Читаем Цена онлайн бесплатно
ВАЛЬДЕМАР ЛЫСЯК
ЦЕНА
(Waldemar Lysiak "Cena"[1])
Перевод: Марченко Владимир Борисович – декабрь 2007
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Участники совещания:
1. Граф Теодор Тарловский
2. Роман Бартницкий, ювелир
3. Алоизий Кржижановский, адвокат
4. Збигнев Мертель, учитель
5. Ромуальд Кортонь, директор кинотеатра
6. Станислав Годлевский, старший сержант полиции
7. "Советник" Роман Малевич, бывший член магистрата
8. Профессор Мечислав Станьчак, философ
9. Богуслав Хануш, врач
10. Кристиан Клос, журналист
11. Бронислав Седляк, начальник почты
12. Юлиан Гаврилко, ксендз
13. Зыгмунт Брусь, аптекарь
Остальные:
14. Фридрих Мюллер, офицер гестапо
15. Лукаш, камердинер
16. Марек Тарловский, сын графа
17. Лейтенант вермахта.
АКТ I.
Большой обеденный зал дворца пульсировал тишиной затопленных коралловых пещер. Посреди зала царил стол в форме древнеримского ипподрома для колесниц. Вокруг него - словно цепочка охранников в богатых мундирах - спало двенадцать стульев-близнецов. Столешница удерживала три позолоченных бронзовых подсвечника, серебряную салатницу и каменную пепельницу, переполненную окурками тонких сигарет и пеплом, символизирующим самочувствие курильщика. Возле стен и на стенах молчали буфеты, комоды, полустолики, цветочные горшки, вазы, картины и бра; разговаривали лишь часы, длинный маятник которых ритмично отмерял время. Хрустальные висюльки люстры светились холодным отблеском. Стекла дверей, ведущих на террасу, впускали вовнутрь панораму сада, а оконные стекла - фрагмент парка. Все вместе - сказочный вид, ведь в Польше уже нет тех старинных домов-дворцов, наполненных духовным и материальным сибаритством (принадлежащих лично тебе произведений искусства, изысканной мебели, которой пользуются исключительно члены семьи, не публичных библиотек, а так же, способствующей творению, устройству балов и копуляции атмосферы "
Фамилия мужчины, сидевшего за столом и курившего одну сигарету за другой, была Тарловский. Теодор, граф Тарловский. Его очень и очень давние предки были гетманами, сенаторами и министрами у монархов. Его прапрадед был наполеоновским офицером, прадед - повстанцем, дед - ренегатом на службе у царя, отец же никому не служил, если не считать гедонизма марки "
Война (а точнее: немецкая оккупация) поменяла графу род его гостей. Сейчас у него частенько бывали (на приемах и на охоте) высшие офицеры вермахта и Абвера, но никогда офицеры из СД или гестапо, поскольку обе эти организации состояли из хамов, не имеющих в своих жилах голубой крови, зато в Абвере и армейском генералитете от графов с баронами просто кишело. Окрестные леса, тем временем, кишели партизанами, но эти не воспринимали пиры "
Военный карнавал "
Такое отчаяние бывает чернее ночи. Его конечности лишены сил, плечи у него опущены, глаза слезятся. И постоянная дрожь, словно при горячке. Оно напоминает негатив свадебной фотографии. Отчаяние будит мысли о колодцах, подвалах, заваленных пещерах и полярных морозах. Оно крадет кислород и призывает голод. Молитвы куда-то убегают, и их невозможно поймать. Рок скрежещет! Но вместе с этим, светится огонек надежы, ибо, пока живу – надеюсь. Граф Тарловский, окутанный мраком собственных мыслей и сигаретным дымом – ждал чуда. Дождался его он около полудня. В открытых дверях встал седой камердинер Лукаш и перепугано, чуть ли не шепотом, доложил:
- Господин граф, приехал!...
Издали, из глубин дворца, со стороны входного портика, доносился крепкий, ритмичный и все более громкий стук каблуков по полу. Прервался он, когда на пороге встал офицер в гестаповском мундире, стройный, красивый и, по-уставному, уверенный в себе. Выглядел он продуктом нацистского лабораторного борделя, целью которого было выведение расы красивых, чистых, голубоглазых блондинов, чтобы грядущие ряды СС, СД или гестапо не состояли, в основном, из брюнетов с семитскими или же гитлероподобными чертами. Легенда гестапо приписывала данному учреждению грубиянство и серость, но он – капитан Фридрих Мюллер – обладал чем-то аристократическим в поведении и собственных предпочтениях (в частности, он терпеть не мог заведений, клиентура которых проявляла чрезмерную склонность к большим количествам спиртного и к выступлениям голых женщин, опутанных змеями), зато самой не аристократической чертой его характера была типичнейшая мещанская враждебность по отношению к аристократии настоящей.
