Читаем Торговец дочерьми онлайн бесплатно

ТОРГОВЕЦ ДОЧЕРЬМИ

Пролог Прованс встречал путника сухой жарой и запахом тимьяна, поднимавшимся от раскалённых камней. Дорога вилась между холмами, поросшими корявыми дубами и низким кустарником, где ещё хранило прохладу утро, но уже к полудню даже ящерицы прятались в трещинах известняка. Оливковые рощи серебрились на склонах, а в низинах струились тонкие нити ручьёв, которые к концу лета почти пересыхали, оставляя лишь влажную землю и густую зелень тростника. Воздух здесь был густым и сладким от трав, и если закрыть глаза, можно было представить, что время остановилось и ничего не меняется уже много веков. Но время шло, и старый замок, который возвышался на невысоком утёсе над долиной, знал это лучше других. Замок называли Монклар, хотя от его былой славы осталась лишь память да чёрные от старости камни. Парк, раскинувшийся у подножия стен, давно уже не знал заботливой руки. Плющ и дикий виноград душили кусты роз. Дорожки заросли травой, скамьи покосились, а пруд, в котором некогда плескалась рыба, затянулся зелёной ряской и стоял безмолвно, ибо вода в него больше не подавалась. Только старые платаны всё так же вздымали свои кроны к небу. Сам замок выглядел старым. Стены, сложенные из серого камня, местами обнажили щербатые трещины, в которых селились муравьи и юркие ящерицы. Внутри, в больших залах, всегда царил полумрак, ибо окна, узкие и редкие, пропускали мало света. Лестница, крутая и широкая, что вела на второй этаж, стёрлась так, что каждая ступень выгнулась в середине, точно её продавил великан. Перила почернели от времени, и на них нельзя было опереться без опаски. И в этом замке, среди торжественной и печальной старости, жила семья барона де Монклар Барон Раймон де Монклар когда-то был доблестным рыцарем, не раз доказывавшим свою доблесть на турнирах и в сражения. Но годы, проведённые в седле, не прошли даром, а крестовый поход, в который он отправился с королём Людовиком Святым, доконал его окончательно. Он вернулся оттуда не с золотом, как надеялся, а с больной спиной, хромотой на правую ногу и памятью о песках, под которыми остались его друзья. Щит с крестом до сих пор висел над дверьми главного зала, и всякий входящий знал, что этот человек сражался за Гроб Господень. А в маленькой церквушке у подножия холма, в нише за алтарём, стояла бутыль с мутноватой водой из Нила, и барон любил повторять, что нет во всём Провансе другой такой святыни. Но святыня не кормила его семью. Барон Раймон был стар, седые волосы его редели, лицо пересекали глубокие морщины, а суставы иногда распухали так, что по утрам он не мог сжать пальцы в кулак. Он передвигался по замку медленно, опираясь на трость, и каждое движение давалось ему с трудом. При этом он оставался властным и капризным, как многие старики, чьё тело ослабело, но воля ещё не сломилась. Он не терпел возражений, а если кто-то из домашних осмеливался перечить, барон стучал тростью по полу и кричал так громко, что слуги вздрагивали на кухне. Сын его, Луи, был старшим из его четверых детей. Двадцати трёх лет от роду, шатен с модной стрижкой, которую он увидел у какого-то знатного сеньора в Экс-ан-Провансе, он проводил жизнь в седле и за столом, но не за своим столом. Луи редко бывал в Монкларе. Он гостил у соседей, охотился с друзьями в лесах, принадлежавших более богатым сеньорам, и возвращался домой только когда денег больше не оставалось или когда удавалось подстрелить крупную дичь. Сестёр он не любил, считал их обузой и часто повторял, что они давно уже должны были повыскакивать замуж и не сидеть на шее у отца. Он мог накричать на них без причины, загнать обратно в их комнаты, если те мешали ему пройти по коридору, и ни разу в жизни не сказал ни одной из них ласкового слова. Старшая сестра, Изабель, называла его «наш домашний волк», и в этом прозвище было больше правды, чем поэзии. Слуг в замке осталось двое. Давно уже ушли все, кто мог найти место получше, где платят деньгами, а не кровом и скудной едой. Остались только Эльза и её муж Жан — старики, которым идти было некуда. Эльза, маленькая сухонькая женщина с лицом, изрезанным морщинами, как старое яблоко, управлялась с домом одна. Она готовила, стирала, убирала, топила камины, меняла постельное бельё, чинила одежду, когда могла, и ещё успевала ворчать на всех, кто разбрасывал вещи. Жан, её муж, был конюхом, но по факту занимался всем, что требовало мужских рук: заготавливал сено, ухаживал за двумя лошадьми, доил единственную корову, собирал яйца от кур и пытался чинить крышу, которая каждый год протекала в новом месте. Платы они не получали уже несколько лет, но Эльза говорила, что хуже, чем сейчас, уже не будет, а в Монкларе у них хотя бы есть угол и они могут лечь спать, зная, что их никто не прогонит. Изабель, старшая дочь барона, была красива той жаркой, страстной красотой, которая заставляет мужчин оборачиваться вслед. Волосы её были черны, как вороново крыло, и вились крупными кольцами, которые она с трудом укрощала гребнем. Глаза были тёмные, почти чёрные, брови густые и изогнутые. В ней чувствовалась страсть, которая требовала выхода. Она мало улыбалась, но когда улыбалась, то казалось, что в темноте вспыхнул яркий свет. Изабель любила вышивать и могла часами сидеть у окна с пяльцами, превращая старые, поистёршиеся ткани в нечто почти нарядное. Она штопала, зашивала, подшивала подолы и рукава, так что сёстры, даже донашивая одежду кузин, выглядели опрятно. Виолетта была средней сестрой. Такая же темноволосая, как сестра, но с серыми глазами, которые могли быть и ласковыми, и колючими, в зависимости от настроения. Кожа у неё была белая, почти прозрачная, и на солнце она никогда не загорала, лишь покрывалась золотистыми веснушками на носу. Она была тоненькой, изящной и двигалась бесшумно, точно кошка. Виолетта обожала слушать истории. Она могла слушать их часами, и всегда была в курсе того, что случилось у соседей или в городе, а если рассказывать истории ей было некому, она выдумывала их сама и потом пересказывала с таким видом, словно присутствовала при случившемся. При этом она ничего не удерживала в тайне — любая новость, которую Виолетта слышала, становилась известна всем, и Изабель часто бранила сестру за длинный язык. Но Виолетта только смеялась и говорила, что хранить секреты вредно для здоровья. Амали, младшая сестра, была совсем другой. Не похожая на своих сестер, она была золотоволосая, с зелёными глазами, большими и ясными, и кудрями, которые падали на плечи, как спелые колосья. Она была так хороша, что при взгляде на неё люди невольно улыбались. Это было не то чтобы наваждение, просто в её облике было что-то солнечное, тёплое. Даже старый Жан, который давно уже ничему не удивлялся, однажды признался Эльзе, что когда мадемуазель Амали выходит во двор, на душе становится легче. Характер у неё был под стать внешности: весёлый, лёгкий, живой. Амали не могла сидеть без дела, и если другие жаловались на скуку, она находила себе занятие. Больше всего она любила помогать Эльзе на кухне. У Эльзы, при всей её ворчливости, получался хороший хлеб, и Амали научилась замешивать тесто так, что оно поднималось ровно, а корочка получалась румяной и хрустящей. Она резала овощи, помешивала похлёбку, чистила рыбу, если та попадалась в силки на ручье, и никогда не жаловалась на усталость. Отец говорил, что из неё вышла бы хорошая жена для управляющего или зажиточного ремесленника, но не для дворянина, ибо где это видано, чтобы благородная девица сама лепила пироги. Амали на это только смеялась и говорила, что благородная дама может и не уметь месить тесто, но кушать-то всем хочется. Семья жила бедно, и это чувствовалось во всём. Еда была скромной: похлёбка из бобов с кусочком сала, хлеб, сыр, который Эльза делала из коровьего молока, и яйца, когда куры хорошо неслись. Если забивали свинью, а случалось это редко, то в доме наступал праздник, и даже Луи приезжал отведать жареного мяса. Если же Луи приносил с охоты зайца или пару фазанов, то девушки ликовали, и Эльза готовила из них такие блюда, что пальчики оближешь. Одежду они донашивали за кузинами, которые жили побогаче, и иногда присылали платья, которые вышли из моды или стали узки в талии. Эльза стирала эти подарки в горячей воде, Изабель ушивала по фигуре, и в итоге девушки выглядели неплохо, хотя и не очень модно. Но хуже всего было то, что долги тянули барона на дно, как камень, привязанный к ноге утопленника. Деньги, которые он взял на поход, так и не были отданы. Те, кому он был должен, стучались в ворота Монклара всё чаще, и каждый раз барон посылал к ним Жана с обещаниями, но без золота. Старый барон сидел у камина, вытянув больную ногу к огню, и думал о том, сколько ещё можно тянуть эту лямку. За спиной у него висел щит с крестом, напоминавший о времени, когда он был нужен Богу и королю, а теперь был нужен только кредиторам. Эльза подала ужин — похлёбку и хлеб. — Не густо, — сказал барон, глядя в тарелку. — Ничего не поделаешь, монсеньор, — ответила Эльза, не поднимая глаз. — Бобов ещё много, а сало кончилось. — Ай, — вздохнул барон и перекрестился перед едой. Девушки сидели смирно, не поднимая глаз. Луи в этот вечер был дома, потому что его ни к кому не пригласили, и он ковырял ложкой в тарелке с мрачным видом. — Отец, — сказал он наконец, — так дальше нельзя. — Знаю, — ответил барон глухо. — Надо что-то делать. — А что ты предлагаешь? — спросил монсеньор Раймон, поднимая глаза на сына. — Продать замок? Святую воду из Нила? Или ты пойдёшь на службу, как твой отец когда-то? Луи промолчал. Он уставился на стол и покраснел. Амали поймала взгляд Виолетты и опустила глаза в тарелку. Изабель сидела прямая, как свеча, и не проронила ни слова. Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как потрескивают поленья в камине. И никто из них ещё не знал, что совсем скоро этот дом, который они называли своим, навсегда потеряет для них смысл, а каждой из сестёр предстоит пройти свой путь — тёмный, извилистый и полный боли. Но это случится позже. А пока над Провансом сгущались сумерки, за окнами шумели старые платаны, и где-то в долине лаяла собака. Жизнь в Монкларе текла медленно, как вода в пересохшем ручье, и все надеялись, что завтра будет лучше, чем вчера. Глава 1 В замке Монклар давно уже отвыкли от шума и многолюдства, и тишина стала здесь такой же привычной, как запах старого камня и воска. Но тишина эта не была мёртвой. В ней жили шаги, приглушённые голоса за закрытыми дверями, звон посуды на кухне и редкий смех, который вспыхивал вдруг, как искра, и тут же гас, чтобы не тревожить больного барона, отдыхавшего после обеда. Луи уже третью неделю гостил у своего приятеля, молодого виконта д’Орса, в поместье которого водились и кабаны, и олени, и была такая охота, о которой в Монкларе могли только мечтать. Перед отъездом он даже не попрощался с сёстрами как следует, бросил на прощание: «Не скучайте без меня, старые девы», и хлопнул дверью так, что со стены в большой зале осыпалась известка. Но никто не обиделся, потому что когда Луи был дома, всем становилось только тревожнее, и его отсутствие казалось не потерей, а отдыхом. В усадьбе виконта д’Орса Луи, по слухам, преуспел: ему удалось подстрелить молодого оленя, и об этом Жан рассказал девушкам, когда вернулся из поездки в соседнюю деревню. — Месье Луи теперь в большой милости у виконта, — говорил старый конюх, снимая промокшую от пота шляпу. — Говорят, олень был знатный, с ветвистыми рогами. Сам виконт похвалил, и теперь месье Луи обещают подарить нового сокола. — Слава Богу, — сказала Эльза, помешивая похлёбку в большом котле. — Хоть что-то хорошее. А то ведь у нас уже неделю ни куска мяса не было, одни бобы да хлеб. — Мясо будет, — ответил Жан, садясь на лавку у двери. — Месье Луи сказал, что пришлёт с оказией пару окороков. Виконт д’Орс очень щедр, когда доволен. Виолетта, услышав эти слова, поджала губы и ничего не сказала, но Изабель, сидевшая у окна с вышивкой, подняла голову и заметила: — Пока Луи охотится у чужих, свой замок разваливается. А он и не думает об этом. — Он молод, — мягко ответила Амали, которая как раз вошла с кухни, неся в руках миску с яблоками, собранными в саду. — Ему хочется веселья, а не забот. — Ему хочется, чтобы другие о нём заботились, — отрезала Изабель и воткнула иглу в ткань с такой силой, что чуть её не порвала. Девушки сидели в комнате, которую они называли своей гостиной, небольшой, с высоким потолком и одним узким окном, выходившим на заросший парк. Здесь было уютнее, чем в больших парадных залах, где вечно гуляли сквозняки и холод. Стены, выбеленные когда-то, давно уже посерели, но на них висели вышивки, сделанные руками самих сестёр, и от этого комната казалась теплее. В углу стояло веретено, в другом — пяльцы Изабель, а на подоконнике — несколько горшков с травами, за которыми ухаживала Виолетта: розмарин, тимьян и мята, распространявшие слабый, но приятный аромат даже в самые пасмурные дни. Изабель сегодня была особенно мрачна. Ей скоро должно было исполниться двадцать лет, и в её возрасте большинство девушек благородного происхождения уже давно были замужем и нянчили детей. Она сидела у окна, склонившись над вышивкой, и её чёрные кудри падали на лицо, закрывая тёмные глаза, в которых читалась давняя, привычная печаль. Сегодня она вышивала белыми нитками по серому льну — какой-то узор, похожий на лилии, но работа продвигалась медленно, ибо мысли Изабель были далеко. Виолетта расположилась на низкой скамеечке у её ног и перебирала сухие цветы, которые собирала летом — лаванду, бессмертник, зверобой. Она связывала их в маленькие пучки и складывала в льняной мешочек, чтобы потом повесить в шкафах — от моли и для запаха. Серые глаза её были сосредоточены, но губы чуть шевелились, и Амали знала, что сестра что-то обдумывает и скоро непременно начнёт рассказывать какую-нибудь историю, услышанную от Жана или от кого-то из редких гостей. Амали же устроилась на старом сундуке у противоположной стены и держала на коленях книгу. Но не ту, которую читала вслух отцу зимними вечерами, когда за окнами выла вьюга и камин приходилось топить чуть ли не до утра. Та книга была толстая, в тяжёлом кожаном переплёте, с медными уголками: Библия на латыни, которую барон получил в наследство от своего отца и которая стоила, наверное, целое состояние. Амали умела читать и по-латыни, и по-французски. Барон настоял на том, чтобы дочерей учили грамоте, считая, что невежество не украшает женщину, а лишь делает её беспомощной. Но сейчас на коленях у Амали лежала совсем другая книга, та, которую никто, кроме неё и сестер, не должен был видеть. Она бережно вынула её из-под подушки, куда спрятала утром, и провела ладонью по тиснёной коже обложки. Книга была небольшой, изящной, с золотым обрезом, и когда Амали открывала её, пахло старым пергаментом, чернилами и чем-то сладким, как мёд. Это была история, сложенная странствующим менестрелем, который когда-то проезжал через Прованс и оставил её в дар дочери одного богатого сеньора. А та, подруга Амали, которой было не жаль никаких сокровищ ради красоты, выменяла её на янтарные бусы. Эти бусы достались Амали от бабушки, и янтарь в них был тёмно-золотистым, с пузырьками воздуха внутри. Девушка долго не решалась расстаться с ними, но когда подруга показала ей книгу, Амали поняла, что не сможет жить спокойно, если не будет читать эти строки каждую ночь. Бусы были красивыми, но они молчали, а книга говорила. Она говорила о любви такой сильной, что ни проклятия, ни смерть не могли её победить. — О чём ты так задумалась? — спросила Виолетта, поднимая голову и с любопытством глядя на сестру. — Сидишь, как спишь, и книгу свою на коленях греешь. — О чём мне ещё думать? — улыбнулась Амали, пряча книгу в складках платья. — О том же, о чём и ты, наверное. О будущем. — О будущем я думаю иначе, чем ты, — вздохнула Виолетта и отложила мешочек с травами. — Ты думаешь о нём как о прекрасном замке, который стоит на высокой скале и ждёт только тебя. А я думаю о нём как о мешке муки: если его не замесить, не испечь хлеба, то жить будет не на что. — Боже, Виолетта, какая же ты скучная, — сказала Изабель, не поднимая головы от вышивки. — Неужели нельзя хотя бы на час отвлечься от кухни и амбара? — Нельзя, когда отец каждое утро считает, сколько снесено яиц и не пора ли забить старую курицу, — ответила Виолетта спокойно, без обиды. — Вы-то можете витать в облаках, а я знаю, что в погребе осталось всего два мешка муки, и если Луи не пришлёт обещанных окороков, то Рождество мы встретим с постной похлёбкой и чесноком. Изабель вздохнула и отложила иглу. — Говоришь так, будто это я виновата, — сказала она глухо. — А что я могу сделать? Я уже старею, отец это видит и злится. Вчера он сказал мне, что если я в этом году не найду жениха, то он сам найдёт его для меня, и мне его выбор не понравится. — Он каждый день это говорит, — заметила Виолетта. — А толку? Ты уже который год обещаешь найти жениха, а жениха всё нет. — Потому что женихи смотрят на приданое, а не на лицо, — резко ответила Изабель, и в глазах её блеснули слёзы, которые она тотчас же смахнула тыльной стороной ладони. — Кто возьмёт дочь разорившегося барона, если за ней не дают ни земли, ни золота, ни даже приличного сундука с бельём? Мне предлагали стариков, вдовцов, но я не хочу за старика! Я не хочу в двадцать лет стать сиделкой при дряхлом муже, чтобы потом, когда он умрёт, меня выгнали из дома его дети от первого брака. — А за молодого и бедного ты бы пошла? — спросила Виолетта с лукавой усмешкой. — Пошла бы, — твёрдо ответила Изабель, поднимая глаза. — Если бы любила. — Любовь хлебом не накормит, — вздохнула Виолетта и снова взялась за цветы. Амали слушала этот разговор и молчала. Она знала то, чего не знала Виолетта, и то, о чём Изабель ни за что не сказала бы вслух. Она знала о рыцаре. Это случилось прошлой весной, когда в Монклар заехал проездом молодой сеньор по имени Готье, направлявшийся к своему дяде в Арль. Он был небогат, и его одежда была потрёпанной, а лошадь — не первой молодости, но в нём чувствовалась порода, и в обращении он был мягок и учтив. Он попросил ночлега, и барон, который не мог отказать путнику из благородного сословия, позволил ему остаться до утра. Готье пробыл в замке один день, но за этот день он успел посмотреть на Изабель так, как на неё никто прежде не смотрел, — не как на вещь, которую можно купить или продать, а как на чудо, сотворённое Богом для того, чтобы им любовались. Амали случайно увидела их в сумерках у старой рощи, куда Изабель вышла будто бы за травами, а Готье — будто бы погулять перед сном. Они стояли так близко друг к другу, что тени их сливались в одну, и Амали сразу поняла всё, потому что читала достаточно книг, чтобы узнать в этих приглушённых голосах и в этом затаённом дыхании то, о чём поэты слагали стихи, а менестрели песни. — Ты никому не скажешь? — спросила тогда Изабель, бледная как полотно, когда Амали вышла из-за дерева. — Клянусь, — ответила Амали и перекрестилась на старый дуб, который рос посреди рощи и был свидетелем их разговора. С тех пор Готье приезжал в Монклар раз в месяц, а то и чаще, всегда под вечер, всегда тайно. Он оставлял лошадь у калитки в парке, перелезал через низкую стену, где плющ закрывал выбоины, и ждал Изабель у той самой рощи, где их впервые увидела Амали. Девушка выскальзывала из дома, когда все засыпали, и возвращалась под утро, пахнущая ночной прохладой и чем-то далёким, сладким, как цветущий жасмин. Они не могли пожениться. Изабель знала это, и Готье знал это, и Амали, которая держала их тайну в своём сердце, тоже это знала. У Готье не было богатства, чтобы заплатить долги барона и получить благословение на брак, а у барона не было желания отдавать дочь за нищего рыцаря, когда рядом были старые, но богатые женихи. — Если любишь, не надо денег, — сказала однажды Амали сестре, когда они остались вдвоём и могли говорить откровенно. — Милая Амали, — ответила Изабель с такой горькой улыбкой, что у младшей сестры сжалось сердце. — Милая, ты ещё ребёнок. Ты читаешь свои книжки и веришь, что любовь всё преодолеет. А я уже не ребёнок. Я знаю, что любовь и деньги — разные вещи. И если у тебя нет денег, то любовь тебя не спасёт. Амали тогда не стала спорить, но в душе она не согласилась. Она верила, что любовь — это самая большая сила на свете, больше денег, больше богатства, больше власти. И доказывала ей это та самая история, которую она читала засыпая и уже давно знала наизусть. История была о девушке, которую звали Элейна, и о рыцаре Ланселоте, самом прекрасном и благородном из всех, кто когда-либо сидел за круглым столом короля Артура. Элейна жила в высокой башне, и на ней лежало проклятие — если она увидит мужчину, то полюбит его, и любовь эта убьёт её, ибо такова была воля злой феи, обиженной на её мать. И Элейна росла в башне, не глядя в окна, не подходя к дверям, и служили ей только женщины. Но однажды, когда она проходила мимо окна, ветер распахнул тяжёлые шторы, и она увидела внизу, у реки, рыцаря в белых одеждах, который сидел на коне и смотрел на ее замок, как будто знал, что она там, наверху, как будто ждал, что она вы глянет в окно. Это был Ланселот, и красота его была столь велика, что Элейна забыла о проклятии, забыла о смерти, забыла обо всём на свете, кроме того, что любовь поселилась в её сердце. Она не стала ждать. Она позвала слуг и велела приготовить лодку. Слуги убрали её цветами и белыми покрывалами, и Элейна села в эту лодку, и река понесла её к Камелоту, где Ланселот служил своей королеве. Она не знала, что он любит другую, не знала, что он даже не вспомнит её имени. Она просто плыла навстречу своей любви, и сердце её пело, и проклятие сжимало ее грудь, как змея. Когда лодка причалила к берегу у стен Камелота, Элейна была уже мертва. Она умерла от проклятия, но она умерла счастливой, потому что она узнала любовь, и любовь эта была прекрасна, как утренняя заря. Король Артур велел похоронить её в золотом гробу, а Ланселот, говорят, пролил по ней слезу и сказал, что в мире нет любви сильнее, чем любовь той, кто отдаёт жизнь за один только взгляд. Эту историю Амали перечитывала снова и снова, но каждый раз, открывая книгу, находила в ней что-то новое. То ей казалось, что она сама та самая Элейна, которая сидит в своём замке и ждёт, когда придёт ее Ланселот. То ей казалось, что книга говорит с ней голосом самого поэта, и он шепчет ей на ухо, что любовь бесценна, дороже жизни. А ещё в книге были стихи о крестовых походах. Поэт слагал их так красиво, что у Амали перехватывало дыхание. Он писал о рыцарях, которые отправлялись за море, чтобы освободить Гроб Господень, о том, как они шли по знойным пустыням, как пили воду из пересохших колодцев, как бились с сарацинами в узких ущельях, где солнце стояло над головой, как раскалённый щит. И он писал о том, как рыцари возвращались домой, привозя своим дамам святые дары из Иерусалима: крестики