для чего нас с тобой уместили. Сам не раз людишек к дознавателям подсаживал. Передай: пусть выпускает меня – договоримся. * * * Спустя час Никодим сидел за столом в доме Черепанова и пил тот самый душистый чай, которым его угощали по приезду в Тунку. Он уже прознал, что за травка в чай добавлялась – саган дали, растущая лишь в сибирских предгорьях. – Харитон Авдеев намерен завтра тебя увезти, – сказал Черепанов. – И ответа от меня ждёт. Как быть, Никодим? Сначала я серебро получить должен, а уж потом невиновным тебя объявлю. – Не переживай, Андрюша, – объявляй. Или слову моему не веришь? – А мы друг дружке разные слова говорили… Никодим кивнул. Разжевал блин, который показался совершенно безвкусным. – Ни к чему мне теперь серебро. Не спасёт оно меня, Андрюша. И незачем мне его таить. Был конь, да изъездился. – Отчего так? – Я абаса вашего лицезрел – и в живых остался. Сколько мне Господь дней отвёл – неведомо. – То никому не ведомо, – заметил Черепанов. – Справедливо. Только я, глядишь, сам скоро душу сгублю. Совесть уже о петле нашёптывает. Если, конечно, язва раньше не доконает. Молиться буду, чтоб именно так Господь и устроил. Но услышит ли грешника? Такой вот выбор: удавиться или кровушкой собственной захлебнуться. Какое тут серебро! Хотя бы от каторги и от позора меня избавь. Черепанов взглянул с напускным сочувствием. Потёр пальцами подбородок, на котором по каким-то причинам – может, в крапиву угодил? – выступили розовые пятна. – Ну так… где оно? – Феликс в надёжном месте укрыл. Где – я и сам не знаю. Условились с ним на Симеонов день в Култушном зимовье встретиться. Встретишься вместо меня и заберешь. Дай мне сейчас лист и чернила. Черепанов принёс шкатулку с письменными принадлежностями и бумагу. Никодим отодвинул недоеденные блины и чай. Обмакнув гусиное перо в чернильницу, крупно вывел на листе единственное слово: ОТДАЙ Ниже поставил подпись. Черепанов забрал лист. Подув на чернила, сказал: – Добро, безвинным тебя объявлю. На совесть твою полагаюсь. Всякое друг от друга таили, но всё-таки верю тебе – не один день знакомы. – Раскосый уверяет, будто проклято серебро, – проговорил Никодим. – Не пугаешься, Андрюша? Черепанов широко улыбнулся. – А сам веришь в это? Забрал ведь его, несмотря на запуги. Забрал. – Забрал… И сам теперь проклят. Приказчик покачал головой: – Ты в голову не бери, не проклят. Не повезло, вот и проиграл. Со всяким бывает. «Мне б твою беспечность!» – подумал Никодим и спросил: – Где Алексий сейчас? Попрощаться с ним желаю. – Не взыщи, попрощаться не выйдет. Нету Алексия, в Туран к Павлу уехал. Через неделю обещал… Увидитесь после. – Все в Граде горнем увидимся, как только домой вернёмся, – проговорил Никодим, вставая. – Где? – не понял Черепанов. – В Иркутске, говорю… В Вознесенском монастыре или ещё где. Иеромонах пошёл к выходу. У порога обернулся, перекрестился на образ Богородицы в красном углу. И, словно забыв о нахождении в комнате Черепанова, прошептал не торопясь: – Всемилостивая Госпожа Владычица Богородица! Воздвигни из глубин греховных. Просвети ум и очи сердечные. Избавь от тлетворных ветр, от смертоносной язвы и от всякого зла. Аминь.