Мюллер – прежде чем переступить порог – окинул зал внимательным взглядом и снял фуражку, затем сделал несколько шагов в сторону инвалидной коляски и навесил вопросительный взгляд на лице графа, молча, давая понять, что первым рта не откроет. Тарловский сглотнул горькую от сигарет слюну и пробормотал тоном настолько вежливым, чуть ли не умилительным, что были слышны всхлипы:
- Добрый день, герр Мюллер… Я… я вам крайне обязан, что вы побеспокоились… что не отказались от моего приглашения… Если бы не моя инвалидность, я сам бы прибыл к вам в кабинет… Пожалуйста, может вы…
Он указал Мюллеру на стул, но тот даже не пошевелился. Гестаповец стоял, расслабившись, в позе, которую историки искусства называют контрапостом (противовесом для слегка согнутой правой ноги была фуражка, которую он держал на изгибе левой руки), молча изучая лицо хозяина. Это длящееся пару секунд молчание, казалось, затянулось на несколько минут, и создавало атмосферу упоения превосходством со стороны человека в мундире. Но когда капитан заговорил, в его голосе не было злости, разве что немного обычного холодка:
- Добрый день, господин граф… Если говорить о беспокойстве, то побеспокоился я ради того, чтобы удовлетворить любопытство… Не любопытства по отношению к делу, которое вы имеете ко мне, поскольку это вещь совершенно очевидная, но любопытства в плане этого дворца, ведь мне о нем много рассказывали, но меня сюда никогда не приглашали.
- Что ж… признаюсь, герр Мюллер, что…
- Господин Тарловский, никаких претензий, я же понимаю разницу между плебеем из гестапо и всеми этими графьями из Абвера. Если бы не глупая случайность, что их шефа, адмирала Канариса, на прошлой неделе арестовали, и теперь его фирма переходит под управление Главного управления Безопасности рейха – вы бы просили спасения у своего дружка, майора фон Штернберга.
Положив фуражку на столе, неподалеку от пепельницы, Мюллер повернулся к Тарловскому спиной и, держа ладони скрещенными на копчике, начал ходить вдоль стен зала, присматриваясь к картинам. При этом он продолжал говорить, но теперь обращался к обоям с межвоенными арабесками или полотнам, среди которых большинство изображало предков хозяина.
- … Я слышал, что герр барон фон Штернберг дважды был объявлен королем охоты, когда территорией для забавы были леса вашего поместья. Бедняга, его отозвали отсюда настолько срочно, что он даже не успел забрать свои охотничьи трофеи и попрощаться с вами… Выдам вам один секрет, господин граф. Когда этих аристократов начали допрашивать, то сделали сенсационное открытие в области биологии! Вы поверите? – оказалось, что их кровь вовсе даже и не голубая…
Он взял с комода безделушку, кусочек голубого хрусталя, и поднял под свет, в направлении окна. При этом сделал мину знатока, но у Тарлецкого не было желания размышлять над тем, то ли это поза, то ли Мюллер и вправду в этом разбирался.
- Герр капитан, я бы хотел…
- Вы хотели спросить, почему меня интересуют подобные мелочи? – перебил его гестаповец, кладя сувенир на место. – Они интересуют меня, потому что они красивые и ценные. Эти две причины – уже достаточно, чтобы любить старинное мастерство. Но обидно и больно, когда на эти маленькие чудеса наседает столько пыли.
Он смел с комода толстый слой пыли и стряхнул ладони.
- Вся это грязь – это что, траур по Штернбергу и его коллегам, господин Тарловский?
- Нет, это болезнь служанки, герр Мюллер. Она чем-то отравилась, а мой камердинер слишком стар, чтобы убирать. Может, мы перейдем к…
- Да, перейдем к картинам. Рамы стоят больше, господин граф!
- Что ж, это ведь семейные портреты, а не выставочная живопись. На втором этаже у меня есть один Кранах и два венецианца восемнадцатого века.
- С удовольствием как-нибудь осмотрю. Я люблю хорошее творчество. Когда сдавал на аттестат зрелости, то хотел стать историком искусства, но мой отец был железнодорожником и не зарабатывал столько, чтобы хватало на учебу…
Наконец, он обошел весь салон, вернулся к столу, взял стул и сел, заложив нога на ногу.
- А вот теперь мы можем перейти к интересующему вас делу. Слушаю, господин граф.
Тарловский глубоко затянулся дымом и выдул его через нос с такой силой, словно желая изгнать неудачу.