из кедра, воду из Иордана, камешки с Голгофы. «Любовь ведёт рыцаря в бой, — читала Амали, шевеля губами, чтобы не пропустить ни слова. — Любовь даёт ему силу поднять меч, когда руки уже опускаются. Любовь возвращает его домой живым, когда вокруг него падают его братья. Ибо если в сердце живёт любовь, то никакая стрела не пробьёт его, никакой меч не разрубит, потому что любовь — это лучшая кольчуга, какую только может носить человек». Амали верила в это всем своим существом. Она верила, что где-то в мире есть рыцарь, который ждёт её так же, как она ждёт его. Он может быть беден, он может быть неизвестен, он может не иметь ни замка, ни земли, но он будет смотреть на неё так, как смотрел Ланселот на Гиневру, и её сердце узнает его сердце, и они никогда не расстанутся. — Ты опять грезишь? — спросила Виолетта, заметив, что Амали не отвечает на вопросы. — Твоя книга, я вижу, уже в который раз уводит тебя в такие дали, откуда ты возвращаешься с пустыми руками и полным сердцем. — Полное сердце важнее всего на свете, — ответила Амали, пряча книгу в складках юбки. — Полное сердце — это богатство, которого никто не может у тебя отнять. — А есть что будешь? — спросила Виолетта с доброй, но насмешливой улыбкой. — Бог пошлёт, — уверенно сказала Амали. — Он не оставляет тех, кто верит. Виолетта только покачала головой и вернулась к своим травам. Изабель молчала и смотрела в окно, где сумерки уже начинали сплетаться с тенями старых платанов, и лицо её было таким же тёмным и печальным, как эти сумерки. А вечером, когда барон закончил свой ужин и Эльза убрала со стола, Амали осталась сидеть у камина. Она достала книгу, нашла ту страницу, где была нарисована картинка: Ланселот в белых одеждах на белом коне, с поднятым мечом и развевающимся плащом, и долго смотрела на неё, водя пальцем по линиям рисунка. Художник, который рисовал эту миниатюру, сделал Ланселота светловолосым, с правильными чертами лица и такими ясными глазами, что, казалось, они могут видеть прямо в душу. На нём был белый плащ с красным крестом — как у тех, кто отправлялся освобождать Святую землю, — и меч его был обнажён и поднят к небу, как будто он клялся в вечной верности своей даме. — Мой Ланселот, — прошептала Амали, прижимая книгу к груди. — Где ты? Когда ты придёшь за мной? В комнате было темно. Только огонь в камине освещал золотые кудри девушки и ее зелёные глаза, в которых отражались языки пламени. В доме все уже спали. Но Амали не спалось. Она выскользнула из комнаты, накинула на плечи старую шерстяную шаль и тихо, стараясь не шуметь, спустилась вниз, к выходу. На улице было прохладно, но не холодно — южный вечер дышал теплом и запахом увядающих трав. Она пошла к маленькой церкви, что стояла у подножия холма, в стороне от замка, там, где кончался парк и начинались поля. Церковь была старой, романской, с толстыми стенами и маленькими окнами, похожими на бойницы. Дверь ее никогда не запирали. В этом краю боялись Бога и чтили Его святых, и мысль о том, что храм может быть закрыт для молящегося, никому не приходила в голову. Амали перекрестилась на пороге и вошла внутрь. Внутри было темно, пахло ладаном, воском и чем-то ещё древним, вечным. Она подошла к алтарю и опустилась на колени перед нишей, где стояла та самая бутыль с водой из Нила, которую привёз её отец много лет назад. Бутыль была из тёмного стекла, закупорена воском, и в тусклом свете лампады, которая горела перед алтарём, вода казалась золотистой, как мёд. — Господи, — прошептала Амали, складывая руки. — Ты видишь моё сердце. Ты знаешь, что я хочу не богатства и не славы. Я хочу любви. Я хочу, чтобы мой рыцарь пришёл и забрал меня из этого замка, где каждый камень помнит только бедность и печаль. Я готова идти за ним на край света. Я готова ждать его годами. Я готова умереть за него, как умерла Элейна за своего Ланселота, только не дай мне умереть, не увидев его лица. Она замолчала и прижалась лбом к холодному камню алтаря. Где-то за окнами церкви заухала сова. Ветер колыхнул старую дверь, и она чуть скрипнула, но никто не вошёл. Амали поднялась, ещё раз перекрестилась, поцеловала край алтарного покрова и вышла в ночь. Луна уже взошла над Провансом, и в её свете старый замок казался не серым, а серебряным и почти прекрасным, как замок из её книги. — Он придёт, — сказала себе Амали, глядя на звёзды. — Я знаю. Он обязательно придёт. И она пошла обратно, неся в груди свою любовь, как лампаду, которая никогда не гаснет, даже когда вокруг одна только тьма. Глава 2 Осень в Провансе приходит не сразу, как в северных землях, где ветер срывает листву за одну ночь и утро встречает путника белым инеем на пожухлой траве. Здесь осень подкрадывается медленно, прячась в жёлтых прожилках на листьях платанов, в прозрачном воздухе, который по утрам звенит, как колокольчик, и в долгих тенях, что тянутся от замка через парк к самым воротам. Солнце уже не жжёт, как летом, но греет ласково, по-матерински, словно хочет напоследок одарить теплом всё, что растёт и дышит, прежде чем уступить место дождям и туманам. В замке Монклар осень чувствовалась особенно остро, потому что с приходом прохлады в старых стенах становилось сыро и холодно, а запасы в погребе таяли так быстро, что Эльза каждое утро открывала дверь в кладовую с замиранием сердца, боясь обнаружить пустые полки. Дрова приходилось экономить, и по вечерам камин топили не раньше чем за час до ужина, а весь день девушки кутались в шерстяные платки и сидели в своей комнате ближе к окну, где ещё можно было поймать уходящее тепло солнечных лучей. Изабель в последние недели изменилась, и Амали, которая всегда была чуткой к настроению сестёр, заметила это раньше других. Старшая сестра стала молчаливой, почти не вышивала, и её вышивка, которая раньше радовала глаз тонкой работой, теперь лежала нетронутой, покрываясь пылью. Изабель подолгу сидела у окна, смотрела в парк, на дорогу, которая вела к роще, и лицо её было белым, как полотно, а под глазами залегли такие тёмные круги, словно она не спала несколько ночей подряд. Виолетта не обращала внимания — она была занята своим садом и заготовками, и её больше волновало, успеют ли они насушить трав до первых заморозков. Но Амали видела, что с сестрой творится что-то неладное, и ждала, когда та сама заговорит с ней, потому что спрашивать прямо, без позволения, было не в её правилах. И однажды вечером, когда Виолетта ушла помогать Эльзе на кухню, а барон задремал в своём кресле у камина, Изабель подошла к Амали, взяла её за руку и сказала тихо, почти шёпотом: — Мне нужно тебе кое-что сказать. Пойдём в мою комнату. Голос её дрожал, и Амали, которая никогда не видела старшую сестру такой, почувствовала, как холодок пробежал у неё по спине. Она молча кивнула и последовала за Изабель по тёмной лестнице на второй этаж, где находились их спальни. Комната Изабель была маленькой и тесной, с одним узким окном, выходившим на внутренний двор. Здесь стояла кровать под балдахином из выцветшего бархата, сундук, покрытый резьбой, и маленький столик, на котором лежали гребень, зеркальце из тёмного металла и засохшая веточка лаванды. Эльза давно просила выбросить эту веточку, но Изабель почему-то берегла её, и Амали догадывалась почему. — Закрой дверь, — сказала Изабель, садясь на край кровати. — И сядь рядом. Амали закрыла дверь и села, чувствуя, как сердце её начинает биться быстрее. В комнате было темно, только луна заглядывала в окно, серебря лицо Изабель и делая его похожим на маску — прекрасную и безжизненную. — Я не знаю, с чего начать, — произнесла Изабель, и голос её сорвался. — Я боюсь. Я так боюсь, что у меня нет слов. — Скажи как есть, — ответила Амали, накрывая ладонь сестры своей. — Что бы ни случилось, я с тобой. Изабель подняла на неё глаза, тёмные, огромные, полные слёз, которые она сдерживала из последних сил. — У меня будет ребёнок, — сказала она. — От Готье. Эти слова повисли в воздухе, как тяжёлые камни, и Амали показалось, что даже луна за окном померкла, услышав их. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, и она только сжала руку сестры сильнее, чувствуя, как та дрожит. — Он узнал об этом неделю назад, — продолжала Изабель, и голос её стал глухим, точно она говорила из глубокого колодца. — Я послала ему весточку через Жана, который ездил в ту сторону за сеном. Я думала, он обрадуется. Глупая, я думала, что он приедет, заберёт меня, и мы поженимся, и всё будет хорошо, потому что ребёнок — это дар Божий, и любовь — это не грех, когда она настоящая. А он… он не приехал. Она замолчала, и в тишине стало слышно, как где-то внизу Эльза гремит кастрюлями, готовя ужин, и как барон кашляет в своём кресле. — Я ждала три дня, — сказала Изабель. — Потом пять. Потом неделю. Я не спала по ночам, я всё смотрела в окно, я ходила в сад, ждала, что вот-вот покажется его силуэт у калитки, что он перелезет через стену, как раньше, и скажет: «Изабель, я здесь, я с тобой, я никогда тебя не брошу». Но он не пришёл. И тогда я поняла... — Что ты поняла? — спросила Амали шёпотом, хотя она уже знала ответ. — Что он испугался. Что ребёнок — это не то, чего он хотел. Ему нужна была любовница, тайная, удобная, которая ни о чём не просит и ни к чему не обязывает. А ребёнок — это обязательства. Ребёнок — это скандал. Ребёнок — это необходимость жениться, а он не хочет жениться на бедной девушке, у которой нет приданого. Он хочет найти богатую невесту, с землями и золотом, а я — я для него всего лишь игрушка, которую он забавы ради держал при себе. Изабель не плакала. Слёзы стояли в её глазах, но не падали, и это было страшнее, чем если бы она рыдала в голос. Она сидела прямая, сжав руки в замок, и вся её фигура выражала такое отчаяние, что Амали почувствовала, как у неё самой перехватывает дыхание. — Скоро это станет заметно, — сказала Изабель. — Месяца через два, может быть, через три. Я уже чувствую, как внутри меня что-то меняется. Эльза заметит. Виолетта заметит. А отец… отец убьёт меня, Амали. Или выгонит из дома. И то и другое — смерть, потому что куда я пойду с ребёнком, без мужа, без денег, без дома? — Мы что-нибудь придумаем, — сказала Амали, хотя в голове у неё было пусто, как в заброшенном доме. — Мы скажем Эльзе. Она женщина бывалая, она знает, что делают в таких случаях. — Ты предлагаешь мне убить ребёнка? — спросила Изабель, и в голосе её послышалась такая боль, что Амали вздрогнула. — Нет, — быстро ответила Амали. — Я предлагаю найти выход. Если есть способ сохранить и тебя, и ребёнка, я за него. Но если выбора нет… Изабель, ты нужна мне живая. Они долго сидели в темноте, держась за руки, и луна медленно плыла по небу. Внизу затихли голоса, и Эльза позвала их к ужину, но ни одна из них не шелохнулась. — Завтра я поговорю с Эльзой, — сказала наконец Изабель. — Она добрая, она не откажет мне в помощи. А ты… ты пока никому ничего не говори. Даже Виолетте. Особенно Виолетте. — Клянусь, — ответила Амали и поцеловала сестру в холодную щёку. Но на следующий день Изабель не решилась. И через день тоже. Прошла неделя, другая, и барон начал коситься на старшую дочь с подозрением, потому что она стала избегать его взгляда, пряталась в своей комнате и почти не выходила к столу. Эльза ворчала, что мадемуазель Изабель совсем зачахла, что ей нужно больше бывать на воздухе и есть мясо, но мяса не было, а воздух в парке был сырым и холодным, и Изабель только отмахивалась. Наконец, когда страх перед будущим стал сильнее страха перед признанием, Изабель подозвала Эльзу к себе в комнату и рассказала всё. Амали стояла у двери и слушала, как старуха сначала ахает и охает, потом замолкает, а потом говорит тихо, с болью в голосе: — Дитя моё, то, о чём ты просишь, — страшный грех. Господь не прощает убийства, даже если убивают ещё не родившегося младенца, у которого нет имени. — Я знаю, — ответила Изабель. — Но если я не сделаю этого, отец убьёт меня, и тогда дитя умрёт вместе со мной. Разве это не тот же грех, только вдвойне? Эльза долго молчала, потом вздохнула и сказала: — Я знаю одну женщину в нижней деревне. Она помогает в таких делах. Дорого берёт, но делает чисто, и никто потом ничего не узнает. Я схожу к ней сегодня же, пока барон спит. — Спасибо тебе, Эльза, — прошептала Изабель, и в голосе её было столько благодарности, что старуха не выдержала и заплакала. — Господь простит меня, — сказала она, вытирая слёзы фартуком. — Господь милостив. А если нет, то я готова ответить за эту душу перед Ним, потому что я люблю тебя, девочка, как родную дочь, ведь Господь мне своих детей не дал. Эльза вышла из комнаты, и Амали вошла к сестре. Изабель сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Лицо её было сухим, но таким измождённым, что Амали показалось, будто сестра постарела на десять лет. — Всё будет хорошо, — сказала Амали, садясь рядом. — Не будет, — ответила Изабель. — Но, может быть, я останусь жива. Однако Эльза не пошла к бабке. Вместо этого она поднялась наверх, к спальне барона, постучалась и, когда тот приказал войти, опустилась перед ним на колени и рассказала всё, что узнала. — Простите меня, монсеньор, — сказала она, глядя в пол. — Я не могла молчать. Я старая, и мне скоро умирать, и я хочу умереть с чистой совестью. Ваша дочь в беде, и она не виновата в том, что случилось, потому что она любила, а любовь ослепляет. Но если вы не поможете ей, она сделает то, о чём будет жалеть всю жизнь, и этот грех падёт на вашу душу, потому что вы — её отец и её защитник перед Богом и людьми. Барон выслушал её молча. Лицо его побагровело, жилы на шее вздулись, и Эльза, подняв глаза, испугалась, что сейчас с ним случится удар. Но он сдержался, встал, опираясь на трость, и вышел из комнаты, тяжело ступая по стёртым ступеням. — Изабель! — закричал он так, что зазвенели стёкла в узких окнах. — Иди сюда, немедленно! Девушка вышла из своей комнаты, бледная, как призрак, и спустилась вниз. Она не плакала, не оправдывалась, не просила пощады. Она просто встала перед отцом, сложила руки на животе, который ещё не вырос, но уже хранил в себе тайну, и опустила голову. — Ты опозорила наш род, — закричал барон, и голос его гремел под сводами старого зала. — Ты, дочь рыцаря, который нёс крест за Гробом Господним, ты связалась с нищим рыцаришкой, который даже не удосужился приехать и загладить свою вину! Ты носишь под сердцем бастарда, и теперь весь Прованс будет тыкать в нас пальцами! — Я знаю, отец, — тихо сказала Изабель. — Знаешь? Знаешь! — Барон замахнулся тростью, но не ударил, а только стукнул ею о пол так, что треснула каменная плита. — Если бы не твоя мать, которая на небесах видит этот позор, я бы вышвырнул тебя из этого дома сейчас же, даже не дав собрать вещи! Изабель молчала. Она стояла, низко опустив голову, и только плечи её чуть вздрагивали, но она не издала ни звука. Амали смотрела на всё это с лестницы, зажав рот рукой, чтобы не закричать, и сердце её разрыва лось на части от боли и жалости. — Ты пойдёшь в монастырь, — сказал барон, тяжело дыша. — Там и родишь своего выродка, а потом останешься там навсегда, потому что никто не возьмёт в жёны обесчещенную женщину с ребёнком. Отдам последние средства, последние деньги, чтобы тебя взяли в монастырь... — Да, отец, — ответила Изабель. И в этот момент, когда обстановка в зале стала почти невыносимой, дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился Жан, запыхавшийся, с непокрытой головой и красным от быстрой ходьбы лицом. — Монсеньор, — сказал он, тяжело дыша. — Простите, что прерываю вашу беседу, но к нам пожаловал гость. Какой-то купец из Тулузы сбился с дороги, просит ночлега. Говорит, что заплатит за кров и стол, и что он человек известный, его все в городе знают. Барон замер на мгновение, переводя взгляд с дочери на слугу и обратно. Ярость ещё кипела в его душе, но старые привычки взяли верх: дворянин не мог отказать в ночлеге путнику, даже если сердце его разрывалось от гнева и стыда. — Прими его как следует, — сказал барон, стараясь говорить ровно. — Дай ему лучшую комнату, вели Эльзе накрыть на стол и достать из погреба то вино, что осталось ещё с Рождества. Мы не можем ударить лицом в грязь перед чужим человеком, даже если этот человек — купец. Я приму его. Жан кивнул и исчез. Барон ещё раз взглянул на Изабель, махнул рукой и сказал устало: — Иди в свою комнату и не показывайся, пока я не позову. Чтобы я тебя не видел. И чтобы ты не видела гостя. Изабель молча поклонилась и ушла, легко ступая по каменным ступеням, и Амали показалось, что тень её растворилась в темноте коридора, как дым. Глава 3 Купец, которого звали месье Этьен Кермон, оказался человеком лет пятидесяти, крепким, с широкими плечами и большими руками, но одетым в такое дорогое сукно, какого в Монкларе не видели со времён покойной баронессы. Он вошёл в большой зал, снял шляпу, поклонился барону с достоинством свободного человека, который не привык унижаться, и попросил позволения переночевать, присовокупив к просьбе кошелёк с монетами, который он положил на стол с таким видом, будто кладёт не деньги, а простую безделицу. — Монсеньор барон, — сказал он, улыбаясь. — Я не дворянин, я человек торговый, но я уважаю знатность и прошу только угла, где можно отдохнуть, для себя и своих людей, и миски горячей похлёбки. Утром я уеду, но если вы позволите, я с радостью разделю с вами вечернюю трапезу и, быть может, составлю вам компанию за стаканом вина. Барон, который всё ещё кипел от гнева на Изабель, но не мог показывать этого перед посторонним, кивнул и велел Эльзе накрывать на стол. Виолетту и Амали позвали вниз, барон хотел показать гостю, что у него есть дочери, и пусть купец видит, что кровь Монкларов не угасла, даже если кошелек опустел. Амали надела своё лучшее платье, то самое, которое она перешила из старого платья кузины. Виолетта тоже принарядилась, хотя и ворчала, что всё это глупости, потому что купец, хоть и богат, но не из их круга, и незачем перед ним так наряжаться. — Ты ничего не понимаешь, — ответила Амали, поправляя локон. — Если мы будем выглядеть как нищие, он подумает, что наш род обнищал окончательно, и расскажет об этом в городе. А нам нужна добрая слава, даже если она ничего не стоит. Когда девушки вошли в зал, купец поднялся им навстречу и поклонился так низко, как кланяются только дамам высокого рода, и в глазах его промелькнуло искреннее восхищение. — Мессир, — сказал он, обращаясь к барону. — Вы богаче меня, хоть у меня и есть золото. Потому что у вас такие дочери, каких не купишь ни за какие сокровища мира. Виолетта покраснела от таких слов, а Амали улыбнулась и опустила глаза, как учила её мать. Но больше всего внимания купец уделил Изабель, которую барон, скрепя сердце, велел тоже позвать к столу, потому что отсутствие старшей дочери могло показаться странным. Изабель спустилась вниз, бледная, с красными глазами, но с такой гордой осанкой, что никто, кроме Амали, не заметил бы её состояния. Купец взглянул на неё и замер на мгновение, а потом сказал тихо, так, чтобы никто, кроме барона, не услышал: — Ваша старшая дочь, как пламя свечи в тёмном храме. Глядя на неё, забываешь о всех невзгодах. Ужин прошёл в чинной беседе. Купец рассказывал о своих путешествиях, о ярмарках в Шампани, о тканях, которые он возит из Фландрии и Италии, и о том, как трудно нынче торговцу, потому что дороги неспокойны и разбойники нападают даже на большие караваны. Барон слушал, кивал, задавал вопросы о ценах на зерно и вино, потому что надеялся, что купец сможет подсказать, как ему выгоднее продать остатки прошлогоднего урожая. Когда подали десерт, сушёные фиги с мёдом, которые Эльза берегла для особого случая, купец хлопнул в ладоши и велел своим слугам, ожидавшим внизу, принести сундук. — Монсеньор барон, — сказал он, — позвольте мне сделать вашим дочерям маленькие подарки. Я человек торговый, и лучший подарок, который я могу дать, это мой товар. Сундук открыли, и девушки ахнули. Там были ткани, такие ткани, о которых они не смели и мечтать. Тонкое фландрское сукно цвета морской волны, итальянский бархат, переливающийся в свете свечей, как вино в хрустальном кубке, шёлк из Луки — нежный, текучий, словно вода, и такой дорогой, что на один такой отрез можно было купить двух лошадей. Были там и кружева — белоснежные, тонкие, как паутина, и ленты — шёлковые, бархатные, с вышивкой золотом, и нити для вышивания всех цветов радуги. — Выбирайте, мадемуазели, — сказал купец, широко улыбаясь. — Что понравится, то и берите. Для меня честь сделать подарки таким красавицам. Виолетта, которая никогда в жизни не видела таких кружев, протянула руку к самому красивому куску и тут же отдёрнула, словно боясь испачкать его своими пальцами. — Берите, берите, — засмеялся купец. — Это всего лишь ткань. Для того она и соткана, чтобы её носили. Виолетта взяла кружева и ленты, и глаза её засияли такой радостью, какой Амали не видела у неё уже много лет. Амали подошла к сундуку и выбрала отрез розового шёлка, тонкого, прозрачного, с едва заметным серебряным отливом. Такого шёлка у неё никогда не было, и она не могла поверить, что это богатство теперь принадлежит ей. — А это — для вас, мадемуазель Изабель, — сказал купец, доставая из сундука отдельный свёрток, перевязанный шёлковой лентой. — Я заметил ваши глаза. Они фиалкового цвета, такого редкого и глубокого, что я сразу вспомнил, что у меня есть отрез фиолетового бархата, который я вёз для герцогини Бургундской, но она передумала брать. Вы достойны его больше, чем любая герцогиня. Изабель развернула свёрток, и бархат упал на её колени, переливаясь в свете свечей тёмным, густым, почти чёрным фиолетом. Она провела по нему рукой, и на секунду лицо её потеряло свою маску отчаяния. Она стала просто молодой красивой женщиной, получившей подарок. — Месье, — сказала она тихо. — Я не могу принять это. Это слишком дорого. — Это дешевле, чем ваша улыбка, — ответил купец, и в голосе его прозвучало такое искреннее восхищение, что даже барон, который всё это время сидел мрачнее тучи, слегка приподнял бровь. После ужина барон и купец удалились в малую гостиную, где камин горел ярче, чем в большом зале, и где можно было выпить вина и поговорить без женского уха. Девушки поднялись к себе, унося свои сокровища, и Виолетта долго вертела перед зеркалом кружево, прикладывая его то к одному рукаву, то к другому, и мечтала вслух о том, какое платье она сошьёт к Рождеству. Амали ничего не говорила — она только гладила свой розовый шёлк и думала о том, что, возможно, жизнь не так безнадёжна, как казалось сегодня утром. Изабель ушла к себе, унося фиолетовый бархат, и никто не видел, как она прижала его к лицу и заплакала — не от радости, а оттого, что в монастыре ей нельзя будет надеть. В малой гостиной догорали свечи, и барон, разгорячённый вином и долгим разговором, вдруг услышал, как купец сказал задумчиво, глядя в огонь: — Жаль, что вы не отдадите за меня одну из ваших дочерей, мессир. Мне очень понравилась старшая. Барон поперхнулся вином. — Вы, конечно, шутите, месье, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Моя дочь - дочь рыцаря, и я не могу выдать её за человека неблагородного происхождения, даже если он богаче меня в сто раз. — Я не шучу, — ответил купец, и лицо его стало серьёзным. — Моя жена умерла три года назад, детей у меня нет, и мне некому передать моё дело. Я ищу женщину, которая станет мне женой и хозяйкой в доме. Мне важно, чтобы она была красива, умна и могла родить мне наследников. Ваша дочь Изабель прекрасна, и я готов отдать за неё всё, что у меня есть. — Это невозможно, — отрезал барон, но в голосе его уже не было прежней твёрдости. — Почему? — спросил купец, поворачиваясь к нему. — Потому что я не граф? Мессир, я могу купить графский титул завтра же, если захочу. Король продаёт их, как яблоки на рынке. Я могу купить замок, земли, виноградники. Я могу сделать вашу дочь самой богатой женщиной в Провансе. А что вы дадите ей в приданое? Старые стены, которые вот-вот рухнут, и долги, которые вы не в силах заплатить? Барон побледнел и хотел было возразить, но купец не дал ему этого сделать. — Я не требую от вас приданого, — сказал он. — Я сам заплачу вам, и немало, если вы отдадите мне Изабель. Я осыплю её золотом. Другим вашим дочерям я подарю ткани в любом количестве, сколько они захотят — шёлк, бархат, парчу, кружева, ленты, нити. А вам, мессир, я дам столько золота, сколько вы захотите. Вся моя выручка, что я получил в Тулузе, она ваша, если вы согласитесь на этот брак. Это несколько мешков золотых монет. Вы сможете расплатиться с долгами, отремонтировать замок и жить безбедно до самой старости. Он замолчал и налил себе вина. Барон сидел неподвижно, вцепившись в подлокотники кресла. В голове его шумело от выпитого вина, от внезапности предложения, от того, что он только сегодня собирался отправить Изабель в монастырь, а теперь ему предлагают за неё целое состояние. — Вы говорите серьёзно? — спросил он наконец. Голос его звучал хрипло и неуверенно. — Абсолютно серьёзно, — ответил купец. — Мне ничего не жалко для такой женщины, как ваша дочь. Подумайте, мессир. Завтра я уезжаю, но если вы скажете «да», я задержусь и мы обсудим условия. Если скажете «нет», я уеду и больше никогда не потревожу вас. Он откинулся на спинку стула и стал ждать, а барон смотрел на угли в камине, которые догорали, рассыпаясь серым пеплом, и молчал. Глава 4 Утро выдалось хмурым и ветреным. Серые облака ползли по небу с юга, неся с собой запах дождя. Старые платаны шумели за окнами, роняя листья, которые ветер кружил в воздухе, как стаю золотых птиц, прежде чем бросить их на мокрую от росы землю. В парке было сыро и пустынно, и даже воробьи, обычные завсегдатаи замкового двора, попрятались под крыши, чувствуя приближение непогоды. Барон Раймон не спал почти всю ночь. Он ворочался в своей постели, глядя в потолок, где плясали тени от догоравшего камина, и думал о словах купца. Несколько мешков золота — это был шанс, которого судьба не давала ему уже много лет. С тех пор как он вернулся из крестового похода с больной спиной и пустыми руками, никто не предлагал ему таких денег. Долги давили на него, как каменная плита, и каждый день приносил новую заботу: то крыша протекла, то лошадь захромала, то ещё какая неприятность. А тут такое богатство. И всего-то за дочь. Одну из трёх. Он знал, что Изабель будет несчастна. Он знал, что купец человек не её круга, что его руки, грубые от работы с тюками будут касаться её белых пальцев, привыкших только к игле и пяльцам. Он знал, что его дочь, которая выросла в старом замке и воспитанная лучшим образом, будет жить среди купцов и менял, в городе, где пахнет кожей и рыбой, а не лавандой и воском. Но он знал и другое: если он откажется, Изабель пойдёт в монастырь, и её жизнь будет кончена. А так у неё будет дом, муж, который обещал осыпать её золотом, и, конечно, дети. «Она будет богата, — думал барон, глядя в потолок. — Богата, сыта и одета в бархат. Разве это не лучше, чем коротать дни в монастырской келье, стирая пальцы о чётки?» К утру он принял решение. Изабель вызвали в малую гостиную, где горел камин и было достаточно тепло. Амали, которая услышала шаги и вышла из своей комнаты, застыла на лестнице, не смея спуститься, но и не в силах уйти. Она знала, что сейчас решится судьба сестры, и сердце её билось так громко, что, казалось, этот стук слышен во всём замке. Барон сидел в кресле, опираясь на трость, и лицо его было торжественным и печальным одновременно. Изабель вошла, поклонилась и встала перед ним, сложив руки на животе. Живот её ещё не вырос, но она уже машинально прикрывала его, как будто охраняла то, что носила под сердцем, от всего мира. — Изабель, — сказал барон, и голос его звучал глухо, но твёрдо. — Я принял решение. Ты выйдешь замуж за месье Этьена Келмена. Он богат, он честен, и он обещал заботиться о тебе до конца твоих дней. Ты уедешь с ним в Брюссель и станешь его женой. Изабель не подняла глаз. Она стояла неподвижно, и только её пальцы чуть сжались на складках платья. — Да, отец, — сказала она тихо. Но Амали не смолчала. Она сбежала по лестнице, вбежала в гостиную и упала перед отцом на колени, забыв о всяком приличии, забыв о том, что девушке не подобает перечить главе семьи. — Отец, умоляю вас, не делайте этого! — воскликнула она, и зелёные глаза её наполнились слезами. — Изабель — дочь рыцаря! Наш род — один из древнейших в Провансе! Неужели вы отдадите её в руки человека, который торгует тканью, как простой лавочник? — Амали, встань, — сказал барон, и в голосе его послышалось раздражение. — Нет, я не встану, пока вы не передумаете! — продолжала Амали. — Вы продаёте её, отец! Вы продаёте свою дочь, как продают лошадь на ярмарке! Разве это благородно? Разве так поступал наш дед, который пал при Мансуре? Разве так поступала наша мать, которая умерла, но не предала свою честь? Барон побледнел от гнева. Трость его стукнула о пол так сильно, что с каминной полки упала и разбилась маленькая глиняная фигурка святого. — Молчи! — закричал он. — Ты, девчонка, которая не знает жизни, смеешь учить меня, своего отца? Я всё решил. Изабель выйдет замуж за купца. Точка. Если ты не прекратишь, я запру тебя в твоей комнате и не выпущу до Рождества. Амали поднялась с колен, вся дрожа, и посмотрела на отца с такой болью, что барон на мгновение отвёл глаза. Она хотела сказать ещё что-то, но Изабель вдруг положила руку ей на плечо и сжала его не сильно, но твёрдо. — Перестань, Амали, — сказала старшая сестра, и голос её был спокойным и грустным. — Всё решено. На всё воля Божья. — Но, Изабель! — воскликнула Амали. — Всё хорошо, — ответила Изабель. — Мне нужно поговорить с месье Келманом наедине. Отец, позвольте мне сделать это. Барон кивнул, и Амали, не смея больше перечить, вышла из комнаты, но не ушла далеко. Она прижалась к стене у двери и замерла, стараясь расслышать, о чём будут говорить сестра и купец. Купец вошёл в гостиную, поклонился барону, который тотчас вышел, оставляя их вдвоём, и подошёл к Изабель. Он был невысок, плотен, лицо его было обветрено ветра и дорог, а в углах глаз таились мелкие морщинки, которые выдавали человека, привыкшего много работать и мало спать. Но глаза у него были добрые, и в их глубине Изабель увидела не похоть и не расчёт, а что-то похожее на нежность. — Мадемуазель Изабель, — сказал он, склоняя голову. — Я знаю, что вы не рады этому браку. Я знаю, что я не ровня вам по крови. Но я обещаю вам, что буду заботиться о вас и никогда не подниму на вас руку. Вы будете жить в достатке, и наши дети не будут знать нужды. Изабель долго молчала, глядя в пол. Потом подняла глаза и сказала ровным, бесцветным голосом: — Вы должны знать правду, месье. Я не такая, какой вы меня видите. Я жду ребёнка от другого человека. Он бросил меня, когда узнал о ребенке, и я осталась одна. Если вы возьмёте меня в жёны, вы возьмёте и этого ребёнка, который вырастет под вашим именем. Она замолчала и сжала губы, готовясь к тому, что купец откажется, оскорбится или рассмеётся ей в лицо. Но он только нахмурил брови, провёл рукой по подбородку и задумался на мгновение. — Значит, вы плодовиты, — сказал он наконец. — Это хорошо. Женщина, которая может зачать, — это женщина, которая может подарить наследников. Мужчине моих лет нужна именно такая жена, которая докажет свою плодовитость ещё до свадьбы. Ребёнка я воспитаю как родного. У меня нет детей, и мне всё равно, чьей крови будет тот, кто унаследует моё дело, лишь бы он был здоров и умён. Изабель взглянула на него с удивлением, впервые проявив какое-то чувство. — Вы не шутите, месье? — Я никогда не шучу о таких вещах, — ответил он серьёзно. — Я человек дела, мадемуазель. Я привык смотреть правде в глаза и принимать вещи такими, какие они есть. Вы красивы, умны, благородны — это я вижу. Вы беременны — ну что ж, тем лучше. Я не молод, и каждый год на счету. Если вы уже носите дитя, значит, я не буду ждать, выполните ли вы свой долг передо мной. Он протянул руку, и Изабель, помедлив, вложила в неё свою ладонь. Купец открыл маленькую шкатулку, которую принёс с собой, и достал оттуда браслет: тяжёлый, золотой, с восточным узором и камнями, которые горели в свете камина красным, синим и зелёным, точно угли в костре. Он надел его на запястье Изабель, и она почувствовала тяжесть золота на своей тонкой руке. — Этот подарок, — сказал купец. — Символ нашего договора. Когда мы приедем в Брюссель, вы получите больше. Всё, чего пожелаете. — Благодарю вас, месье, — ответила Изабель, рассматривая браслет. Глаза её не засияли радостью, но в уголке губ появилась едва заметная усмешка — то ли иронии, то ли покорности судьбе. — Вы щедры. — Я щедр с теми, кого ценю, — ответил купец. После этого разговора барон и купец подписали контракт в присутствии стряпчего, которого специально привезли из города. Барон приложил печать с гербом Монкларов: львом, вставшем на дыбы. Изабель присутствовала при подписании. Она сидела в углу и ждала. Но взгляд её был устремлён куда-то далеко, сквозь стены замка, сквозь дождь, который уже начинал стучать в окна, туда, где она никогда не была. — Я хочу венчания, — сказала она вдруг, когда перо стряпчего заскрипело в последний раз. Купец и барон переглянулись. — Месье, — обратилась Изабель к своему мужу, не поднимая глаз. — Я буду вашей женой, и я выполню все свои обязанности. Я хочу венчания. В церкви. Перед Богом. Купец нахмурился, потом кивнул. — Вы правы, мадемуазель. Венчание — это святое дело. Но в моём городе, в Брюсселе, есть священник, которого я знаю много лет. Он обвенчает нас в моей приходской церкви перед лицом всей родни. Вы согласны? Изабель подумала и кивнула. — Согласна, — сказала она. Через три дня она уезжала. Глава 5 Погода к тому времени испортилась окончательно. Сильный холодный ветер гнал тучи по тёмном небу, сея моросью, и дорога грозила превратиться в грязное месиво, если дождь усилится. Лошади, две сильные фламандские кобылы, купленные за большие деньги, фыркали и били копытами, нетерпеливо ожидая, когда же хозяева соизволят тронуться в путь. Изабель стояла у ворот замка, закутанная в тёмный плащ. На руке её блестел золотой браслет, единственная драгоценность, которую она имела. Барон поцеловал её в лоб, сухо, как-то по-деловому, и сказал: «Пиши, если сможешь». Он уже думал о мешках с золотом, которые стояли в его спальне, перевязанные крепкой верёвкой, и сердце его не болело о дочери, оно было занято совсем другими заботами. Виолетта плакала. Она стояла под этой моросью, не чувствуя холода, и слёзы смешивались с дождевыми каплями на её белом лице. - Изабель, Изабель, — повторяла она, как заклинание. — Что же мы будем делать без тебя? - Вы будете жить, — ответила Изабель, погладив сестру по щеке. — Вы будете жить, и всё у вас будет хорошо. Вы обе выйдете замуж, у вас будут дети, и вы забудете о своей старой сестре, которая уехала в холодные земли. - Никогда не забудем, — всхлипнула Виолетта. — Никогда. Амали подошла последней. Она не плакала — она уже выплакала все свои слёзы за эти три дня, и теперь в её зелёных глазах горел только сухой, горячий огонь, который не могли потушить никакие дожди. Она молча протянула сестре маленький свёрток, завёрнутый в льняную тряпицу. -Что это? — спросила Изабель, разворачивая сверток. - Моя книга, — ответила Амали. — Та самая, про Элейну и Ланселота. Она всегда дарила мне надежду, когда я её теряла. Пусть она теперь дарит надежду тебе. Изабель взяла книгу и прижала её к груди. Впервые за долгое время её лицо озарилось чем-то похожим на улыбку. - Спасибо, сестричка, — сказала она. — Я буду беречь её как зеницу ока. Они обнялись, и Изабель, не оглядываясь, пошла к карете. Купец помог ей подняться, усадил на мягкие подушки, укрыл меховым пологом и сам сел рядом. Кучер щёлкнул кнутом, лошади рванули, и карета, раскачиваясь на ухабах, покатила по грязной дороге. Амали стояла под усиливающимся дождём, пока карета не скрылась из виду. Потом повернулась и пошла в замок, твёрдо ступая по мокрым камням. Она знала, что никогда больше не увидит сестру. Знала так же точно, как знала, что зима придёт после осени, а весна — после зимы. После отъезда Изабель в доме вдруг всё изменилось. Деньги, несколько тяжёлых кожаных мешков с золотыми монетами, лежали в спальне барона, и он по нескольку раз на дню заходил их пересчитывать, перебирая монеты со звоном, который разносился по всему замку. Барон словно помолодел. Он меньше жаловался на боль в спине, не хромал так сильно, и даже голос его стал громче и увереннее. Он написал письмо Луи, который всё ещё гостил у виконта д’Орса, и уже через неделю старший сын вернулся в Монклар — весёлый, развязный. - Отец, я слышал, у нас праздник! Изабель вышла замуж! — воскликнул Луи, входя в зал и даже не сняв шляпы. — Где деньги? Барон, который сидел у камина с кубком вина, нахмурился, но не стал делать сыну замечание. Он слишком был рад видеть его. - Деньги в моей спальне, — сказал он. — Часть пойдёт на долги, часть — на ремонт замка. Но ты должен знать, Луи, что эти деньги скоро закончатся. Это плата за Изабель. Больше таких денег не будет. Мы должны рационально распорядиться ими. Поэтому я и позвал тебя. - Будет, будет, — отмахнулся Луи. — Я тоже женюсь на богатой, и тогда у нас будут такие деньги, что этот купец покажется нищим. Он поднялся в отцовскую спальню и взял столько один из мешков с монетами. Никто не посмел ему перечить, даже барон, который открыл было рот, чтобы остановить сына, но тут же закрыл его, увидев, с какой решимостью Луи забрал золото. На следующий день Луи уехал в город и вернулся через неделю в новых одеждах, которые слепили глаза своей роскошью. Конь под ним был вороной масти, с длинной гривой и таким гордым видом, словно он сам был герцогом. Сбруя на коне сверкала серебряными бляшками, а седло было покрыто тиснёной кожей. Меч, который Луи купил у оружейника, славившегося на весь Прованс, имел рукоять из слоновой кости с позолоченными вставками и ножны, усыпанные мелкими полудрагоценными камнями, которые переливались на солнце всеми цветами радуги. На шее Луи висела тяжёлая золотая цепь, какие носили бароны и графы, и сапоги его украшали пряжки с гранатами и аметистами, стоившими больше, чем весь гардероб сестёр за последние десять лет. -Ну как? — спросил он, кружась перед отцом. — Теперь я достоин самой богатой невесты в Провансе? - Ты спустил четверть, что я получил за Изабель, — сказал барон мрачно. — Осталось только на долги, и то впритык. О ремонте замка можешь забыть. - А кому нужен этот старый замок? — ответил Луи, пожимая плечами. — Я женюсь, приведу жену, и на её деньги мы построим новый. Или купим готовый. Есть же замки, которые продаются, как коровы на рынке! Или, возможно, я получу замок в приданое!Т -Ты не умеешь обращаться с деньгами, — вздохнул барон. — Ты их тратишь, даже не думая о завтрашнем дне. - А ты умеешь? — усмехнулся Луи. — Ты отправился в крестовый поход, когда любой дурак знал, что это разорение. Ты спустил всё на славу, которой никто не помнит. А я хотя бы трачу на то, что люди видят. Внешность — это половина успеха. Барон не нашёлся, что ответить. - Кстати, — сказал Луи, уже выходя из комнаты. — Я слышал, у нас был шёлк, который купец подарил Амали? Я хочу его продать. Такой шёлк в городе дорого стоит. -Только попробуй, — ответил барон, но голос его звучал неуверенно. Луи всё равно взял шёлк, и когда Амали пришла к нему просить его вернуть, он засмеялся ей в лицо и сказал, что красота ничего не стоит без денег, и что она, младшая сестра, должна радоваться, что он хотя бы не забрал и её платья. - Это подарок, Луи! — закричала Амали, впервые в жизни повышая голос на брата. — Его дарили мне! Он не принадлежит ни тебе, ни отцу! - В этом доме всё принадлежит отцу, — ответил Луи холодно. — А после отца — мне. Не забывай, девочонка. Ты просто девка, которую выдадут замуж за первого, кто заплатит. Как Изабель. Ты ничем не лучше. Тебе не нужны шёлковые платья. Амали выбежала из комнаты и долго плакала в своей спальне, уткнувшись лицом в подушку. Виолетта нашла её там, утешила как могла и показала, куда спрятала свои ленты и кружева: под половицей, в тайнике, который они с Эльзой сделали много лет назад для самых дорогих вещей. - Твой шёлк он уже забрал, — сказала Виолетта. — А мои ленты ему не найти. Я вовремя их стрятала. Надо было и тебе прятать. - Я не думала, что он способен на такое, — прошептала Амали, - отец дал ему столько денег! - А я думала, — ответила Виолетта. — Луи способен на всё, кроме добра. ...Зима прошла в ожидании. Амали каждый день смотрела на дорогу, надеясь увидеть гонца от Изабель. Но ничего не было. Ни весточки, ни обрывка новостей от проезжих купцов. Изабель исчезла, словно растворилась в тех холодных фламандских землях, куда уехала год назад. - Может, она умерла? — спрашивала Амали у Эльзы, когда старуха месила тесто на кухне. - Не говори глупостей, дитя, — отвечала Эльза, хотя в глазах её тоже читалась тревога. — Может, она просто не хочет писать. Или купец не хочет платить за гонца. Мало ли причин. - Но она могла бы найти способ дать о себе знать, — настаивала Амали. - Могла бы, — соглашалась Эльза и вздыхала. — Если бы хотела. Весной, когда снег сошёл с гор и тропы снова стали проходимыми, Амали отправилась в лес за первыми цветами. Она шла одна, по тропинке, которая вилась между дубами, и думала о том, как несправедлива жизнь и почему Бог не слышит её молитв. На поляне, где цвели нарциссы, она набрала большой букет и отправилась обратно, выйдя на широкую дорогу около деревни. Именно там она и встретила Готье. Он стоял у своего коня, поправляя подпругу, и был так же красив, как год назад, но что-то в его лице изменилось. Появилась какая-то мягкость, сытая и спокойная, которая бывает у людей, которые наконец получили то, чего хотели. - Мадемуазель Амали, — сказал он, кланяясь. — Какая приятная встреча. Вы стали ещё прекраснее за то время, что я вас не видел. - А вы стали ещё подлее, — ответила Амали, и в голосе её прозвучала такая злоба, что Готье отступил на шаг. — Я знаю всё, месье! Я знаю, как вы бросили мою сестру, когда узнали, что она носит вашего ребёнка. Я знаю, что вы не приехали, даже чтобы попрощаться с ней. Я знаю, что вы — трус и подлец, и я ненавижу вас всеми силами своей души! Готье побледнел, но быстро взял себя в руки. - Вы не понимаете, мадемуазель, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Я должен был думать о своём будущем. Я не мог жениться на бесприданнице. Теперь я женат на очень достойной девушке. Она некрасива, но богата. Очень богата. У неё земли и замки. Я обеспечен до конца дней. - И вы смеете мне это рассказывать? — спросила Амали, и глаза её засияли зелёным огнём, как у лесной колдуньи. — Вы смеете хвастаться своим предательством? Знайте же, месье Готье: удачи у вас не будет никогда. Я призываю в свидетели всех святых, которых вы предали своим поступком! Пусть ваша жена не родит вам наследника! Пусть ваш хлеб будет чёрен, как ваша душа! Пусть каждый раз, когда вы посмотрите на свою богатую жену, вы вспомните, что променяли любовь на золото, и это золото обернётся для вас пеплом. Она перекрестилась и повернулась, чтобы уйти. Но Готье бросился за ней. - Вы не имеете права меня проклинать! — закричал он, хватая её за руку. — Ваша сестра отлично знала, на что шла! Но мы любили друг друга, и наша любовь может оправдать нас! И ее, и меня! Бог знает, как я её любил! И знает, что у меня не было выбора! - Бог слышит меня лучше, чем вас, - сказала Амали, вырывая руку, - мои молитвы - молитвы девы об обманутой. Прощайте, месье. И не попадайтесь мне больше на глаза! Она ушла, не оглядываясь, а Готье остался стоять на дороге, и ветер трепал его красивый плащ, и на душе у него было так скверно, как никогда в жизни. Амали вернулась в замок, зашла в гостиную, и взяла в руки отцовскую Библию. Она раскрыла её на середине, и хотела читать, но стала рассматривать картинки. На одной из них был нарисован святой Христос на коне, ей казалось, что Христос с рисунка смотрит на неё с укором, потому что она только что прокляла человека, а проклятие — это такой же грех, как убийство, прощения ей уже нет. - Господи, прости меня, — прошептала Амали, закрывая книгу. — Но я не могла иначе. Я не могла! За окном светило солнце, и Амали смотрела в окно, вспоминая другую книгу. Ту, которую она отдала Изабель. Там был нарисован её рыцарь. Не такой, как Готье. Совсем другой. Благородный, любящий и честный. Тот, кто увезет её в дальние страны, тот, кто полюбит её с первого взгляда, и будет заботиться о ней всю оставшуюся жизнь. Амали думала, что за такой короткий срок все так изменилось. Изабелла уехала и сгинула на чужбине. Готье женился на богатой женщине, в которой совсем не было красоты. Луи проматывал деньги, которых почти не осталось. А она, Амали, сидела в старом замке и ждала чуда, которого, возможно, никогда не случится. Но Амали продолжала верить в любовь и чудеса. Глава 6 Деньги закончились так же быстро, как и появились. Барон пересчитывал монеты в своей спальне каждое утро и каждое утро видел, как золото тает, словно снег под весенним солнцем. Долги, которые он копил годами, съели большую часть того, что заплатил купец за Изабель, а остатки уходили на самое необходимое. В замке снова запахло бедностью. Эльза, которая было отвыкла считать каждую ложку муки, снова начала вечером уходить в кладовую и подолгу стоять там, шевеля губами, прикидывая, хватит ли запасов до Пасхи. Амали видела, как старуха однажды заплакала, прижав к груди пустой мешок из-под муки, и постаралась утешить её, но на душе у самой было муторно и тревожно. А тут ещё Луи. Вернувшись из своей долгой отлучки, он не привёз ни денег, ни вестей о богатой невесте, зато привёз бархатный плащ на меховой оторочке, тёмно-синий, с серебряной вышивкой, который стоил больше, чем весь гардероб сестёр вместе взятый. Он надел его при всех, покрутился перед старым зеркалом в большой зале, спросил, хорошо ли ему, и, не дожидаясь ответа, объявил, что