- Герр капитан, сегодня…
- Прошу прощения, господин граф, могу ли я закурить?
- Ну да, конечно, конечно!
Мюллер вынул из кармана золотой портсигар и зажигалку, а Тарловский, видя, что пепельница переполнена, схватил маленький колокольчик, прячущийся в раме инвалидной коляске, и позвонил. Прибежал Лукаш, забрал пепельницу и быстро принес чистую. Гость затянулся пару раз и сделал ожидающую мину.
- Можно ли предложить вам чего-нибудь выпить? – спросил граф.
- Например?
- Ну… рюмочку хорошего коньяка… Или вермута… сухого вина…
- Можете. Только не коньяк и не вино, хотя и то, и другое я люблю. Но здесь я бы предпочел выпить кое-что другое.
- Слушаю?...
- Эту вашу знаменитую родовую наливку, о которой фон Штенберг рассказывал истинные чудеса. Он обожал пиры в вашем доме. Кстати – из чего вы ее делаете?
- Из вишни, малины и крыжовника, герр капитан.
Колокольчик вновь зазвенел, и снова появился камердинер.
- Лукаш, подай две рюмки и наливку.
Напиток немцу понравился. После второй рюмки его настроение поправилось.
- Ну хорошо, господин граф. Не будем больше терять времени. Слушаю.
- Сегодня… сегодня в городе арестовали моего сына…
- Все сходится.
- Он невиновен. Он ничего не делал против немцев, абсолютно ничего, не принадлежал к какой-либо организации…
- Я вам верю.
- Даже в тридцать девятом он не пошел в армию, потому что тогда ему не было восемнадцати лет. То есть, он ни мгновения не сражался с вами. Сейчас ему двадцать два года, и политика его совершенно не интересует. Единственное, что его занимает – это орнитология. Я имею в виду птичек…
- Господин граф, я знаю, что такое орнитология.
- Но знаете ли вы, что мой сын невиновен?
- Это весьма возможно.
- Тогда, почему…
- Можно еще?... – спросил Мюллер, указывая на графинчик с наливкой.
- Да, пожалуйста. Я рад, что вам нравится.
Они выпили еще по рюмке.
- Ничто мне так давно не нравилось, как эта ваша наливка, господин Тарловский! – причмокнул гестаповец. – Шнапс, который продается в рудницких забегаловках, это либо кислота, либо вонючие помои.
Тарловский вытер губы краем ладони и вернулся к теме:
- Герр Мюллер, за что арестовали моего сына?
- Потому что, если бы я арестовал вас, это было бы проявлением плохого вкуса – вы же калека. Поэтому, вместо вас я арестовал вашего сына.
- Но за что?!...
Мюллер прикурил очередную сигарету, а портсигар, вместо кармана мундира, положил на столешнице, между своей зажигалкой и пепельницей.
- Господин граф, вчера в нашем районе произошел большой "бабах". Лесные бандиты взорвали железнодорожные пути. Погибло четыре немца, которые отправлялись на восточный фронт. Несколько десятков ранено, пятеро из них – тяжело. Вы же слышали об этом?
- Да, только ни я, ни мой сын ничего общего с этим не…
- Это не имеет значения, господин Тарловский. Совершенно не имеет!...
- Вы считаете, будто бы невиновность не имеет значения?!
- Ну да, поскольку значение имеет только справедливость.
- Согласен, ведь мы говорим об одном и том же.
- Боюсь, что мы говорим о чем-то совершенно ином, господин граф. Я говорю о справедливости, которую Рейх вынужден применять на территории Генерал-Губернаторства для наказания бандитских действий, направленных против германских чиновников и германской армии. И здесь именно такой случай. Власти района решили, что если виновные, то есть, люди, совершившие вчерашний взрыв на железной дороге, не сдадутся – тогда за голову каждого погибшего немца будут взяты жизни десяти местных жителей. В каждом из четырех городов, располагающихся неподалеку от места нападения, было арестовано по десять заложников, всего – сорок человек. Являясь начальником гестапо в Руднике, я всего лишь выполнил приказ своего начальства и арестовал десяток человек из этого города.
- Но почему именно Марка?
- Потому что он – фигура, барин, ваш сын. Я уже говорил, что предпочел бы арестовать вас или более значительную фигуру, вот только заключенный на инвалидной коляске привел бы в тюрьме к трагикомической ситуации, а подобная дешевка мне уже не по вкусу. Помимо вашего сына, я арестовал директора больницы, директора банка, директора лесопилки, судью, лесничего и парочку других – сплошная гордость Рудника. Чтобы больнее!