скоро уезжает в Тулузу. — Там полно богатых наследниц, — сказал он, поправляя воротник. — Я найду себе жену с землями и золотом, и тогда мы заживём по-настоящему. А вы пока сидите здесь и не скучайте. Он уже собрался уходить, когда взгляд его упал на Виолетту, которая стояла у окна и перешивала кружева с одного платья на другое, те самые кружева, что подарил ей купец год назад. Кружева были тончайшей работы, фландрские, с рисунком из роз и лилий, и Виолетта берегла их как зеницу ока, надевая только в большие праздники. — Это что у тебя? — спросил Луи, подходя ближе. — Кружева, — ответила Виолетта, побледнев и прикрыв их рукой. — Мои. — Теперь мои, — сказал Луи, выхватывая их у неё из рук. — Я подарю их своей невесте. Ей такое понравится, а тебе зачем? Ты их всё равно никогда не наденешь, потому что некуда. — Луи! — воскликнула Виолетта, пытаясь вернуть кружева. — Это моё! Мне их подарили! — А тебе кто разрешил принимать такие дорогие подарки? — вмешался барон, который сидел у камина и слушал разговор. — Всё, что приходит в этот дом, принадлежит главе семьи, то есть мне. А я говорю, что кружева поедут с Луи. Он должен выглядеть достойно, когда будет свататься к богатой невесте. Невеста принесёт в дом деньги, и тогда вы получите кружева лучше этих. Виолетта опустила руки и заплакала, тихо, не всхлипывая, только слёзы капали на её серое платье, оставляя тёмные пятна. Амали подошла к сестре, обняла её за плечи и увлекла прочь из зала, чтобы отец и брат не видели её слабости. — Всё будет хорошо, — сказала она, хотя сама в это уже не верила. — Когда-нибудь у тебя будут кружева лучше этих. — Дело не в кружевах, — ответила Виолетта, вытирая глаза. — Дело в том, что мы для них — не дочери и не сёстры. Мы — товар. Товар, который можно продать или обменять на что-то ценное. Изабель продали купцу. Меня продадут следующему, кто заплатит. А потом и тебя. Амали не нашлась, что ответить. Луи уехал на следующий день, забрав не только кружева, но и несколько серебряных ложек, которые барон велел ему дать для «представительства», и старую шкатулку покойной баронессы, где когда-то хранились ее украшения. Он уезжал на своём новом коне и с таким видом, будто он уже выиграл главный приз на турнире судьбы. Амали и Виолетта стояли у окна и смотрели, как брат удаляется по дороге, поднимая облако пыли. — Он не вернётся, — сказала Виолетта. — Вернётся, — ответила Амали. — Когда деньги кончатся. — Они уже кончились, — горько усмехнулась Виолетта. — Он едет искать жену с пустыми карманами. Кто за него пойдёт? Амали не ответила. Месяцы тянулись медленно, как воз с сеном по разбитой дороге. Долги снова копились. Барон брал в долг у соседей, у деревенского старосты, у торговца вином, который приезжал раз в месяц из города. Дрова экономили, и по вечерам девушки сидели в своей комнате, закутавшись в старые шерстяные одеяла, и грели дыханием озябшие пальцы. Амали больше не было что читать. Книгу свою она подарила Изабель. Вместо этого она начала сочинять сама. Отец дал ей старый пергамен, где можно было писать на обратной стороне исписанных страниц. Её дед на этих страницах считал доходы, и ей они казались настоящим богатством. Чернила которые надо было разводить водой, потому что они загустели от времени, но Амали не унывала. Амали писала стихи о любви: о рыцарях, которые сражаются за прекрасных дам, о дамах, которые ждут своих возлюбленных в высоких башнях, о лодках, убранных цветами, и о проклятиях, которые не страшны, если в сердце живёт настоящая любовь. Она писала о Ланселоте, которого представляла все ярче, и об Элейне, которая умерла от любви, и о себе, о девушке в старом замке, которая ждёт чуда у окна, в то время как мир за этими стенами живёт своей загадочной и прекрасной жизнью. — Ты станешь поэтессой, — сказала ей однажды Виолетта, заглядывая через плечо. — Или сойдёшь с ума от этих стихов. Я ещё не решила, что хуже. — Поэзия — это мой способ оставаться живой, — ответила Амали, не отрывая пера от бумаги. — Если я перестану сочинять, я превращусь в такую же стену, как эти. Серую и холодную. Барон хмурился всё чаще. Он писал Луи длинные письма, с упрёками и просьбами, с вопросами, нашёл ли он невесту, и с требованиями вернуться домой, если не нашёл. Но ответов не было. Луи молчал, и от этого барон становился ещё раздражительнее, ещё капризнее. — Он бросил меня, — жаловался он Эльзе, когда та приносила ему ужин. — Бросил, как последнюю собаку. Я для него всё сделал, а он даже письма не пишет! — Может быть, он занят, монсеньор, — успокаивала его Эльза, хотя сама думала иначе. — Чем он может быть занят? Пьянством и игрой в кости? — ворчал барон. — Вот увидишь, он вернётся с пустыми руками и потребует, чтобы я его кормил. Но однажды, в дождливый осенний вечер, когда ветер завывал в трубах и дождь барабанил по черепице так громко, что нельзя было расслышать собственного голоса, в замок пришёл гонец с письмом. Письмо было от Луи. Барон прочитал его, перечитал, потом позвал Жана и велел готовить экипаж. — Я еду в Тулузу, — сказал он дочерям, которые с тревогой смотрели на него. — Луи нужна моя помощь. — Какая помощь? — спросила Виолетта, хмурясь. — Что случилось, отец? — Не твоё дело, — ответил барон и ушёл собираться. Девушки остались гадать, что заставило отца бросить замок и отправиться в такую даль. Амали думала, что Луи, вероятно, попал в долговую яму или в тюрьму и не может выбраться сам. Виолетта полагала, что он нашёл невесту и нуждается в отцовском благословении. Эльза молчала, но в её глазах читалось недоброе предчувствие. Барона не было неделю, потом на две. В замке стало тихо и пусто без его капризного голоса и тяжёлых шагов по стёртым лестницам. Амали и Виолетта ходили по комнатам, как тени, и каждая думала о своём, но ни одна не решалась заговорить о том, что их действительно тревожило. И вот однажды весенним днём, когда воздух наполнился запахом первых цветов, экипаж отца въехал в ворота замка. Но он был не один. Следом за ним из экипажа вышел человек его возраста. Седой, но крепкий, с широкими плечами и руками, которые явно привыкли к мечу. Он был одет в дорогой камзол из тёмно-зелёного сукна, отороченный собольим мехом, и сапоги его были из такой тонкой кожи, что, казалось, они облегают ногу, как вторая кожа. Но лицо его, при всей его знатности и богатстве, было неприятным: маленькие, глубоко посаженные глазки смотрели на мир с недоверием и злорадством, а тонкие губы были поджаты так, будто он постоянно жевал что-то кислое. — Это кто? — спросила Амали, когда они с Виолеттой выглянули из окна. — Не знаю, — ответила Виолетта, и голос её дрогнул. — Но мне он не нравится. Гостя звали господин Робер де Нофор. Он владел землями в Лангедоке и несколькими домами в Тулузе. Он был бездетным вдовцом и, по словам барона, очень богатым. — Виолетта, — сказал отец, когда они остались втроём в малой гостиной. — Я нашёл тебе жениха. Господин де Нофор — человек достойный, знатный и щедрый. Он даст за тебя такие же деньги, какие купец дал за Изабель, а может, и больше. Ты будешь жить в достатке, носить шёлка и бархат и никогда не узнаешь нужды. Виолетта побледнела так сильно, что веснушки на её лице стали казаться тёмными пятнами на белой бумаге. — Отец, — сказала она тихо. — Я не хочу за него замуж. Он мне противен. У него злые глаза и жёсткие руки. Я боюсь его. — Бояться — это не повод отказываться от блага, — ответил барон, и голос его не терпел возражений. — Ты выйдешь за него. И я не стану слушать возражений! Господин де Нофор остался в замке на несколько дней. Он осматривал комнаты, заглядывал в кладовые, ходил по парку и всему улыбался своей неприятной улыбкой. Но больше всего он интересовался Виолеттой. Он следовал за ней по пятам, задавал вопросы о её вкусах и привычках, брал за руку и подолгу держал её, не отпуская. Виолетта бледнела, краснела, сжималась, как улитка, которую тронули за рожки, но не смела перечить ему. Она пыталась уговорить отца не отдавать её этому человеку. Умоляла, плакала, даже упала перед ним на колени. — Отец, ради всего святого, не отдавайте меня ему, — шептала она, ломая руки. — Он будет мучить меня, я знаю. Он жестокий, я это вижу по его глазам. — Ты ничего не видишь, — отрезал барон, отворачиваясь. — Он щедр и знатен. Лучшего мужа тебе не найти. — Лучший — это тот, которого я полюблю! — вскричала Виолетта. — Любовь это для крестьянок и поэтов, — ответил барон холодно. — Знатные девушки выходят замуж по расчёту. На четвёртый день де Нофор взял Виолетту за руку и сказал, глядя ей прямо в глаза: — Мадемуазель, вы будете моей женой. Не думайте сопротивляться воле Господа, который соединяет мужчину и женщину для продолжения рода. Я человек суровый, но справедливый. Если вы будете послушны, вы не узнаете горя. А если нет — пеняйте на себя. Он приказал привезти из города ткани и лучших швей, чтобы сшить Виолетте приданое, достойное будущей госпожи де Нофор. Виолетта стояла посреди комнаты, пока портнихи снимали с неё мерки, и была похожа на кукл. Красивую, но безжизненную. — Может быть, я смогу уехать с тобой? — спросила Амали у сестры в ночь перед её отъездом. — Нет, — ответила Виолетта. — Ты должна остаться. Кто-то должен заботиться об отце, когда меня не станет. И потом… я не хочу, чтобы ты видела, как я буду жить с этим человеком. Лучше помни меня такой, какая я сейчас. Она уехала утром. Де Нофор усадил её в коляску, совсем новую коляску, обитую внутри кожей, с бархатными подушками, и сам сел рядом, положив руку ей на плечо так, будто она была его собственностью, а не женой. Отец стоял на крыльце, махал рукой, и лицо его сияло. Он только что получил от жениха двух вороных коней, один из которых должен был отправиться к Луи в Тулузу, и мешок с золотом, который показался ему даже больше того, что дал купец за Изабель. — Будь счастлива, дочь моя! — крикнул он вслед коляске. Виолетта не обернулась. Амали смотрела на дорогу, пока коляска не скрылась за поворотом. Потом повернулась к отцу и сказала: — Отец, то, что вы делаете, — это страшно. Вы продаёте нас, как скот на ярмарке. — Я устраиваю вашу жизнь, — ответил барон, и впервые в его голосе прозвучало нечто похожее на искренность. — Ты думаешь, я не знаю, что Виолетта несчастна? Знаю. Но что я могу сделать? Долги душат нас. Луи нужно состояние, чтобы жениться. А вы, девушки, всё равно должны были выйти замуж. И в бедности счастья не построишь. Виолетта будет хотя бы богата, и это лучше, чем она была бы бедна, но вышла бы замуж за того, кого полюбила бы. И знаешь почему? Любовь прошла бы очень быстро, а хлеб... А хлеб нужен всегда. Так что хорошо, что она сделала такую прекрасную партию, да ещё и принесла пользу семье. — Семье, в которой главный — Луи, — горько усмехнулась Амали. — А мы — только средство для его благополучия. Барон не ответил. Глава 7 Теперь, когда Виолетта уехала, Амали осталась в замке одна. Отец, получив деньги, снова ожил. Он нанял новых слуг, выбрал себе экономку молодую и расторопную, которая смотрела на Амали с уважением, но без теплоты, и приказал сшить дочери такие платья, каких она никогда не носила. — Ты поедешь со мной на турнир, — сказал он однажды, когда Амали примеряла новое платье из синего бархата. — Там будут знатные господа, рыцари, графы. Кто-нибудь из них захочет на тебе жениться. — Я не хочу на турнир, — ответила Амали, рассматривая себя в зеркале. В новом платье она казалась себе чужой. Она была красивой, но печальной, как роза, которую срезали и поставили в вазу без воды. — Ты поедешь, потому что я так сказал, — отрезал барон. Амали понимала, что её тоже продадут. Как Изабель, как Виолетту. Отец уже искал ей жениха — она видела, как он встречался с какими-то людьми, как в замок привозят письма. И однажды, в городе, куда они поехали покупать украшения, она увидела того, с кем отец, вероятно, уже договорился. Это был граф Арман де ла Рош. Самый настоящий граф. Эта партия была лучше, чем любая из партий её сестер. Изабель увёз купец, Виолетту продали богатому землевладельцу, но ей достанется знатный человек. Отец был в восторге от своей ловкости. Граф был хорош собой, высок, строен, с каштановыми волосами и карими глазами, в которых играли искры веселья. Он улыбался часто и легко, но в его улыбке Амали чудилось что-то хищное, злорадное, как у кота, который наигрался с мышью и теперь раздумывает, съесть её или отпустить. Он был старше её лет на десять. Не старик, но уже не юноша, и Амали понимала, что его опыт и её неопытность — неравное оружие в руках судьбы. Граф явился к ним в замок всего на два часа, чтобы официально посмотреть невесту. Он так и сказал, когда отец подвёл его к Амали. В глазах его было восхищение, когда он увидел ее, а Амали чувствовала себя кобылой на ярмарке. Возможно, если бы она встретила его сама, Амали обратила бы внимание на его достоинства. Она заметила бы, что граф часто улыбается ей, что он явно восхищен её красотой, и что он действительно хорошая партия для дочери барона. Но судьба сестер казалась ей настолько ужасной, что и свою она мерила той же меркой. Она не могла смириться с навязанным браком, и любой, даже сам Ланселот, если бы его представил отец, показался бы ей уродливый старцем. — Я не хочу за него замуж, — ответила Амали отцу, когда граф уехал, оставив барона в полном восторге. — Ты выйдешь за него, — сказал отец. — У тебя нет выбора. В замке началась лихорадочная подготовка к свадьбе, которая чувствовалась в каждом вдохе. Амали чувствовала себя вещью, которую упаковывают для отправки новому хозяину, и от этого у неё перехватывало дыхание и темнело в глазах от гнева. Граф ждал их на большом турнире, где соберётся весь свет, и после нескольких дней, которые они проведут там вместе, барон собирался объявить о свадьбе. Перед турниром отец повёз Амали в соседний городок, где жил ювелир. - Тебе нужны украшения, - сказал он, оглядывая дочь, - иначе ты будешь выглядеть хуже, чем остальные невесты. Хотя бы какие-то бусы на шею. Бусы он купил жемчужные, красивые. Амали они нравились, но она не могла радоваться даже им. Она только и думала о своём нареченном женихе, о том, что он непременно будет обижать ее, не позволит ей читать и писать стихи, и навсегда лишит её свободы и любимых занятий. Она плакала от ужаса, представляя свою будущую жизнь, как большой театр, где она будет как кукла прыгать на ниточках под его приказы. - Впервые вижу дурную девчонку, которая не хочет стать графиней, - разводил руками отец, видя её печальное настроение. - Любая на твоём месте благодарила бы меня и рыдала от счастья. - Я не хочу выходить замуж за человека, которого видела два раза в жизни, - парировала она. - Вот, увидишь третий раз, - хохотнул барон, - считай, что хорошо с ним знакома. Граф вон красавчик. И лицо, и фигура, и титул, все при нем. А денег у него сколько! - Я даже думать не хочу о деньгах, - сказала она, - все беды из-за денег! - Все беды из-за их отстутствия, - барон вздохнул, - но я хорошо справился с задачей. Амали не могла сказать отцу все, что думает о его методах борьбы с бедностью. Теперь вот он хотел породнится со знатным господином, чтобы навсегда упрочнить положение Луи. Конечно же, Луи! Ведь, возможно, граф, став родственником, поможет Луи найти невероятно богатую невесту! ... Ночь застала из в пути, поэтому отец решил остановиться на постоялом дворе. Слуги завели коней в стойла, а Амали с её горничной предложили занять комнату во втором этаже небольшого беленого здания. Теперь, когда она стала невестой графа де ля Рош, все бесконечно льстили ей и крутились вокруг, будто она сама вдруг изменилась и превратилась в кого-то другого. Зато она могла получить отдельную комнату, и это, конечно, было большим плюсом её нового положения. - Ужин наверх не понесут, - сказал отец, когда она уходила переодеваться, - лестницы слишком крутые. Спускайся вниз, пока мясо не остынет! Амали вздохнула. На кухне уже была суета, жарили мясо, резали овощи, и запах разливался такой, что она вдруг поняла, что с утра ничего не ела. Она поспешила переодеться и спустилась к ужину в простом платье, которое подходило для трапезы. Отец ещё не пришел, и Амали окинула взглядом стол, куда слуги сносили яства, саму таверну, уставленную дощатыми столами. В самом углу комнаты у окна сидел молодой человек, перед котором стояла тарелка с хлебом и кувшин с вином. Свет догорающего дня падал на его светлые волосы, делая их похожими на расплавленное золото, и в этом свете его лицо казалось неземным, прекрасным, как у ангела, как их пишут на церковных фресках. Глаза его были синими, глубокими, как горное озеро, и когда он поднял их на Амали, она почувствовала, что земля уходит у неё из-под ног. Он был рыцарем. Не просто рыцарем, а именно таким, каким она себе его и представляла в своих мечтах. Меч он положил на скамью, рядом сбросил темно-синий плащ. Сюрко на нем было простое, даже немного поношенное, но оно так красиво облегало его фигуру с широкой грудью, к которой Амали захотелось прижаться и спрятаться в его объятьях от всех своих бед! Но не по этиму она поняла, что перед ней тот самый, о ком она писала стихи, тот самый, кого она ждала всю свою жизнь! Она поняла это по его улыбке — доброй, открытой, без той хищной складки, которую она видела у графа, по тому, как его глаза засияли, когда он взглянул на неё. Он встал и поклонился, увидев, что она смотрит на него. — Мадемуазель, — сказал он, и голос его был мягок и глубок, как струна виолы. — Простите мою дерзость, но я не могу пройти мимо такой красоты. Вы как утренняя заря в этом унылом месте. Позвольте представиться: рыцарь Этьен де Сонье, к вашим услугам. Амали поклонилась в ответ, и сердце её билось так громко, что, казалось, весь постоялый двор слышит этот стук. — Амали де Монклар, — сказала она. — Дочь барона Раймона де Монклара. Рыцарь смотрел на её платье из синего бархата, отделанное серебряным кружевом, на золотую цепочку, которые отец купил в городе вместе с бусами, и, вероятно, думал, что перед ним богатая наследница, дочь процветающего барона, у которой есть земли и золото. Амали не стала его разубеждать. Она знала, что это грех — обманывать, но любовь, как оказалось, делает людей не только счастливыми, но и ловкими. — Вы путешествуете с отцом? — спросил Этьен. — Да, — ответила Амали. — Мы возвращаемся из города. Отец покупал мне украшения к предстоящему празднику. Она не сказала, что эти украшения — часть её приданого для графа. Она не сказала, что уже почти обручена с этим хищником, который смотрел на неё как на лошадь на ярмарке. Она не сказала, что её отец совсем не богат, и что единственное богатство этой семьи — три дочери, две из которых уже проданы. Она сказала только правду, но правда оказалась самой настоящей ложью. — Вы прекрасны, мадемуазель, — сказал Этьен, и в его голосе было такое восхищение, что у Амали закружилась голова. Он ушел, когда её отец вошёл в зал. Амали была сама не своя, не веря, что наконец-то встретила его! Она знала, что теперь все изменится. Что любовь поможет ей стать счастливой! Она вернулась в свою комнату, как только стало возможно, но не могла спать. Она лежала на узкой кровати, глядя в потолок, и думала о рыцаре с синими глазами. Она сочинила стихотворение про него, прямо в уме, не записывая, и оно было самым прекрасным из всех, что она когда-либо слагала. На следующее утро, пока отец ещё спал, она нашла перо и чернила и написала короткую записку. «Месье рыцарь, сегодня, когда стемнеет, я буду ждать вас в роще возле своего замка Монклар. Я хочу сказать вам то, что нельзя говорить при свидетелях. Ваша Амали де Монклар». Она передала записку через служанку, и весь остаток дня не находила себе места. Они вернулись в замок, но Амали не радовало возвращение. Она ждала ночи, не зная, придёт её рыцарь к ней на свидание или нет. Ночь была лунной — такой лунной, что можно было читать книгу при свете луны, и лужи на дороге сверкали, как серебряные монеты, рассыпанные чьей-то щедрой рукой. Амали накинула на плечи тёмный плащ, выскользнула из замка, когда все уснули, и пошла к роще, которая чернела на краю поля. Этьен уже ждал её там. Амали почувствовала, что камень свалился с её сердца. Он пришел! Пришел! Он стоял у старого дуба, такой прекрасный в лунном свете, что Амали показалось, будто она смотрит на картинку из своей потерянной книги — Ланселот, сошедший с пергамента, живой, настоящий, реальный! — Мадемуазель, — сказал он, делая шаг навстречу. — Я не спал всю ночь, думая о вас. Я весь день провел в мечтах, не веря своему счастью! Кто вы? Фея, которую послали мне в награду за мои скитания? Или просто девушка, в которую я имел несчастье влюбиться с первого взгляда? — Я такая же, как вы, — ответила Амали, глядя ему в глаза. — Я та, кто ищет любви, потому что без неё жизнь пуста. Он взял её за руку, и она не отняла руки. — Я не богат, мадемуазель, — сказал он тихо. — Я — рыцарь без замка и без земель. У меня есть только меч, конь и сердце, которое бьётся сейчас так громко, что вы, наверное, слышите его. Я не могу предложить вам золота, но я могу предложить вам себя — всего, без остатка. — А я не богата, месье, — ответила Амали, решив быть честной, как был честен он, — У меня нет ни приданого, ни земель. У меня есть только я — и моя любовь, которая проснулась в тот миг, когда я увидела вас. — Тогда мы равны, — сказал Этьен, и в его глазах засияло такое счастье, что Амали поняла: она не ошиблась. Этот человек любит её не за богатство, которого нет, а просто любит. Ведь любовь не выбирает по приданому. Ей все равно, сколько денег в кошелек того, кого выбрало сердце! — Я люблю вас, — сказала она, и эти слова были легче воздуха, легче лунного света, легче всего, что она когда-либо говорила. — А я люблю вас, — страстно ответил он. Они стояли под луной, держась за руки, и мир вокруг них замер — перестал дуть ветер, перестали шелестеть листья, даже звёзды на небе, казалось, остановились, чтобы не пропустить ни мгновения этой встречи. А потом Этьен наклонился и поцеловал её — легко, как касаются губами лепестка розы, и Амали почувствовала, что её сердце, которое она считала разбитым после истории с Изабель и продажи Виолетты, застучало, будто готово было вырваться из груди. — Возьмите это, — сказала она, снимая с пальца золотой перстень, который отец купил ей в городе. — На память об этой ночи. И чтобы вы не забыли, что я жду вас. — Я не забуду, — ответил он, надевая перстень на мизинец. — Я всегда найду вас, где бы вы ни были. Даже если для этого мне придётся пересечь моря и пустыни. Они расстались под утро, когда на востоке заалела заря, и Амали вернулась в свою комнату, счастливая и испуганная одновременно. Она знала, что совершила нечто опасное — обманула отца, бежала ночью к незнакомцу, отдала перстень, который нельзя было отдавать. Но она также знала, что впервые в жизни она сделала что-то для себя, а не для отца или брата, и это «что-то» имело имя — Этьен. И пока она лежала на своей кровати, глядя в потолок, и улыбалась звёздам, которые уже гасли одна за другой, где-то в соседней комнате её отец спал и видел во сне золотые мешки с монетами, которые он получит за неё от графа. Но утро было ещё далеко, и у Амали было время помечтать... Глава 8 Граф Лорен де ла Рош оказался человеком, который не любил медлить, когда дело касалось его желаний. Уже через неделю после той встречи с Амали, где он оценил её красоту взглядом знатока, в замок Монклар прибыл гонец с изящным ларцом из тёмного дерева, инкрустированным перламутром. В ларце лежало письмо, написанное на дорогой бумаге твёрдым, уверенным почерком, и подарки, от которых у барона перехватило дыхание. Письмо было кратким, но содержательным: граф Лорен де ла Рош просил руки мадемуазель Амали де Монклар, обещал щедрые дары её отцу, содержание, достойное её красоты и знатности, и выражал надежду, что барон не откажет ему в благочестивом намерении соединить два старинных рода. Вместе с письмом в ларце лежали два золотых кубка, украшенные эмалью и жемчугом, такой работы, какой в Монкларе не видели никогда. Так же доставили и два тюка драгоценных мехов — собольих и куньих, мягких, густых, тёмно-коричневых с серебристым отливом, которые стоили целое состояние. Барон, получив этот дар, сиял так, как не сиял даже в день, когда купец отсчитал ему золото за Изабель. Он вертел кубки в руках, рассматривал их на свет, подносил к окну, чтобы лучше разглядеть чеканку, и всё повторял: — Вот это подарки! Вот это жених! Не то что тот купец с его тканями. Граф, настоящий граф, и какие земли, какие земли! Амали стояла у окна и смотрела на отца, который в своём восторге казался ей чужим и почти жалким. Она не проронила ни слова, не попросила показать ей подарки, не выразила ни радости, ни печали. В её душе не было места для графа Лорена. Сердце ее было занято другим, тем, кто ждал её записок в расщелине старой стены и отвечал ей словами, от которых таяло сердце. Переписка с рыцарем Этьеном де Сонье шла уже несколько недель, и почти день приносил новое письмо, новое признание, новое обещание. Паж — мальчик лет двенадцати, которого Этьен нанял специально для этого, приезжал в Монклар под вечер, оставлял записку в расщелине старой стены в северной башне, там, где никто никогда не ходил, и забирал ответ Амали, который она писала ночью, при свете одной свечи, дрожа от волнения и счастья. «Моя госпожа, — писал рыцарь Этьен, — я не могу жить без ваших писем. Когда я не получаю весточки от вас, мне кажется, что солнце перестаёт светить и даже вода в ручье теряет свой вкус. Ваши слова — это единственное, что держит меня в этом мире, где без вас всё кажется серым и пустым». «Мой рыцарь, — отвечала Амали, — я перечитываю ваши письма по десять раз на дню и знаю их наизусть, но каждый раз нахожу в них что-то новое, как будто ваша любовь растёт вместе с каждым словом. Я жду наших встреч, как ждут чуда, потому что вы — чудо, которое Бог послал мне в награду за все мои страдания». Отец между тем не замечал того, что происходило у него под носом. Он был слишком занят своими планами, которые с каждым днём становились всё грандиознее и всё безумнее. — Когда ты станешь графиней, — говорил он Амали за ужином, — а потом уже я смогу выбирать себе жену из лучших семей Прованса. Молодая, красивая, богатая — вот что мне нужно. Луи женится на знатной наследнице, ты станешь женой графа, а я — тестем графа. Такой родни не будет ни у кого в округе! — Отец, вам скоро шестьдесят лет, — сказала Амали, глядя на него с недоумением. — Вы говорите о браке так, будто вам двадцать. — В шестьдесят лет мужчина ещё крепок, — обиделся барон. — А с деньгами графа я и вовсе помолодею. У нас будут лучшие врачи, лучшие вина, лучшие повара. Я ещё поживу, дочка, не беспокойся! — Я не беспокоюсь, — ответила Амали. — Мне просто странно слышать, что вы хотите жениться на девушке, которая могла бы быть вашей внучкой. — Внучки у меня ещё нет, — усмехнулся барон. — А будут — так тем лучше. Я покажу им, как нужно жить! Амали опустила глаза в тарелку и замолчала. Спорить с отцом в последнее время стало невозможно, он словно потерял связь с реальностью, погрузившись в свои мечты о богатстве и знатности, которые должны были обрушиться на него после свадьбы младшей дочери. Письма от Луи приходили всё чаще, и все они были на одно лицо: деньги кончились, невеста найдена, но для свадьбы нужно ещё больше денег, пришлите ещё. Барон посылал, посылал, посылал, и золото, полученное от де Нофора за Виолетту, таяло на глазах, как снег под весенним солнцем. — Твой брат пишет, что ждёт, когда граф женится на тебе, — сказал однажды барон, прочитав очередное письмо. — Говорит, что тогда сможет взять невесту ещё знатнее и богаче. У него, видишь ли, есть виды на одну тулузскую наследницу, но она хочет породниться с графским домом. — То есть я должна выйти замуж за графа, чтобы Луи мог жениться на своей наследнице? — спросила Амали, и в голосе её прозвучала такая горечь, что даже отец на мгновение смутился. — А что здесь плохого? — спросил он, оправляясь от смущения. — Семья должна помогать друг другу. — Семья, — повторила Амали, как будто пробуя это слово на вкус. — Вы называете семьёй то, где дочерей продают, как скот, а сын проматывает их золото в больших городах? — Не смей так говорить о брате! — закричал барон, стукнув кулаком по столу. Амали встала и вышла из-за стола, не закончив ужина. Через несколько дней пришло новое письмо — на этот раз от графа. Он писал, что сделает Амали официальное предложение на турнире, который должен состояться через месяц, и что весь цвет рыцарства Прованса будет свидетелем того, как он просит её руки. Вместе с письмом в ларце лежало кольцо — тяжёлое, золотое, с большим сапфиром, который переливался в свете свечей глубоким, таинственным синим светом, напоминавшим Амали глаза её рыцаря. — Какая красота! — воскликнул барон, выхватывая кольцо у неё из рук. — Посмотри, какой камень! Такого сапфира нет ни у одной герцогини. Граф знает толк в драгоценностях! — Отец, отдайте кольцо мне, — сказала Амали, протягивая руку. — Оно твоё, — ответил барон, но кольцо не отдал. — Когда выйдешь замуж. А пока я подержу его у себя. Чтобы не потеряла. — Вы хотите отдать его Луи, — сказала Амали, и в голосе её не было вопроса — только говорите, что оно мое. — Я ничего не хочу отдавать Луи, — соврал барон, пряча кольцо в карман камзола. — Я просто храню его для твоей же пользы. Амали не стала спорить. Она подождала, пока отец уснёт, и тихо вошла в его комнату. Он спал, разметавшись на постели, а на столике у его постели лежало кольцо. Амали без зазрения совести взяла его. Она уже собралась уходить, когда отец заворочался и открыл глаза. — Что ты делаешь? — спросил он спросонья. — Ничего, отец, — ответила Амали, пряча кольцо в складках платья. — Просто проверяла, не упало ли одеяло. Барон повернулся на другой бок и снова заснул. На следующий день он хватился кольца и устроил настоящий скандал. — Ты украла его! — кричал он, трясясь от ярости. — Ты украла кольцо, которое принадлежит графу! — Кольцо принадлежит мне, — спокойно ответила Амали. — Граф прислал его мне в подарок. Это моё кольцо, и я могу делать с ним что хочу. — Ты ничего не можешь делать без моего разрешения! — заорал барон, и в припадке гнева он схватил кольцо, которое Амали носила на груди на тонкой цепочке, и швырнул его в камин. Амали вскрикнула и бросилась к камину, но отец оттолкнул её и сам опустился на колени перед огнём, выхватывая кольцо из углей голыми руками. Он обжёг пальцы, но кольцо спас, и, сунув его в карман, посмотрел на дочь с торжеством победителя. — Вот видишь, — сказал он, тяжело дыша. — Я всегда смогу тебя перехитрить. Кольцо останется у меня. Я отдам его Луи. Ему оно нужнее. — Вы сумасшедший, — сказала Амали, глядя на отца. — Вы настоящий сумасшедший. — А ты — непослушная девчонка, — ответил барон. — И будешь делать то, что я скажу. Но Амали не стала делать того, что он сказал. Она вышла из комнаты, прошла в свою спальню, села на кровать и заплакала — впервые за долгое время. Она плакала от обиды, от бессилия, от того, что её жизнь, её чувства, её будущее были для отца не более чем разменной монетой в его безумной игре. А потом она написала письмо Этьену. «Мой рыцарь, — писала она, и перо дрожало в её руке, — я больше не могу терпеть все, что происходит в моем доме. Отец продал меня графу, как продают лошадь на ярмарке, и если я останусь, меня ждёт жизнь, в которой не будет места любви. Я решилась. Я убегу с вами. Назовите место, где мы встретимся, и время, и я приду, даже если для этого мне придётся идти босиком по снегу». Она отнесла письмо к старой башне и стала ждать ответа. Через два дня ответ пришёл. «Моя госпожа, — писал Этьен. — Вы делаете меня самым счастливым человеком на земле. Я буду ждать вас у реки, за старым дубом, в ночь накануне вашего отъезда на турнир. Возьмите с собой всё, что сможете унести — драгоценности, деньги, всё, что поможет нам начать новую жизнь. Я не хочу вашего богатства, но я знаю, что нам понадобятся средства, чтобы бежать далеко и надёжно скрыться от гнева вашего отца. Приходите, и я сделаю вас своей женой». Эти слова Амали перечитывала сотни раз, и каждый раз сердце её замирало. Под дубом у реки они уже встречались несколько раз за это время. Эти встречи были для Амали единственным светом в ее тёмной жизни, которую она вела в замке. В условленное время, когда луна поднималась над горами и заливала долину серебряным светом, Амали выскальзывала из дома, кралась через парк, мимо спящих слуг, и выходила на тропинку, ведущую к реке. Там, у старого дуба, чьи корни уходили в воду, её ждал Этьен. Он приходил первым и всегда стоял, глядя на звёзды, пока не слышал её шаги. Тогда он оборачивался, и его синие глаза загорались таким светом, что Амали казалось, будто она видит само небо, отразившееся в его душе. — Моя госпожа, — говорил он, протягивая руки. — Моя жизнь. Моя любовь. — Мой рыцарь, — отвечала она, падая в его объятия. Они сидели на траве, слушали, как вода журчит по камням, и смотрели на луну, которая плыла над ними, огромная и белая, похожая на жемчужину. Этьен читал ей стихи. Они были о любви, о разлуке, о том, как два сердца, созданные друг для друга, находят друг друга даже в самой глубокой тьме. — Откуда ты знаешь эти стихи? — спрашивала Амали, положив голову ему на плечо. — Я учил их для тебя, — отвечал он. — Я не знал, что встречу тебя, но почему-то знал, что эти слова пригодятся. Может быть, Бог подсказал мне. — Я верю в это, — шептала Амали. — Я верю, что Он вёл тебя ко мне. Он целовал её — нежно, долго. И она целовала его в ответ, и мир вокруг них исчезал, оставались только их сердца, бившиеся в унисон. — Ты очень богата? — спросил он однажды, когда они лежали на траве и смотрели на звёзды. Амали замерла на мгновение, но потом ответила мягко, уклончиво: — У моего отца есть деньги. И земли. И связи с самыми знатными семьями Прованса. Я не буду обузой для тебя, Этьен. Он не знал, что отец её никак не может выбраться из бедности, даже продав двух дочерей. Он не знал, и Амали не говорила ему, потому что боялась, что правда разрушит их любовь так же, как разрушила любовь Изабель. — Я хочу жениться на тебе, — сказал Этьен, поворачиваясь к ней. — Не могу больше ждать. Каждый день, когда ты не моя, кажется мне украденным у нас. — Я тоже хочу стать твоей, — ответила Амали. — Но мой отец никогда не согласится. — Тогда мы убежим, — сказал он. — Я отвезу тебя к священнику, который обвенчает нас без лишних вопросов. Я знаю одного такого — старого, бедного, но честного. Он сделает это ради любви, а не ради денег. Амали посмотрела на него долгим взглядом, и в её зелёных глазах загорелась решимость, которую она не чувствовала никогда в жизни. — Я согласна, — сказала она. — Я сделаю это. Она сняла с шеи цепочку, которую купил ей отец, и отдала ему. — Возьми это, — сказала она, протягивая цепочку Этьену. — Это залог моей любви и моего обещания. Я приду к тебе, чего бы это ни стоило. — Я сохраню твой подарок, — сказал он. — Как сохраняю в сердце каждое твоё слово. И вот теперь час настал. Пробил. Амали безумно боялась собственного решения, но не могла поступить иначе. В ночь накануне отъезда на турнир она не спала. Она собрала узелок — драгоценности, которые отец покупал ей для приданого, немного золотых монет, которые нашла в его шкатулке, и своё лучшее платье — то самое, синее бархатное, в котором она впервые встретила Этьена на постоялом дворе. Она оделась достаточно скромно, накинула тёмный плащ, отороченный подаренным графом мехом, и на цыпочках вышла из комнаты. В коридоре было темно и тихо. Старые часы в большой зале пробили полночь, и где-то далеко залаяла собака. Амали прошла мимо спальни отца и услышала его храп — ровный, спокойный. Она перекрестилась и вышла во двор. Побег удался ей на редкость легко. Она вышла со двора и пошла по дороге, с которой свернула на тропу к реке, и никто не заметил её ухода. Этьен ждал её в условленное месте с двумя лошадьми. Он помог ей сесть в седло, сам вскочил на своего коня, и они поехали — сначала шагом, потом рысью, а потом перешли на галоп. Ветер свистел в ушах, звёзды кружились над головой, и Амали чувствовала, как с каждым ударом копыт коня её старая жизнь со всеми её печалями, обидами, унижения ми остаётся позади. Там, впереди, ждала новая жизнь с тем, которого она любила, и кто больше жизни любил её. Они ехали до рассвета, а когда солнце встало из-за горизонта, окрасив небо в розовые и золотые тона, они добрались до маленькой церкви, стоявшей на холме посреди виноградников. Старый седой священник, с добрыми глазами уже ждал их, потому что Этьен предупредил его заранее. — Вы уверены, дети мои? — спросил он, глядя на них подслеповатыми глазами. — Уверены, — ответили они в один голос. Свадебный обряд был краток, но торжественен. Священник читал молитвы, и Амали, которая помнила их с детства, повторяла про себя каждое слово, вкладывая в них всю свою душу. Когда он сказал: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает», у Амали потекли слёзы, но не от печали, а от счастья, такого огромного, что оно не помещалось в её сердце и выплёскивалось наружу. Они вышли из церкви мужем и женой, и солнце уже поднялось высоко, и птицы пели так громко, как будто славили их союз. Дом, который снял Этьен на первое время, был маленьким, бедным, но чистым. Он стоял на окраине деревни, окружённый садом. Внутри была всего одна комната с кроватью, столом, двумя стульями и очагом, в котором горел огонь, согревая воздух, пропитанный запахом сухих трав и старого дерева. Амали вошла в этот дом, как в новый мир. Она сняла плащ, огляделась и улыбнулась впервые за долгое время не вынужденно, не через силу, а настоящей, глубокой, счастливой улыбкой. — Это наш дом, — сказал Этьен, обнимая её сзади. — Бедный, как мы сами. Но он — наш. — Мне не нужно богатства, — ответила Амали, поворачиваясь к нему. — Мне нужен ты. Он подхватил её на руки и понёс к кровати, и она смеялась, запрокинув голову, и её золотые кудри рассыпались по плечам, ловя солнечные лучи, которые пробивались сквозь маленькое окошко. Весь день и всю ночь они провели вдвоём, и Амали не знала, что время может лететь так быстро. Она лежала рядом с мужем, чувствуя тепло его тела, слушая его дыхание, и сердце её переполнялось благодарностью к Богу, который услышал её молитвы и послал ей того, кого она ждала всю свою жизнь. Она смотрела на Этьена — на его светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на его синие глаза, которые смотрели на неё с любовью и нежностью, на его руки, которые держали её так бережно, как будто она была сделана из стекла. И она думала о том, что Ланселот, которого она рисовала в своём воображении, глядя на картинку в старой книге, был всего лишь тенью по сравнению с этим мужчиной, который лежал рядом с ней и целовал ее. — Ты моя жена, — сказал он, прижимая её к себе. — Моя навеки. — А ты — мой муж, — ответила она. — Мой навеки. Она заснула на его плече, и ей снились красивые, светлые сны в которых они с Этьеном ехали верхом по бесконечным дорогам, и солнце всегда светило над ними, и никогда не наступала тьма. А далеко, в старом замке Монклар, барон Раймон метался по комнатам, потому что слуги доложили ему, что Амали исчезла, и с ней исчезли все драгоценности, которые он купил для неё к свадьбе с графом. Он не знал, куда она ушла, не знал, с кем, но сердце подсказывало ему, что эта пропажа обойдётся ему дороже, чем все золото, полученное им от зятьев. Но Амали не думала о нём. Она была счастлива — впервые в жизни по-настоящему, безоглядно. Глава 9 Утро после первой брачной ночи было таким, каким Амали всегда представляла себе начало новой жизни — светлым, тихим и полным надежд. Солнце, пробивавшееся сквозь маленькое окошко их скромного жилища, золотило пылинки, танцевавшие в воздухе, и ложилось тёплыми пятнами на грубые простыни, на которых они спали, обнявшись, как два странника, нашедшие приют после долгой бури. Этьен проснулся раньше неё и теперь лежал на спине, глядя в потолок, и думал о чём-то своём, таком глубоком и далёком, что Амали, открыв глаза и увидев его задумчивое лицо, не решилась заговорить первой. Она просто смотрела на него, на его светлые волосы, упавшие на лоб, на его сильные руки, сложенные на груди, на его губы, которые ещё хранили тепло их ночных поцелуев, и сердце её наполнялось такой благодарностью, что она боялась расплескать это чувство неосторожным словом. — Ты смотришь на меня, — сказал он, не поворачивая головы, но улыбаясь краешком губ. — Я не могу насмотреться, — ответила она, придвигаясь ближе и кладя голову ему на плечо. — Ты такой красивый. И мой. — А ты — моя, — сказал он, поворачиваясь к ней и целуя её в лоб. — Моя жена. Я всё ещё не могу в это поверить. Мне кажется, что я сплю и вижу сон, который вот-вот оборвётся. — Это не сон, — прошептала Амали. — Это наша жизнь. И она только начинается. Они лежали так долго, пока солнце не поднялось выше и не заглянуло в окно уже по-настоящему, осветив каждый угол их маленькой комнаты. Этьен поднялся первым, накинул рубаху и подошёл к стулу, где лежали вещи Амали: её синее бархатное платье, её драгоценности, её гребень из слоновой кости, который она взяла из дома, и связка ключей, оставшаяся от отца. Он смотрел на эти вещи долго, молча, и на лице его Амали, наблюдавшая за ним с кровати, заметила нечто похожее на расчётливую задумчивость. Такой взгляд бывает у человека, который оценивает своё имущество и прикидывает, на сколько лет его хватит. Ей это не понравилось, но она прогнала тревожную мысль, сказав себе, что он просто думает об их будущем, как любой заботливый муж. — У тебя хорошие вещи, — сказал он наконец, поворачиваясь к ней. — Это платье стоит целого состояния. И драгоценности, которые ты принесла, тоже не из дешёвых. Твой отец, должно быть, очень богат. Амали опустила глаза. Она хотела сказать правду, открыть ему всё, что скрывала в их переписке и во время ночных встреч, но страх снова сжал её горло — страх, что правда разрушит то хрупкое счастье, которое они только начали строить. — Мой отец был богат, — сказала она уклончиво. — Но сейчас… сейчас всё сложнее. — Богатство - это всегда сложно, — усмехнулся Этьен, садясь на край кровати и беря её за руку. — Но я не женился на тебе из-за денег, Амали. Я женился на тебе, потому что люблю тебя. Однако мы должны думать о том, как будем жить. У меня нет своего замка, нет земель, нет доходов. Есть только меч и умение им владеть. Если у твоего отца есть деньги, он должен выделить нам приданое, как велит обычай и закон. — Приданое, — повторила Амали, и слово это прозвучало в её устах горько, как полынь. — Ты хочешь поехать к моему отцу и просить у него приданое? — Я хочу получить то, что мне принадлежит по праву, — ответил Этьен, и в голосе его прозвучала твёрдость, которую Амали не слышала прежде. — Я взял в жёны его дочь. Он должен дать за ней то, что положено — деньгами, землёй или хотя бы драгоценностями, которые можно продать. Это не жадность, Амали. Это справедливость. Она хотела сказать ему, что справедливости в этом мире нет, что отец скорее проклянёт её, чем даст золото, что она не наследница, а беглянка, разрушившая его планы. Но она не сказала ничего. Она только кивнула и отвернулась к стене, чтобы он не видел её глаз, в которых плескалась паника. Этьен оделся и поцеловал жену в щёку. — Я скоро вернусь, — сказал он. — Жди меня и не волнуйся. Всё будет хорошо. Он ушёл, а Амали осталась одна в маленьком доме, где огонь в очаге уже почти догорел. Она подбросила дров, села к столу, достала перо, чернила и лист бумаги, которые всегда носила с собой, и начала писать стихи. О любви, которая сильнее бедности, о надежде, которая не умирает, даже когда кажется, что всё потеряно. Она писала долго, выводя букву за буквой, и постепенно страх в её душе утих, уступив место тихой, спокойной вере, что всё образуется, что Этьен поймёт, что правда не убьёт их любовь, потому что настоящая любовь сильнее золота. Этьен вернулся под вечер. Он вошёл в дом молча, не поздоровался, не поцеловал её, а только скинул плащ, бросил его на лавку и сел к столу, уставившись в одну точку. Лицо его было красным, но не от холода, а от гнева, который он сдерживал из последних сил, но который уже прорывался наружу в тяжести дыхания и в том, как его пальцы сжимали край столешницы. — Ты обманула меня, — сказал он глухо, не глядя на неё. — Этьен… — начала Амали, протягивая к нему руку. — Не трогай меня, — он отодвинулся, и в его синих глазах, которые ещё вчера смотрели на неё с любовью, теперь горел холодный, тяжёлый огонь. — Я был у твоего отца. Я говорил с ним. — И что он сказал? — спросила Амали, хотя уже знала ответ. — Он сказал, что приданого у тебя нет, — выплюнул Этьен. — Он сказал, что ты была невестой графа, что он уже получил за тебя подарки и деньги, а ты сбежала, опозорив его и весь род. Он сказал, что ты ничего не стоишь, что ты — нищая, что у тебя нет ни медяка, и что я, как твой муж, обязан содержать тебя сам, потому что он не даст мне ни единого су! — Это правда, — тихо сказала Амали, опуская голову. — У меня нет приданого. Я не богата, Этьен. Я никогда не была богата. Моё платье, мои драгоценности — это всё, что у меня есть. Остальное принадлежало отцу, и он ничего не отдаст. Он мог бы поделиться небольшой суммой, но он обижен на меня. — Зачем ты молчала? — закричал он, вскакивая с места и начиная ходить по комнате, как зверь в клетке. — Зачем ты позволила мне думать, что ты - наследница? Зачем ты надела это платье, эти украшения? Зачем ты вела себя как богатая невеста, если за душой у тебя не было ни гроша? — Я не вела себя как богатая невеста, — ответила Амали, и голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Я просто была собой. Это ты решил, что я богата, потому что смотрел на мою одежду и не спрашивал, откуда она. Я не обманывала тебя, Этьен. Я просто не говорила того, что ты не хотел слышать. Он остановился и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки были сжаты, и Амали вдруг испугалась — не за себя, а за него, за их любовь, которая сейчас, в эту минуту, казалась такой хрупкой и уязвимой, что одно неосторожное слово могло разбить её вдребезги. — Ты даже не представляешь, что ты наделала, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого не менее страшным. — Я — рыцарь. Я красив, у меня хорошее происхождение. Я мог жениться на богатой женщине, имей я немного удачи, получить земли, положение. Я мог бы жить в достатке, не зная нужды. А теперь я связан с тобой — с девушкой, у которой нет ничего, кроме красивого лица и стихов, которые она пишет в своём углу! При этих словах Амали почувствовала, как что-то холодное сковало льдом её сердце. Она подняла на него глаза, полные слёз, которые она больше не могла сдерживать. — Ты пожалел, что женился на мне? — спросила она, и голос её был тих и чист, как звук колокольчика на морозном воздухе. — Я не знаю, — ответил он, отворачиваясь. — Я запутался. Он ударил кулаком по столу так сильно, что чернильница подскочила и опрокинулась, заливая чёрной жидкостью бумагу, на которой Амали писала стихи. Он схватил этот лист, взглянул на него мельком, потом скомкал и швырнул в камин, где затухающий огонь тотчас же охватил тонкую бумагу, превращая её в пепел. — Зачем ты это сделал? — вскрикнула Амали, бросаясь к камину, но было уже поздно. Стихи, которые она писала сегодня утром, в которых она славила их любовь и мечтала о счастливом будущем, исчезли навсегда. — Какое значение имеют твои стихи, когда мы не знаем, что будем есть завтра? — спросил он с горечью. — На что мы будем жить, Амали? У меня есть меч и конь. У тебя — бархатное платье и драгоценности, которые мы можем продать, но их хватит на несколько месяцев, не больше! А потом что? Что мы будем делать, когда у нас не останется ни единого су? — Мы будем вместе, — ответила Амали, вытирая слёзы. — Этого достаточно. — Для тебя, может быть, достаточно, — сказал он. — Но я мужчина, Амали! Я должен содержать жену. Я не могу смотреть, как ты голодаешь, не могу просить милостыню, не могу жить в нищете, как последний бродяга. — Ты не бродяга, — сказала она, подходя к нему и касаясь его руки. — Ты рыцарь. Самый благородный и красивый рыцарь, которого я когда-либо знала. И я люблю тебя, Этьен. Люблю всем сердцем, всей душой, всем, что во мне есть. Если ты пожалел, что женился на мне, скажи мне это сейчас, и я уйду. Я не буду тебя держать. Я не буду тебя мучить. Она замолчала и подняла на него свои зелёные глаза, в которых сияли слёзы и решимость, и в этом взгляде было столько силы, столько достоинства, столько любви, что Этьен, который минуту назад был готов в гневе разорвать их союз, вдруг почувствовал, как его ярость тает. — Ты не уйдёшь, — сказал он хрипло. — Я не позволю. — Ты не сможешь меня удержать, — ответила она. — Если ты не любишь меня, я уйду. — Я люблю тебя, — сказал он, и в голосе его впервые за весь этот разговор прозвучала та самая нежность, которую Амали помнила. — Я люблю тебя. Я зол на тебя, я обижен, я чувствую себя обманутым, но я люблю тебя! Он протянул к ней руки, и она упала в его объятия, и они стояли так посреди маленькой комнаты, где догорал камин и пахло пеплом от сгоревших стихов, и плакали оба — от боли, от обиды, от облегчения, от того, что любовь оказалась сильнее гнева, как она всегда бывает сильнее всего на свете. — Прости меня, — прошептал он. — Я не должен был кричать на тебя. Я не должен был сжигать твои стихи. Я просто испугался. Я никогда ничего не боялся, но сейчас, когда речь зашла о нашей жизни, я испугался, как мальчишка. — Я тоже боюсь, — ответила она, поднимая к нему заплаканное лицо. — Но мы вместе. Мы справимся. Он поцеловал её — долго, нежно, как в первую ночь, когда они стояли под луной у старого дуба. Она отвечала на его поцелуй, и постепенно боль в её сердце утихла, уступив место тёплой, спокойной уверенности, что они смогут всё преодолеть. Они сели к столу, и Этьен налил ей вина из кувшина, который остался с прошлого вечера. Амали отпила глоток, потом ещё один, и тепло разлилось по телу, согревая её изнутри. — Теперь мы в одной лодке, — сказал он, глядя на неё поверх кубка. — У тебя нет денег, у меня нет денег. У нас есть только мы и моё умение сражаться. Этого достаточно, чтобы начать новую жизнь, но не достаточно, чтобы сидеть на месте. — Что ты предлагаешь? — спросила Амали. — Я предлагаю странствовать, — ответил он, и в глазах его загорелся тот самый огонь, который она полюбила в нём с первого взгляда. — Моё ремесло — турниры. Там можно заработать на оружие, на коня, на жизнь. Я не раз участвовал в таких состязаниях и всегда возвращался с добычей. Правда, раньше я тратил всё на себя, а теперь буду тратить на нас двоих. — Турниры, — повторила Амали, и в её голосе прозвучала надежда. — Мы поедем вместе? — А куда я тебя дену? — усмехнулся он. — Ты — моя жена. Ты должна быть рядом со мной. Тем более, ты так красива, что все рыцари будут завидовать мне, когда увидят тебя на трибуне. А зависть, как известно, придаёт сил в бою. — Ты думаешь, что твои соперники будут лучше сражаться, если увидят моё лицо? — улыбнулась Амали, и в этой улыбке впервые за весь день не было ни горечи, ни печали. — Они будут лучше сражаться, чтобы произвести на тебя впечатление, — ответил Этьен. — А я буду сражаться, чтобы доказать, что я лучший. И я докажу это, клянусь тебе! Он взял её за руку и поднёс её пальцы к своим губам. — Мы поедем на тот самый турнир, куда собирался твой отец, — сказал он. — Тот, на котором граф Лорен должен был сделать тебе предложение. Я хочу, чтобы он увидел тебя рядом со мной. Я хочу, чтобы все увидели, что ты выбрала меня, а не его. — А если он разозлится? — спросила Амали. — Если он пожалуется отцу? Если они попытаются нас разлучить? — Тогда я буду сражаться не за золотой кубок, а за тебя, — ответил Этьен, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что Амали поверила ему. — Я выиграю для тебя главный приз. Я выиграю для нас достаточно денег, чтобы мы могли жить, не оглядываясь на твоего отца и его графа. — Ты сможешь? — спросила она, и в её зелёных глазах зажглась вера, которая была сильнее любых сомнений. — Я смогу, — ответил он. — Ради тебя я готов сражаться с кем угодно — хоть с десятком рыцарей, хоть с самим графом Лореном, хоть с целой армией. Она бросилась к нему на шею и обняла так крепко, как никогда не обнимала прежде. Он обнял её в ответ, и они снова стояли обнявшись, и маленькая комната казалась им самым большим и прекрасным замком в мире, потому что в ней жила любовь. — Мы поедем завтра, — сказал Этьен, гладя её по волосам. — Соберём вещи, сядем на коней и отправимся в путь. Дорога до турнира займёт несколько дней, но мы не спешим. Мы будем ехать медленно, останавливаться там, где нам понравится, и наслаждаться тем, что мы вместе. — Я никогда не была на турнире, — призналась Амали. — Я только читала о них в книгах и представляла себе, как рыцари скачут друг на друга с копьями, а дамы машут им платками с трибун. — Теперь ты будешь не просто дамой на трибуне, — сказал он, улыбаясь. — Ты будешь моей дамой. Той, ради которой я выхожу на ристалище. И если я выиграю, я положу к твоим ногам не только кубок, но и все сердца, которые удастся завоевать. — Мне не нужно других сердец, — ответила Амали, касаясь его щеки. — Моё сердце уже принадлежит тебе. Он поцеловал её, и на этот раз в этом поцелуе не было ни горечи, ни сожалений — только чистая, светлая радость от того, что они есть друг у друга, что впереди у них дорога, полная приключений, и что они пройдут по ней вместе, рука об руку, как и обещали в ту ночь, когда бежали из старого замка. Ночью они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали, как ветер шумит за окном и как где-то вдалеке лает собака. — Этьен, — прошептала Амали. — А что, если ты не выиграешь? — Тогда я попробую снова, — ответил он. — И снова, и снова, пока не выиграю. Я не сдаюсь, Амали. Я не из тех, кто бросает начатое на полпути. — Ты не бросишь меня? — спросила она, и в этом вопросе было столько детской доверчивости, что у него сжалось сердце. — Никогда, — ответил он. — Клянусь тебе всем святым, что есть на небе и на земле, даю тебе слово, которое я не нарушал ни разу в жизни. Она заснула у него на плече, и он долго смотрел на неё в темноте, на её золотые волосы, рассыпавшиеся по грубой подушке, на её спокойное, умиротворённое лицо, на котором уже не было следов слёз, и думал о том, что жизнь сложилась совсем не так, как он планировал, но почему-то он не жалел об этом. Он жалел только о том, что ударил кулаком по столу и сжёг её стихи. А об остальном — нет. Потому что Амали была тем сокровищем, которое не измерить золотом, и он был готов сражаться за неё на любых турнирах, против любых соперников, до конца своих дней. Утром они встали рано, собрали свои нехитрые пожитки, и Этьен помог Амали сесть на лошадь. Дорога лежала на запад — туда, где в долине готовился большой турнир, куда съезжались рыцари со всего Прованса, чтобы помериться силой и удалью, и где Амали впервые в жизни должна была увидеть своего мужа в бою. Она ехала рядом с ним, и солнце светило им в спины, и птицы пели так громко, как будто славили их союз. Она оглянулась назад, на маленький домик, где они провели свои первые дни в браке, и почувствовала, что это были самые счастливые дни в её жизни. Впереди ждали турниры, дороги, чужие замки и, возможно, опасности. Но Амали не боялась, потому что рядом с ней ехал её рыцарь — тот самый, которого она ждала всю свою жизнь. О нем она писала стихи и его глаза она искала ночами среди звезд. И ради него она была готова на все. — Ты счастлива? — спросил он, поворачиваясь к ней в седле. — Счастливее, чем могла себе представить, — ответила она, и её зелёные глаза сияли ярче солнца. — А я — счастливее, чем заслуживаю, — сказал он, и они поехали дальше, по дороге, которая вела их в новую жизнь, полную надежд, тревог и разочарований. Глава 10 Дорога до замка, где проходил турнир, заняла три дня, и за это время Амали успела привыкнуть к мысли, что её жизнь отныне будет состоять из таких переездов — из сменяющих друг друга пейзажей, из ночёвок под открытым небом или в случайных придорожных тавернах, из постоянного движения вперёд, без права остановиться и оглянуться. Этьен был весел и разговорчив всю дорогу, рассказывал ей о турнирах, в которых участвовал, о победах и поражениях, о друзьях, которых он там встретил, и о врагах, которых он там приобрёл. Амали слушала его, улыбалась, кивала, но в душе её всё ещё жила та лёгкая тревога, которая поселилась там после их первой ссоры, — тревога, которую она не могла объяснить словами, но которую чувствовала каждой клеточкой своего тела. Ристалище раскинулось у подножия старого замка, принадлежавшего герцогу, чьё имя было известно всему Провансу. Замок этот, с его высокими башнями, стрельчатыми окнами и мощными зубчатыми стенами, возвышался над долиной, как каменный страж, и в лучах утреннего солнца его стены светились золотистым светом, обещая гостям праздник, достойный самых знатных домов Франции. Вокруг замка, на зелёном лугу, который специально подготовили для турнира, уже раскинулись десятки шатров — белых, синих, красных, золотых с развевающимися флагами и штандартами, которые трепетали на ветру, как крылья огромных птиц. Рыцари съезжались со всех концов — из Прованса и Лангедока, из Бургундии и Гаскони, и даже из далёкой Нормандии, куда добралась слава о щедрости устроителя турнира. Они вели за собой коней, везли на телегах оружие и доспехи, шатры и припасы, и суета вокруг этого лагеря была такой, что Амали, впервые видевшая подобное зрелище, замерла на краю поля, не в силах сделать ни шагу. — Нравится? — спросил Этьен, спешиваясь и помогая ей сойти с лошади. — Это похоже на сон, — ответила она, оглядываясь. — Я читала о таком в своих книжках, но никогда не думала, что увижу наяву. — Теперь это твоя реальность, — сказал он, целуя её в щёку. — И ты будешь в ней не гостьей, а хозяйкой. Как жена рыцаря, ты имеешь право на место на трибунах, на лучший кусок мяса на пиру и на восхищение всех, кто будет смотреть на тебя. Он выбрал для их шатра место на возвышенности, откуда открывался вид на всё поле, и принялся за работу, устанавливая шатёр с помощью двух слуг, которых нанял за несколько медных монет, отданных ему Амали из её скудных запасов. Шатёр был красивым — из плотной белой ткани с синей каймой. Этьен заказал его специально к этому турниру, надеясь, что победы его будут столь же яркими, как цвета его знамени. Над входом развевался флажок с его гербом — серебряным соколом на лазоревом поле, — и когда Амали смотрела на него, ей казалось, что этот сокол вот-вот сорвётся с полотна и улетит в небо, такое живое и точное было его изображение. Соседние шатры принадлежали другим рыцарям — друзьям и соперникам Этьена, которые, завидев Амали, начали сходиться к их шатру, чтобы познакомиться с женой своего товарища. Первым пришёл Гийом де Шафор, высокий темноволосый рыцарь с весёлыми карими глазами и шрамом на щеке, который он получил, по его словам, в бою с двумя разбойниками одновременно. Он поклонился Амали, поцеловал ей руку и сказал с улыбкой: — Так вот она, та самая красавица, ради которой наш Этьен потерял голову! Я должен признаться, мадам, что вы превзошли все мои ожидания. Теперь я понимаю, почему он променял свободу холостяка на семейные узы. — Любой сделал бы так на моем месте, — сказал Этьен, обнимая жену за плечи. — Мадам де Сонье, - Гийом внимательно смотрел на нее, - вы, я вижу, ещё так молоды, и, если позволите мне сказать, несколько наивны, если решили, что любовь можно загнать в шатёр и запереть на замок. — Что вы имеете в виду? — спросила Амали, чувствуя в его словах скрытый намёк, смысла которого она не понимала. — Он имеет в виду, что рыцарь в походе — как птица в небе, — ответил Этьен, усмехаясь. — Его трудно удержать на одном месте. Но ты не волнуйся, я найду время и для тебя, и для турнира. Он сказал это легко, как шутку, но Амали вдруг стало не по себе. Она посмотрела на лица других рыцарей, которые подходили к их шатру один за другим, и заметила, что многие из них смотрят на неё с сочувствием или с насмешкой, как на ребёнка, который не понимает, во что ввязался. — Этьен, — сказал один из них, молодой рыцарь с рыжими волосами и веснушчатым лицом, — вот что делает с людьми любовь! Ты женился, а мы думали, что ты последний холостяк в нашем кругу. И неужели ты действительно женился по любви? — По любви, — ответил Этьен, и Амали почувствовала, как его рука чуть крепче сжала её плечо. — И не жалею об этом. Посмотри на неё — разве можно найти невесту лучше? — Красота красотой, — заметил Гийом, садясь за стол, который стоял прямо на улице и разливая вино из принесённого с собой кувшина, — но красота не платит долгов. Ты уверен, что её отец даст за ней хорошее приданое? — Приданое — это не главное, — уклончиво ответил Этьен, и Амали поняла, что он не хочет продолжать этот разговор. Она выскользнула из круга мужчин и вошла в шатер, где начала раскладывать их нехитрые пожитки. Голоса рыцарей доносились до неё, и она слышала, как они смеются, как хлопают друг друга по спинам, как обсуждают предстоящие состязания и шансы каждого на победу. Ей было грустно от того, что она не участвовала в их беседе. С одной стороны ей хотелось присоединиться к ним, с другой она понимала, что Этьену хочется поболтать со своими друзьями без нее. Вечером того же дня Этьен познакомил её с Жанной — сестрой Гийом де Шофор, высокой, стройной девушкой с тёмными волосами и холодными серыми глазами, которая смотрела на Амали с таким выражением, будто оценивала конкурентку на ярмарке невест. Жанна была одета в дорогое платье из зелёного бархата, расшитое золотыми нитями, и на шее её висело ожерелье из крупных жемчужин, которое стоило больше, чем весь гардероб Амали, вместе взятый. — Так ты и есть та самая Амали, — сказала Жанна, не здороваясь и не протягивая руки. — Гийом много о тебе рассказывал. Говорит, что ты околдовала нашего бедного Этьена своей красотой. — Я никого не околдовала, — ответила Амали, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у неё всё кипело от неприязни к этой надменной особе. — Мы полюбили друг друга, и он сам захотел на мне жениться. — Полюбили, — повторила Жанна с такой интонацией, будто это слово было неприличным. — Что ж, посмотрим, надолго ли хватит этой любви, когда ты увидишь, как живут рыцари на турнирах и в походах. Они не любят сидеть на одном месте, и жёны им часто бывают в тягость. — Вы говорите так, будто знаете об этом по собственному опыту, — заметила Амали, желая язвить ее. — Я знаю это, потому что я выросла среди странствующих рыцарей, — ответила Жанна, усмехаясь. — Мой отец, мои братья, мои кузены — все они такие. Женщина для них — это развлечение, а не спутница жизни. Если ты этого не знала, то тебя ждут открытия. Она сказала это с такой откровенностью, что Амали захотелось развернуться и уйти, но в этот момент подошёл Этьен и положил руку на плечо Жанне, как старой знакомой, и Амали увидела, как лицо Жанны изменилось — она заулыбалась, стала мягкой и почти приятной. — Жанна, — сказал Этьен, — присмотри за Амали, пока меня не будет. Мне нужно с друзьями обсудить завтрашние бои, а ей будет скучно одной в шатре. — Конечно, — ответила Жанна, и её улыбка стала ещё шире. — Я с удовольствием составлю компанию твоей молодой жене. Мы с ней уже нашли общий язык. Она взяла Амали под руку и повела к своему шатру, который стоял неподалёку и был устроен с роскошью, недоступной простому рыцарю. Внутри горели свечи в серебряных подсвечниках, на полу лежали ковры, на столе стояли кубки и блюда с фруктами, и даже кровать была застелена таким тонким полотном, какого Амали не видела никогда. — Садись, — приказала Жанна, указывая на табурет. — Ты, наверное, устала с дороги. Расскажи мне о себе. Как ты познакомилась с Этьеном? Он много рассказывал о тебе моему брату, но я хочу услышать твою версию. Амали села, чувствуя себя неловко в этом роскошном шатре, где всё было чужим и, казалось, смотрело на неё с презрением. Она рассказала о встрече на постоялом дворе, о ночных свиданиях у реки, о побеге и о тайном венчании в маленькой церкви. Жанна слушала, кивала, иногда вставляла замечания, но в её глазах по-прежнему горел тот холодный, оценивающий огонь, который не давал Амали расслабиться ни на минуту. — Романтичная история, — сказала Жанна, когда рассказ закончился. — Но ты наивна, если думаешь, что это продлится долго. Этьен — красивый мужчина, и женщины всегда любили его. А теперь, когда он женат, они будут любить его ещё больше, потому что запретный плод сладок. — Он дал мне клятву перед Богом, — возразила Амали. — Он не нарушит её. — Клятва, — усмехнулась Жанна. — Ты веришь в клятвы? Посмотри вокруг. Посмотри, сколько здесь красивых дам, сколько молодых вдов, сколько жён, которые приехали без мужей. Ты думаешь, все они здесь для того, чтобы смотреть на рыцарские бои? Амали не ответила. Она опустила глаза и замолчала, потому что не хотела слышать того, что говорила Жанна. Дни, последовавшие за этим, текли однообразно и тревожно. Этьен пропадал с утра до вечера — то тренировался на ристалище, то пил с друзьями, то обсуждал тактику предстоящих боёв. Он возвращался в шатёр поздно, часто навеселе, и Амали, которая ждала его, сидя у входа и глядя на звёзды, чувствовала запах вина и женских духов, когда он обнимал её и целовал в щёку. Она была свободна в своих действиях, могла ходить куда угодно, участвовать в пирах и смотреть представления, которые устраивались на поляне вечерами, но с каждым днем все больше замыкалась в себе. — Ты сегодня снова пил, — говорила она, когда он являлся в шатер. — А что мне ещё делать? — отвечал он, сбрасывая сапоги и падая на постель. — Турнир — это не только бои, это ещё и пиры. Ты не представляешь, сколько здесь красивых женщин, которые хотят познакомиться с будущими победителями. А я — один из них. — Ты — мой муж, — напоминала она. — Ты не должен смотреть на других женщин. — Я смотрю, но не трогаю, — отвечал он, засыпая. — Чего тебе ещё надо? Она не знала, что отвечать на это, и только сжимала кулаки, чтобы не заплакать. Жанна не отставала от неё. Каждый вечер она приглашала Амали к себе в шатёр, и Амали шла к ней, потому что боялась оставаться одна. Жанна рассказывала ей истории о других рыцарях, которые изменяли своим жёнам, о дамах, которые приезжали на турниры ради любовных приключений, и о том, как глупо верить в верность мужчины. — Любовь быстро проходит, — говорила Жанна, расчёсывая свои длинные тёмные волосы перед зеркалом. — А привычка остаётся. И если твой муж привыкнет искать утешения на стороне, ты ничего не сможешь с этим сделать. — Зачем вы мне всё это говорите? — спросила однажды Амали, и в голосе её прозвучала такая боль, что даже Жанна на мгновение замолчала. — Чтобы ты была готова, — ответила она. — Чтобы ты не удивлялась, когда увидишь то, что увидишь. Глава 11 Амали в этот день возвращалась от Жанны, когда праздник уже затих и в лагере горели только костры да редкие факелы. Луна светила ярко, освещая шатры и дорожки между ними, и Амали шла медленно, вдыхая ночной воздух, пахнущий дымом, жареным мясом и мокрой от росы травой. И когда она подошла к своему шатру, она увидела, как из него выходят две женщины. Они были в дорогих платьях, с распущенными волосами, стянутыми обручами, и смеялись, придерживая друг друга под руки, потому что обе были пьяны. Одна из них, та, что была выше и стройнее, оглянулась на шатёр и сказала что-то своей спутнице, и обе рассмеялись ещё громче, а потом исчезли в темноте между шатрами. Амали замерла. Сердце её билось где-то в горле, и она не могла сделать ни вдоха, ни выдоха. Она смотрела на вход в шатёр, где трепетал на ветру флажок с серебряным соколом, и не могла поверить тому, что только что видела. — Этого не может быть, — прошептала она, делая шаг вперёд. — Этого не может быть! Она вошла в шатёр. Внутри горели свечи, несколько штук, и в их тусклом свете она увидела Этьена, который сидел на постели в одной рубашке, расстёгнутой на груди, и держал в руке кубок с вином. Рядом с ним на подушке лежал женский шарф — тонкий, шёлковый, пропитанный духами, от которых у Амали закружилась голова. — Этьен, — сказала она, и голос её не дрожал, а был холоден, как лёд. — Кто это был? — Кто был? — переспросил он, делая вид, что не понимает. — Ты о чём? — Я видела, — сказала Амали. — Две женщины вышли из нашего шатра. Я видела их собственными глазами. Не лги мне, Этьен. Я не заслужила лжи. Этьен отставил кубок и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его синих глазах не было ни стыда, ни раскаяния — только усталость и раздражение, как у человека, которого застали за чем-то неприличным, но который не собирается оправдываться. — Это была не моя вина, — сказал он. — Они пришли сами. Я их не звал. — Ты их не выгнал, — ответила Амали. — А зачем мне было их выгонять? — спросил он, пожимая плечами. — Они пришли не за любовью, Амали. Они пришли за развлечением. Та, что повыше, — сестра герцога. Она будет моей дамой на этом турнире. Её шарф я привяжу на руку во время боя. Она пришла поблагодарить меня за выбор. Это вполне нормально. — Нормально, когда дама приходит в шатёр к рыцарю ночью, и он с ней остаётся один? — спросила Амали, и слёзы, которые она сдерживала из последних сил, наконец потекли по её щекам. — Нормально, когда постель смята с двух сторон и на подушке лежит женский шарф, пропитанный духами? — Ты ничего не понимаешь, — сказал Этьен, вставая и подходя к ней. — Это игра, Амали. Турнир — это большая игра, в которой рыцари и дамы обмениваются услугами. Она дала мне деньги — много денег, которые нам нужны. Посмотри. Он подошёл к шкатулке, стоявшей на столе, открыл ее и высыпал на постель горсть золотых монет. Они засверкали в свете свечей, и Амали смотрела на них, и ей казалось, что это не золото, а кровь, которая течет из её разбитого сердца. — Видишь? — спросил Этьен. — Мы сможем купить еду, одежду, новую лошадь, если понадобится. Мы сможем прожить ещё несколько месяцев благодаря этим деньгам. И ты хочешь, чтобы я отказался от них только потому, что тебе не нравится, как они добыты? — Я хочу, чтобы ты был верен мне, — сказала Амали, вытирая слёзы. — Я хочу, чтобы ты помнил о клятве, которую дал в церкви! Я хочу быть для тебя единственной! — Единственной? — усмехнулся Этьен, и в этой усмешке было столько горечи, что Амали отшатнулась. — Хорошо, будь единственной. Тогда подари мне замок и золото, как это сделала бы любая богатая невеста. Тогда я смогу позволить себе быть верным рыцарем, который не нуждается в милостях других дам. А пока — пока я беден, пока мне не на что жить, пока моя жена не принесла мне ничего, кроме своей красоты, я буду брать то, что дают, и не спрашивай меня, откуда появляется золото. Он отвернулся и лёг на постель, спиной к ней, давая понять, что разговор окончен. Амали стояла посреди шатра, глядя на его спину, на золотые монеты, рассыпанные по смятой постели, на женский шарф, который всё ещё лежал на подушке, и чувствовала, как рушится всё, во что она верила. Она верила, что любовь сильнее бедности, сильнее искушений, сильнее всего на свете! А теперь она видела, что любовь — это хрупкая вещь, которая разбивается о первый же камень, брошенный жизнью. Она не легла рядом с ним. Она вышла из шатра и пошла к Жанне, которая, увидев её заплаканное лицо, не стала задавать вопросов, а просто молча посторонилась, пропуская её внутрь, и указала на свободное место на своей постели. — Я говорила тебе, — сказала Жанна тихо, когда они легли. — Мужчины не умеют быть верными. Тем более такие красивые мужчины, привыкшие к поклоеннию женщин и своему образу жизни. — Я думала, что он другой, — прошептала Амали, уткнувшись лицом в подушку. — Они все одинаковые. Есть, конечно, исключения, но это редкость, — ответила Жанна и потушила свечу. На следующее утро Амали проснулась рано и пошла к своему шатру. Этьен ещё спал, и она не стала его будить. Она просто села у входа и стала смотреть, как солнце встаёт над замком, окрашивая его стены в розовый и золотой цвета, и думала о том, как всё это красиво снаружи и как всё это уродливо внутри. Турнир начался в полдень. Рыцари выстроились в две шеренги на краю ристалища, и герольды протрубили в трубы, возвещая начало состязаний. Амали сидела на трибуне среди других дам. Она искала его глазами в толпе рыцарей и нашла. Он сидел на коне, закованный в сверкающие доспехи, с забралом, поднятым вверх, чтобы видеть её. Их взгляды встретились, и в его глазах она прочитала не любовь, не нежность, а только желание победить — любым способом, любой ценой. На руке его красовался знакомый ей шарф. Шарф, который вчера лежал на её постели. Шарф женщины, которая махала Этьену с трибуны, и он поднял голову и заулыбался ей. Трубы заиграли, Этьен опустил забрало, и рыцари понеслись друг на друга, поднимая клубы пыли, которые застилали всё вокруг. Первый бой был конным — рыцари сходились в строю, копья наперевес, и Этьен, который выбрал самый центр строя, где было опаснее всего, сражался так, как будто от этого зависела его жизнь. Он выбил из седла троих соперников, прежде чем его собственный конь споткнулся и он едва удержался в седле. Амали вскрикнула, вскочила с места, но он уже выправился, развернулся и снова ринулся в бой. — Он хорошо сражается, — сказала Жанна, сидевшая рядом. — Твой муж — один из лучших. — Я знаю, — ответила Амали, и сердце её наполнилось гордостью, которая на мгновение затмила всю боль измены. После конного строя начались одиночные поединки. Этьен выходил на ристалище снова и снова, и каждый раз его соперник падал в пыль, сломленный его напором и мастерством. Амали хлопала в ладоши, кричала, махала ему, и когда он, победив в очередном поединке, подъехал к трибуне и поднял забрало, она увидела его улыбку — торжествующую, счастливую, ту самую улыбку, которую полюбила в первый вечер их встречи. — Я сделал это для тебя! — крикнул он, перекрикивая рёв толпы. Она хотела ответить, но тут увидела ту, на кого он смотрел. Женщина, что вчера была в её шатре, махала ему рукой, и её шарф оказался в его руках, и он поднёс к губам запылившуюся ткань. Вечером, когда наступил пир, и все рыцари собрались в большом зале замка, чтобы отметить первый день турнира, Амали снова оказалась одна, отказавшись от сопровождения малознакомого ей человека, который предлагал ей быть её кавалером на этом турнире. Этьен же был в центре внимания — его поздравляли, жали руку, хлопали по спине, наливали вино. Дамы кружили вокруг него, как мотыльки вокруг свечи, и одна из них — та самая, сестра герцога, — стояла ближе всех и смотрела на него таким взглядом, от которого у Амали замерзла кровь. — Не ходи туда, — сказала Жанна, когда Амали сделала шаг к мужу. — Оставь их. Сейчас не твоё время. — А когда моё? — спросила Амали. — Когда он сам придёт к тебе, — ответила Жанна и увлекла её прочь. Ночью Амали снова спала в шатре Жанны, потому что Этьен не вернулся во время, а когда утром она выглянула, то увидела, как из её шатра выходит закутанная в покрывало дама — та самая, сестра герцога. Она шла быстро, не оглядываясь, но Амали узнала её по походке, по золотым браслетам на руках и по гордой осанке. Она не пошла в шатёр. Она знала, что увидит там, и не хотела этого видеть. В тот же день на турнир приехал граф Лорен де ла Рош. Амали узнала его издалека — по выезду, по гербу на попоне его коня, по свите, которая сопровождала его. Он был в дорожном платье, без доспехов, но даже так он выглядел внушительно и благородно. Он въехал в замок, спешился, и его взгляд упал на Амали, которая стояла у крыльца, не в силах двинуться с места. Она знала, что должна уйти, спрятаться, избежать этой встречи, но ноги не слушались её. Она стояла, как пригвождённая к месту, и смотрела на графа, который смотрел на неё. Сердце её пропустило удар. Он изменился с той их последней встречи в замке её отца. Похудел, в глазах его появилась та глубокая печаль, которая бывает у человека, пережившего потерю. Амали смотрела на него, не веря своим глазам. Тот, кто казался ей хищником, готовым сожрать ее, оказался неожиданно красивым молодым человеком. Темные волосы его развевал ветер, а светлые глаза смотрели на неё с какой-то тоской. У него были правильные черты лица, тонкие губы, готовые улыбаться, благородная осанка. Он не был красив яркой красотой, как был красив её муж Этьен, но внешность его была вполне приятной и совершенно безопасной. Почему она решила, что он будет обижать ее? Он подошёл к ней не спеша, остановился в нескольких шагах и поклонился — так, как кланяются равной, хотя она была всего лишь женой бедного рыцаря, а он — графом с огромными землями и богатством. — Мадам де Сонье, — сказал он, и голос его был ровным и спокойным, хотя что-то в нём дрогнуло, когда он произнёс эту фамилию. — Я рад видеть вас в добром здравии. — Месье де Ла Рош, — ответила Амали, и её голос дрожал, как струна, которую перетянули слишком сильно. — Я тоже рада видеть вас. Они смотрели друг на друга несколько мгновений. — Я слышал, вы вышли замуж, — сказал граф. — За рыцаря Этьена де Сонье. Он хорошо сражался сегодня. Я поздравляю вас. — Благодарю вас, — ответила Амали, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Желаю вам счастья, — сказал граф, и в его глазах мелькнула такая боль, что Амали на мгновение показалось, будто он сейчас возьмёт её за руку и скажет то, что не успел сказать тогда, в замке, когда отец торговался с ним, как с купцом у мешка с мукой. Но он не взял её за руку. Он ещё раз поклонился, повернулся и ушёл не оглядываясь. Амали смотрела ему вслед, и сердце её разрывалось на части. Она думала о том, что этот человек, которого она отвергла, которого она боялась, которого она считала хищником и тираном, оказался — по крайней мере сейчас — более благородным, чем её собственный муж, который клялся ей в вечной любви и в ту же ночь изменял с первой встречной дамой. — Что я наделала, — прошептала она, когда граф скрылся за поворотом. — Господи, что я наделала! Будь она благоразумней, не считай своего отца тираном, она сейчас приехала бы с ним на турнир, и граф Лорен представил бы её всем, как свою невесту. Она была бы с ним, и сидела бы за одним столом с герцогом и его женой, а не стояла посреди лагеря, среди шатров, флагов и смеющихся людей, и не чувствовала бы себя самой одинокой женщиной на свете. Её муж был где-то там, в толпе, пьющий вино и празднующий победу, а она стояла одна, и слёзы катились по её щекам, и никому не было до неё дела. В этот момент она поняла, что совершила ошибку. Большую, непоправимую ошибку. Она променяла титул и уважение на любовь, которая оказалась слишком хрупкой, чтобы выдержать тяжесть реальной жизни. И теперь, когда граф Лорен де Ла Рош отвернулся от неё, когда муж показал своё истинное лицо, она не знала, куда ей идти и что делать. Она только знала, что вернуться назад нельзя. И это было самое страшное. Глава 12 Весть о том, что папские легаты прибыли в лагерь и ищут добровольцев для похода в Святую землю, разнеслась по турнирному городку быстрее, чем пожар по сухой степи. Рыцари оставляли свои шатры, бросали недопитые кубки и собирались у большого шатра, где развевался флаг с ключами Святого Петра — символом папской власти. Этьен, который неудачно выступил на турнире в последний день и выиграл весьма мало, намного меньше, чем рассчитывал, услышал эту новость и замер на мгновение. В его синих глазах загорелся тот самый огонь, который Амали так любила и которого так боялась. — Это наш шанс, — сказал он, вернувшись в шатёр и сжимая её руки так сильно, что она вскрикнула. — Папа обещает индульгенцию и жалованье. Не какое-то там серебро, а настоящее золото за каждый месяц службы. Я слышал это от самого легата. — Ты хочешь ехать в Святую землю? — спросила Амали, и голос её дрогнул, хотя она старалась говорить спокойно. — Туда, где война, где убивают каждый день, где даже вода и та небезопасна? — Там, где ходил сам Господь наш Иисус Христос, — ответил Этьен, и в его голосе прозвучала та торжественность, которую Амали слышала только в церкви, когда священник произносил самые важные слова. — Там, где Он родился, где был распят и где воскрес. Ты хочешь, чтобы я отказался от такой чести? От такой возможности очистить душу и заслужить спасение? — Я хочу, чтобы ты остался жив, — тихо сказала она, опуская глаза. — Этого достаточно. — Жив, — повторил он с усмешкой, но усмешка эта была не злой, а скорее грустной. — Жить можно и в норе, как крот. Но я — рыцарь, Амали. Моё место на поле боя, а не у семейного очага. И потом, — добавил он, и голос его стал мягче, — тебе нечего бояться. Многие ездят туда со своими жёнами. Там есть женщины, которые помогают в лазаретах, ухаживают за ранеными, молятся в храмах. Ты не будешь одна. Амали подняла на него глаза, и в них отразились все её страхи — страх за него, страх за себя, страх перед неизвестностью, которая раскрывалась перед ней, как тёмная бездна. — Ты там был? — спросила она. — Ты видел Иерусалим? — Нет, — признался он. — Но многие из моих друзей были и рассказывали много интересного. Это не край земли, Амали. Там есть города, храмы, рынки. Там всё, как у нас, только солнце жарче и песка больше. И земля там святая, каждый камень помнит молитвы, каждая пядь земли пропитана кровью мучеников. — Мой отец был там, — сказала Амали, и в её голосе прозвучала тоска по тому далёкому времени, когда она ещё верила в отца, уважала его, видела в нём защитника, а не продавца собственных детей. — Он ходил в крестовый поход с королём Людовиком Святым. Он рассказывал нам, когда мы были маленькими, о чудесах, которые видел своими глазами. Изабель, Виолетта и я сидели у его ног и слушали, затаив дыхание. Но в том походе он сыскал только славу. Он вернулся больной, хромой, разорённый. И всё, что ему осталось от Святой земли, — это Святая Вода за алтарём в нашей церкви да щит с крестом над дверью. — Твой отец был храбрым рыцарем, — сказал Этьен. — И я хочу быть таким же. Неужели ты не понимаешь этого? Нет ничего, что может быть важнее славы! Важнее подвига во имя Христа! — Понимаю, — ответила Амали. — Но я боюсь. Я боюсь потерять тебя. Он обнял её и поцеловал в макушку, и в этом жесте было столько нежности, что Амали на мгновение забыла обо всех его изменах, обо всех обидах, обо всех разочарованиях. Она снова поверила, потому что очень хотела поверить поверить, что он любит её, что она для него не просто красивая вещь, а женщина, ради которой он готов на всё. — Ты не потеряешь меня, — сказал он. — Я не собираюсь умирать. Мы вернёмся с золотом, со славой, с индульгенцией, которая очистит наши души от всех грехов. А если не вернёмся, — добавил он с улыбкой, — то попадём прямо в рай, и там нам будет лучше, чем здесь. Она не стала спорить. Она знала, что выбора у неё нет. Что скажет Этьен, тому и быть, потому что она — жена, а он — муж, и закон на его стороне, и церковь на его стороне, и весь мир на его стороне. Она могла только молиться и надеяться, что Господь, который, как она верила, привёл их друг к другу, не оставит их и в этот раз. Папские легаты двое суровых монахов-тамплиеров в белых рясах с красными крестами, говорили с рыцарями долго, страстно, убедительно. Они описывали ужасы, которые творят мамлюки в Святой земле, оскверняя храмы, убивая паломников. Они обещали полное отпущение грехов всем, кто примет крест и отправится защищать Иерусалим. И они давали задаток — серебряные монеты, которые отсчитывали каждому добровольцу, записывая его имя в длинный пергаментный свиток. Этьен получил свой задаток, и Амали видела, как он прячет монеты в кошель, который носил на поясе, и как глаза его блестят при этом: не столько святым рвением, а вполне земной радостью от того, что у них достаточно денег на жизнь. Они ехали к морю через всю Францию, и каждый день пути приближал их к той неизвестности, которую Амали так боялась. Дороги были пыльными, ночлеги — как повезет, еда — скудной, но Этьен был весел, и Амали начала надеяться, что, может быть, в Святой земле, вдали от турнирных соблазнов, он снова станет тем рыцарем, которого она полюбила в лунном свете у старого дуба. Море она увидела впервые, когда они перевалили через последний холм и перед ними открылась бескрайняя синяя гладь, сливающаяся с небом на горизонте. Она никогда не видела столько воды, даже во сне, даже в самых смелых мечтах, которые рождались в её голове, когда она читала стихи о путешествиях и дальних странах. Море дышало, как огромный живой зверь, и его дыхание было солёным и свежим. — Это море, — сказал Этьен, обнимая её сзади, когда она замерла на вершине холма, не в силах отвести глаз от этого величия. — Смотри на него, Амали. Запомни этот миг. Это одно из самых прекрасных зрелищ, какие может увидеть человек. — Я никогда не представляла, что оно такое огромное, — прошептала она. — В книгах оно казалось другим. А это… это как бесконечность. — Я дарю его тебе, — сказал он, и в голосе его прозвучала та самая романтическая нотка, которую она так любила в начале их отношений. — В знак моей любви. Пусть это море будет твоим. Амали улыбнулась, но в душе её шевельнулась холодная мысль, которую она тут же прогнала: его слова ничего не значат. Они красивы, они приятны, но за ними нет ничего, кроме желания сказать что-то приятное. Он дарит ей море, которое не принадлежит ему, так же, как он дарил ей свою верность, которую не смог сохранить. Но ей было приятно слышать эти слова, и она позволила себе поверить в них. Они сели на корабль в Марселе. Это была большая парусная галера, которая должна была доставить их в Акру, главный порт Иерусалимского королевства. Путь был долгим, и Амали, которая никогда не плавала по морю, страдала от качки первые несколько дней. Она не могла есть, не могла спать, и только присутствие Этьена, который держал её за руку и рассказывал истории о морских путешествиях, которые он когда-то совершал, помогало ей не сойти с ума от тошноты и страха. Море было неспокойным. Весна в Средиземноморье всегда приносит штормы, и несколько раз корабль бросало так, что, казалось, он вот-вот перевернётся. Амали молилась истово, как никогда в жизни, и когда на десятый день плавания они увидели на горизонте берег, она упала на колени прямо на палубе и поцеловала доски, вознося благодарность Богу за то, что Он сохранил им жизнь. Глава 13 Акра встретила их шумом, гамом и запахами, от которых у Амали закружилась голова. Она никогда не была в больших городах. Самый крупный город, который она видела, был Марсель, да и тот ей не понравился. Акра была другим миром — огромным, пёстрым, многоликим, и каждый уголок её был заполнен людьми, лошадьми, верблюдами, ослами, телегами, товарами, криками, смехом, бранью и молитвами. Город крестоносцев, столица Иерусалимского королевства, был окружён мощными двойными стенами из жёлтого песчаника, которые вздымались над равниной, как каменные горы. Узкие улочки вились между высокими домами, и на каждой из них можно было встретить людей всех национальностей и вероисповеданий, какие только существовали на свете. Там были французы и немцы в кольчугах и плащах с крестами, итальянские купцы в бархатных камзолах, греческие монахи в чёрных рясах, армянские торговцы коврами, арабы в длинных белых одеждах, евреи в островерхих шляпах, бедуины. Все они говорили на разных языках, и все они куда-то спешили, и все они смотрели на новоприбывших с любопытством и недоверием. — Это не город, это Вавилон, — прошептала Амали, прижимаясь к Этьену, когда они шли по главной улице, которая вела от порта к цитадели. — Это врата Святой земли, — ответил Этьен, и в его голосе прозвучала гордость. — Здесь собираются все, кто идёт защищать Гроб Господень. Тамплиеры, госпитальеры, рыцари со всей Европы. И здесь же — купцы, которые везут товары с Востока, и паломники, которые идут в Иерусалим помолиться. Амали смотрела по сторонам, и глаза её разбегались. Рядом с католической церковью, где пели латинские гимны, стояла мечеть с минаретом, с которого муэдзин призывал правоверных на молитву. Рынок пестрел товарами. Тут были шёлка из Китая, пряности из Индии, ковры из Персии, слоновая кость из Африки, янтарь с Балтики. Продавцы кричали на всех языках сразу, торговались, спорили, смеялись, и в этом хаосе Амали чувствовала себя потерянной, как ребёнок, впервые вышедший из дома. Она хваталась за руку Этьена, как за единственную опору в этом бушующем море чужих лиц и чужих голосов, и он, чувствуя её страх, вёл её вперёд, уверенный и спокойный, как человек, который видел много городов и ничего не боится. — Ты здесь уже был? — спросила она. — Нет, — ответил он. — Но я много слышал об Акре от тех, кто был. Это не страшно, Амали. Это просто город. Большой, шумный, но такой же, как все. — Он не такой, как все, — возразила она, оглядываясь на минарет, который возвышался над крышами, и на колокольню церкви, которая стояла рядом, как будто два бога, христианский и мусульманский, смотрели друг на друга через головы своих верующих. — Здесь всё по-другому. Даже воздух другой — он пахнет морем, пряностями и чем-то ещё, чего я не знаю. Этьен получил отдельную комнату в одном из зданий, которые орден госпитальеров выделял для женатых рыцарей, прибывших на службу. Комната была маленькой, с одним узким окном, выходившим во внутренний двор, и скудно обставленной. Деревянная кровать, стол, два стула, распятие на стене, несколько полок для одежды. Но после долгих недель в шатре и тесноты на корабле Амали эта комната показалась дворцом. Она упала на кровать, не раздеваясь, и лежала так, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит город, как кричат торговцы, как звенят колокола, как где-то далеко муэдзин поёт свою молитву. — Отдыхай, — сказал Этьен, садясь рядом и гладя её по волосам. — Завтра начнётся настоящая жизнь. Мне нужно будет явиться к командору, получить оружие и доспехи, встать в строй. А тебе… тебе, наверное, лучше оставаться здесь. Говорят, госпитальеры учат женщин делать перевязки, ухаживать за ранеными. Это безопасно и богоугодно. — Я останусь здесь, — сказала Амали. — Я не хочу быть обузой для тебя. — Ты никогда не была обузой для меня, — ответил он, поцеловал её в лоб и вышел. Она осталась одна, и в этой тишине, нарушаемой только шумом улицы, и вдруг почувствовала, как сильно она устала — не телом, а душой. Она устала от постоянного страха, от неуверенности, от того, что каждый день приносит что-то новое, пугающее, непонятное. Она устала от любви, которая оказалась не такой, как в стихах. Любовь эта оказалась трудной, грязной, полной компромиссов и предательств. И она устала от самой себя: от своей наивности, от своей веры в чудеса, от того, что она всё ещё надеется на что-то. На следующий день она пошла в лазарет госпитальеров. Это было большое здание, где уже работали несколько женщин, таких же, как она — жён рыцарей, которые не знали, чем себя занять. Сестра Мария, пожилая монахиня с добрыми глазами и руками, покрытыми шрамами от ожогов, объяснила Амали, как промывать раны, как накладывать повязки, как готовить отвары из трав, которые помогают при лихорадке и заражении крови. — Это не легкое дело, — сказала сестра Мария, показывая, как завязывать бинт, — но Господь видит, кто приходит на помощь, когда нужны руки. Здесь, в Святой земле, каждый помогает, как может. Мужчины сражаются, женщины лечат. Так было всегда, и так будет, пока стоят эти стены. Амали училась быстро. У неё были ловкие пальцы, привыкшие к игле и нитке, и она не боялась вида крови, потому что в детстве перевязывала раненых птиц и зверей, которых находила в лесу. Сестра Мария хвалила её, и эти теплые слова, сказанные без задней мысли, без расчёта, согревали Амали больше, чем все комплименты, которые она когда-либо слышала. Среди женщин она нашла подруг, и в свободное время они бродили по городу, и каждый день открывал для Амали что-то новое. Однажды они забрели в квартал, где торговали пряностями, и воздух там был таким густым и сладким, что кружилась голова. Другой раз они вышли к порту и увидели, как грузят товары на корабли, которые уходят в Европу. Туда, откуда они приехали и куда, возможно, никогда не вернутся. Они заходили в церкви, в самые разные, и в каждой было что-то своё, особенное: где-то тёмнели византийские иконы с суровыми ликами святых, где-то были яркие фрески западных мастеров, где-то они увидели мозаичные полы, по которым ступали ноги паломников уже сотни лет. Но везде горели свечи, и везде люди молились, и везде был один и тот же запах ладана и воска, который успокаивал её и напоминал о доме. Амали видела тамплиеров. Они ходили по городу молчаливыми группами, в своих белых плащах с красными крестами, и лица их были суровыми и печальными, как у людей, которые знают что-то, чего не знают другие. Один из них, старый рыцарь с седой бородой и глубокими морщинами вокруг глаз, остановил её однажды, когда она шла из лазарета, и спросил: — Дитя моё, что ты делаешь в этом городе? — Я здесь с мужем, — ответила Амали. — Он рыцарь, приехал защищать Святую землю. — Муж, — повторил тамплиер, и в его голосе прозвучала горечь. — Многие приезжают сюда с мужьями. Многие остаются здесь вдовами. Уезжай, пока не поздно. Вернись к отцу, к матери, в свой дом. Город обречён, дитя моё. Мы все это знаем, но никто не говорит вслух. — Что вы имеете в виду? — спросила Амали, и сердце её сжалось от страха. — Мамлюки наступают, — сказал он тихо, оглядываясь по сторонам, как будто боялся, что его услышат. — Султан Калаун поклялся стереть Акру с лица земли. Его сын Халиль доведёт это дело до конца. Мы сильны, но их как песка морского. И они не остановятся, пока последний христианин не покинет эту землю. — Вы говорите так, будто надежды нет, — сказала Амали. — Надежда есть всегда, — ответил тамплиер, и впервые за весь разговор его суровое лицо смягчилось. — Но надежда не спасёт от смерти. Она только помогает умереть с достоинством. А тебе, дитя моё, умирать рано. Уезжай. Прошу тебя, уезжай. — Мне некуда ехать, — сказала Амали, и в её голосе прозвучала такая безысходность, что тамплиер не нашёлся, что ответить. Он перекрестил её и ушёл, растворившись в толпе, а Амали осталась стоять посреди улицы, глядя ему вслед, и чувствовала, как ледяной холод подступает к её сердцу. Она знала, что он прав, — чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Но ехать ей действительно было некуда. Отец наверняка проклял её, сестра Виолетта жила со своим жестоким мужем и не приняла бы её, Изабель сгинула неизвестно где, брат Луи только посмеялся бы над ней. Этьен приходил поздно, часто усталый и злой, потому что тренировки были тяжёлыми, а командор требовал от новобранцев почти невозможного. Амали видела, как он меняется: становится жёстче, суровее, меньше улыбается, больше молчит. — Мы разобьём их, — говорил он, когда Амали спрашивала его о мамлюках. — У нас лучшие рыцари в мире, лучшие доспехи, лучшее оружие. Они — сброд, наёмники, рабы. Что они могут против нас? — Тамплиеры говорят иначе, — осторожно заметила она. — Тамплиеры слишком осторожны, — усмехнулся Этьен. — Они слишком долго живут в этой жаре и видят врага везде. Не верь им, Амали. Мы победим. Мы всегда побеждали. — Я молюсь за тебя каждый день, — сказала она, касаясь его руки. — И за нас. Он ничего не ответил, только поцеловал её в щёку и лёг спать. А ночью, когда город затихал и только ветер шумел над крышами, Амали сидела у окна и смотрела на звёзды. На те же самые звёзды, которые светили над Провансом, над замком Монклар, над рекой, где они встречались с Этьеном. Она думала о том, как всё начиналось и как всё складывается, и не могла понять, где она сделала ошибку. Или ошибок было много? Или не было ни одной, а просто такова жизнь — трудная, жестокая и несправедливая? Она слышала, как за стеной разговаривают на незнакомых языках, как где-то плачет ребёнок, как лает собака, как в порту скрипят корабельные мачты. Она перекрестилась, прошептала молитву, которую знала с детства, и легла рядом с мужем, положив голову ему на плечо. Он спал, и в его дыхании не было ни тревоги, ни страха — только спокойствие человека, который верит, что утро принесёт новый день, а новый день принесёт победу. Амали закрыла глаза и постаралась тоже поверить в это. Глава 14 Весеннее солнце, которое в Провансе ласкало землю мягкими лучами, в Святой земле жгло немилосердно, и даже в ранние утренние часы, когда город только просыпался, воздух был тяжёлым и душным, пропитанный запахами моря, пряностей и чего-то ещё — тревожного, неясного, похожего на затишье перед грозой. Амали привыкла к этому климату за несколько недель, но всё равно каждый день выходила из дома с чувством, что ей не хватает воздуха, что небо нависает слишком низко, а солнце хочет выжечь на земле всё живое. В конце марта по городу поползли слухи, от которых у жителей Акры холодела кровь в жилах. Султан Калаун, старый и опытный воин, который два года назад захватил Триполи и поклялся на Коране не опускать оружия, пока последний франк не покинет Святую землю, умер в ноябре прошлого года, но сын его, аль-Ашраф Халиль, поклялся завершить начатое отцом. Говорили, что он собрал огромное войско: и египетских мамлюков, и сирийских добровольцев, и воинов из Хамы и Дамаска, и что это войско уже движется к Акре, неся с собой осадные машины, каких никто никогда не видел. — Они не посмеют, — говорил Этьен за ужином, когда Амали, бледная от страха, слушала его, не в силах притронуться к еде. — У нас сильные стены, лучшие рыцари, а с моря к нам придут подкрепления с Кипра. Султан не глупец, чтобы штурмовать город, который не взять с наскока. — А если всё же посмеют? — спросила она, и голос её дрожал. — Тогда мы покажем им, что такое рыцарская доблесть, — ответил Этьен, и в его синих глазах загорелся тот самый огонь, который Амали видела в начале их знакомства, когда он говорил о турнирах и победах. — Не бойся, любовь моя. Я не дам тебя в обиду. Она хотела верить ему, как верила всегда, вопреки всем разочарованиям и обидам. И она верила, потому что вера была единственным, что оставалось у неё в этой чужой, жаркой земле, где даже стены пахли войной. В начале апреля слухи стали реальностью. Султан аль-Ашраф Халиль прибыл к стенам Акры во главе своего войска и разместил ставку на холме Талль аль-Фукар, откуда открывался вид на весь город и на море за ним. Амали не видела султана своими глазами, но женщины в госпитале, которые выходили на крышу за водой для промывания ран, рассказывали, что войско его огромно, как песок морской, не перечесть. Мамлюки, отличные всадники в сверкающих доспехах, каждый с мечом, луком и копьём, стояли лагерем вокруг города, и их шатры, белые, красные, жёлтые, пестрели на холмах, как цветы на огромном лугу. На следующий день началась осада. Амали помнила этот день до конца своей жизни — каждый час, каждую минуту, каждое мгновение этого ужаса, который обрушился на город. Сначала были далёкие, глухие звуки похожие на гром, который идёт из-за горизонта. Потом земля под ногами начала дрожать, и Амали, которая стояла в госпитале, промывая бинты в тазу с водой, почувствовала, как вода в тазу заколыхалась. — Что это? — спросила она сестру Марию, которая в этот момент раскладывала на полках свежие повязки. — Камнемёты, — ответила монахиня, и её доброе лицо стало серым и напряжённым. — Они начали обстрел. Амали выбежала во двор и подняла голову к небу. И она увидела их — огромные камни, которые летели над стенами города, падая на башни и дома с такой силой, что земля содрогалась от каждого удара. Один из них упал в сотне шагов от неё, разбив угол старого здания в мелкую крошку, и Амали, не помня себя от ужаса, бросилась обратно в госпиталь, прижимая руки к груди и шепча молитву, которую знала с детства: «Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твоё…» Весь день камни летели над городом. Камнемёты султана — огромные машины, которые называли «Победоносная» и «Гневная», — били по стенам не переставая, и вскоре от некоторых башен остались только груды щебня. Амали не выходила из госпиталя куда начали приносить первых раненых, и у неё не было времени на страх. Солдаты с разбитыми головами, с переломанными руками заполнили все койки, и сёстры работали не покладая рук. Но хуже всего были ночи. Когда солнце садилось за горизонт и темнота окутывала город, казалось бы, можно было вздохнуть свободно, но мамлюки не прекращали обстрела. Они поджигали зажигательные снаряды, керамические сосуды с горючей смесью, которые называли «греческим огнём», и бросали их в город. Амали видела, как в одном из кварталов вспыхнул дом и пламя поднялось к небу, освещая улицы багровым, зловещим светом. — Где Этьен? Уже поздняя ночь, а его нет, — спросила она у сестры Марии, когда они на минуту остались вдвоём в комнате, где хранились бинты и лекарства. — Он на стенах, — ответила монахиня. — Все рыцари там. Они отбивают атаки, пытаются помешать сапёрам засыпать ров. Это опасно, но это наш единственный шанс. — Я хочу увидеть его, — сказала Амали, и в её голосе прозвучала такая тоска, что сестра Мария не выдержала и обняла её, как мать обнимает дочь. — Молись за него, дитя моё, — сказала она. — Молитва сильнее меча. Амали молилась. Она молилась каждую свободную минуту — стоя у постели раненого, сидя на табурете в углу комнаты, лёжа на своей кровати, когда силы покидали её и она проваливалась в тяжёлый, тревожный сон. Она молилась Христу, которого защищал её муж, молилась Пресвятой Деве Марии, молилась святому Георгию, покровителю всех воинов, сражающихся за веру. Этьен пришёл в госпиталь только через несколько дней. Он был в доспехах, покрытых пылью и копотью, лицо его загорело и осунулось, под глазами залегли тёмные круги, но в нём чувствовалась та же уверенность, та же сила, которая заставила Амали полюбить его. — Мы делаем вылазки, — сказал он, когда они вышли во двор госпиталя, и стояли, смотря, как солнце садилось за горезонт, окрашивая небо в багряные цвета. — Тамплиеры и госпитальеры в этом знают толк. Ночью выходим за стены и атакуем лагерь противников. В прошлый раз мы захватили несколько знамён и осадных щитов. Им нас не взять, Амали. Мы сильнее. — Я слышала, что вы понесли потери, — сказала она, глядя ему в глаза. — Что одна из вылазок провалилась, и многие рыцари не вернулись. — Война без потерь не бывает, — ответил он, и его голос стал жёстче. — Но мы не сдадимся. Клянусь тебе, я не дам им войти в город. Она хотела сказать ему о том, как боится за него, как молится каждую ночь, как считает минуты до того момента, когда увидит его снова. Но слова застряли в горле, и она только прижалась к нему, чувствуя сквозь доспехи тепло его тела, и он обнял её. — Приходи ко мне почаще, — прошептала она. — Пожалуйста, приходи. — Я всегда думаю о тебе, — ответил он и ушёл обратно на стены, в темноту, где то и дело вспыхивали огни, слышались крики и лязг оружия. В конце апреля мамлюки начали засыпать ров перед стенами. В ход шло все: мешки с песком, камни, земля, даже трупы. Они продвигались вперёд под прикрытием огромных плетёных щитов, обтянутых войлоком, которые защищали их от стрел и копий защитников. Осаждённые в ответ лили на них горячую смолу, метали камни, стреляли из арбалетов, но мамлюков было слишком много, и они не считались с потерями. Амали видела это со стены, куда поднялась однажды, когда в госпитале случилась небольшая передышка. Она стояла на зубцах Проклятой башни, которая называлась так потому, что никто не мог взять её со времён основания города, и смотрела вниз, врагов, которые копошились у подножия стен, как муравьи. И среди них, на коне, с поднятым мечом, она вдруг увидела Этьена. Он возглавлял отряд рыцарей, которые выскочили из ворот святого Антония и врезались в толпу мамлюков, рубя направо и налево, пробивая себе дорогу к лагерю султана. — Боже, храни его, — прошептала она, сжимая в руках маленький крестик, который когда-то принадлежал её матери. — Боже, спаси его! Она смотрела, как он сражается, и в этот момент все обиды, все разочарования, все сомнения исчезли из её сердца. Осталась только любовь — чистая, острая, как лезвие меча, которым он рубил врагов. Она любила его за его храбрость, за его силу, за то, что он не боялся умереть, защищая то, во что верил. И она ненавидела его за то же самое, потому что каждое мгновение, проведённое им в бою, могло стать последним. Вылазка удалась. Рыцари вернулись в город, ведя за собой пленных и везя на телегах захваченное оружие. Этьен был в первых рядах, и когда он подъехал к воротам, он заметил ее, и поднял меч. В его глазах был вызов и торжество, и она поняла, что он посвящает эту победу ей — своей жене, той, ради которой он сражается. Игры закончились. И теперь все его победы будут посвящены ей, поняла она. Тут не турнир. Тут война, где нет пощады врагам, и где все чувства совершенно понятны и просты. И есть любовь, чистая, без примесей, такая, какой она может быть только тогда, когда над влюбленными распростерла свои крылья старуха-смерть. Амали сбежала со стены, пробилась сквозь толпу горожан, которые приветствовали воинов криками и аплодисментами, и бросилась к Этьену, забыв о том, что они на людях, забыв о том, что она должна быть скромной и сдержанной, забыв обо всём на свете. — Ты жив, — сказала она, задыхаясь. — Ты жив! — Я же обещал, — ответил он, спрыгивая с коня и заключая её в объятия. — Я всегда возвращаюсь. Он был весь в пыли и чужой крови, лицо его раскраснелось от напряжения, доспехи были помяты и покрыты царапинами, но для Амали он был самым прекрасным мужчиной на земле. Красивее, чем Ланселот на картинке в её книге, красивее, чем все рыцари круглого стола, вместе взятые. Они вернулись в свою комнату и остались вдвоём, впервые за много недель. Ночь была тёмной, безлунной, и только звуки осады нарушали тишину. Амали сняла с него доспехи, помогла вымыться из кувшина с водой, которую принесла накануне, и когда он лёг на постель, она легла рядом, положив голову ему на плечо. Он обнял её, и в этом объятии не было ни страсти, ни похоти, только благодарность за то, что они живы, что они вместе, что этот день не стал для них последним. — Я боялась, что ты не вернёшься, — прошептала она. — Я не мог не вернуться, — ответил он. — Ты ждала меня. — Я всегда буду ждать, — сказала она. — Даже если ты будешь плохим мужем. Даже если ты будешь мне изменять. Даже если ты будешь кричать на меня. Я всё равно буду ждать, потому что я люблю тебя. — А я, — сказал он, и в его голосе она услышала то, чего не слышала давно — искренность, — я люблю тебя, Амали. И я клянусь тебе, что больше никогда не сделаю тебе больно. Война меняет нас. Она делает нас лучше или хуже, но она не оставляет нас такими, какими мы были. Я был глупцом. Я не понимал, что такое настоящая любовь. А теперь понимаю. — Что ты понимаешь? — спросила она, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Что ты — это всё, что у меня есть, — ответил он. — Не золото, не слава. А ты. Только ты. Она не знала, верить ли ему. Слишком много раз она слышала красивые слова, которые потом разбивались о суровую реальность. Но сейчас, в эту ночь, когда за стенами умирали люди, она хотела верить ему. Она позволила себе поверить, потому что завтра могло не наступить, и она не хотела умирать с сомнением в сердце. Они провели ночь вместе, и любовь их была тихой и нежнойя, той, которая бывает у людей, переживших смертельную опасность и оставшихся живыми. Амали заснула на его плече счастливой. Утром он снова ушёл на стены, а она — в госпиталь, и жизнь вернулась в свою колею — страшную, кровавую, но уже привычную. Король Кипра Генрих II, который должен был прийти на помощь осаждённым, прибыл в Акру в начале мая на сорока судах. Жители города встретили его криками радости и благодарственными молитвами. Но радость оказалась недолгой. Король привёз войска, но их было недостаточно, чтобы переломить ход осады, а сам он, как шептались в городе, больше думал о том, как бы спасти себя и свои сокровища, чем о том, как спасти Акру. — Он предаст нас, — сказала сестра Мария, когда Амали спросила её о короле. — Я видела таких много. Они приходят с высокими речами, а уходят первыми, когда становится по-настоящему страшно. Амали не хотела в это верить, но в глубине души она чувствовала, что монахиня права. А тем временем мамлюки продолжали обстрел. К середине мая стены начали рушиться. Сначала пошатнулась Английская башня, потом башня графини де Блуа, потом стены у ворот святого Антония. Защитники пытались заделать проломы, строили баррикады, отбивали атаки, но силы их таяли с каждым днём. Рыцарей оставалось всё меньше. Одни были убиты, другие ранены, третьи бежали на кораблях, бросив товарищей. Этьен, однако, не сдавался. Он был везде — на стенах, в вылазках, в толпе защитников, которые строили новую баррикаду там, где вчера рухнула старая башня. Он стал другим — жёстче, собраннее, меньше говорил и больше делал. И Амали, глядя на него, понимала, что эта война, какой бы страшной она ни была, закалила его, сделала тем рыцарем, которым он всегда мечтал стать. В конце концов не выдержали и стены Королевской башни. Следующей ночью мамлюки, воспользовавшись темнотой, пробили широкий проход в стене у ворот святого Антония. Защитники отбили эту атаку, но всем было ясно: конец близок. — Если падёт Проклятая башня, город тоже падёт, — сказал Этьен, когда они встретились в госпитале на несколько минут. — Мы держимся, но силы на исходе. — А что будет с нами? — спросила Амали. — С женщинами? С ранеными? — Мы выведем вас, — ответил он. — Клянусь тебе, выведем всех, кого сможем. Мы прорвёмся к порту, сядем на корабли и уйдём в море. На Кипр, или в Европу, или куда угодно, лишь бы подальше от этого ада. — А если не сможете? — спросила она, и в её голосе прозвучал тот самый страх, который она пыталась заглушить молитвами и работой. — Сможем, — сказал он. — Мы должны. Он поцеловал её и ушёл. Амали осталась в госпитале, перевязывая раненых, и думала о том, что всё, что она пережила с ним от первого поцелуя у реки до этой минуты, было частью какого-то великого замысла, которого она не понимала, но в который верила. Она верила, что Бог не оставит их, что Этьен выживет, что они уйдут из этого города, который вот-вот падёт, и начнут новую жизнь там, где нет войны, где нет камнемётов и греческого огня, где есть только море, солнце и любовь. Но Господь имел на этот счёт свои планы. Глава 15 Та вылазка, о которой впоследствии слагали легенды, началась в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое мая, когда луна спряталась за тучами и даже звёзды, казалось, стыдились того, что происходит на земле. Этьен ушёл затемно, поцеловав Амали в щёку так поспешно, что она не успела ответить на поцелуй. Ей показалось, что он хочет что-то сказать, но не решается, что его синие глаза, которые она знала так хорошо, смотрят на неё с какой-то новой, незнакомой грустью, но она отогнала эту мысль, как отгоняют назойливую муху, и пожелала ему удачи, перекрестив на прощание. — Возвращайся, — сказала она, как говорила уже сотню раз за эти долгие недели осады. — Я всегда возвращаюсь, — ответил он, как отвечал всегда, и исчез в темноте, растворился в шуме ночного лагеря, где рыцари седлали коней, проверяли оружие и шептали молитвы перед боем. Амали не спала в ту ночь. Она сидела у окна их комнаты, смотрела в темноту, и ждала. Она ждала рассвета, ждала вестей, ждала его возвращения. И когда первые лучи солнца окрасили небо в розовый цвет, она услышала крики — сначала далёкие, потом всё ближе, и в этих криках был не страх, а радость. — Победа! — кричали на улицах. — Тамплиеры разбили лагерь Хамы! Они захватили знамёна и пленных! Победа! Амали выбежала на улицу, протиснулась сквозь толпу ликующих горожан и увидела их — рыцарей в белых плащах с красными крестами, которые возвращались с поля боя, ведя за собой вереницу пленных. Амали искала глазами Этьена, и она увидела его в конце колонны среди обычных рыцарей на коне, с забралом, поднятым вверх. Он был жив. Он был жив и смотрел на неё, и улыбался той самой улыбкой, которую она так любила. Она бросилась к нему, и он спрыгнул с коня, подхватил её на руки и закружил, как в тот день, когда они обвенчались в маленькой церкви. — Мы победили, — сказал он, задыхаясь от счастья и усталости. — Мы разбили их лагерь, сожгли их осадные башни, захватили пленных. Султан сто раз подумает, прежде чем снова атаковать нас. — Ты герой, — прошептала она, прижимаясь к его груди. — Ты мой герой. — Наши герои - вот они, — сказал он, показывая на тамплиеров, которые проезжали мимо, гордые и суровые. — Это их победа. Я был всего лишь одним из многих, кто следовал за отрядом тамплиеров. В последующие дни по городу поползли слухи, что султан, устрашённый этой вылазкой, отправил гонцов с предложением переговоров. Говорили, что тамплиеры и госпитальеры обсуждают условия почётной капитуляции, что султан готов отпустить всех, кто пожелает покинуть город, с их имуществом и оружием, лишь бы Акру не пришлось штурмовать снова. — Это хорошая новость, — сказал Этьен, когда они встретились в госпитале, куда он зашёл перевязать царапину на руке. — Если договорятся, мы сможем уйти с честью. Со знамёнами, с оружием, с золотом. Никто не скажет, что мы бежали, как трусы. — А если не договорятся? — спросила Амали. — Договорятся, — ответил он с уверенностью, которая показалась ей наивной, но она не стала спорить. В конце мая, когда жара стала невыносимой и даже море, казалось, кипело от зноя, пришла весть, что договор заключён. Тамплиеры договорились о почётной капитуляции. Султан гарантировал безопасность всем, кто покинет город, и разрешал уйти с оружием и знамёнами. Рыцари должны были прикрывать отход мирного населения, а потом сами сесть на корабли и отплыть на Кипр, а оттуда — в Европу. — Женщинам приказано собираться, — закричала одна из дам, забежав в госпиталь, где Амали перевязывала раненого солдата. — Тамплиеры приказали всем женщинам и детям собираться на пристани. Мы уходим. — А мужчины? — спросила Амали, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Мужчины прикроют отход, а потом присоединятся к нам, — ответила Жанна. — Так сказал командор. Амали не хотела уходить без Этьена. Она хотела дождаться его, увидеть его ещё раз, прижать к груди, сказать те слова, которые не успела сказать утром. Но сестра Мария, которая взяла её за руку и повела к выходу, сказала строго: — Ты должна идти. Если ты останешься, твой муж будет отвлекаться на тебя и может погибнуть. Уходи — это лучший способ помочь ему. Он выполнит свой долг и тоже сядет на корабль. Амали подчинилась, как подчинялась всегда, когда речь шла о чём-то, что она не могла изменить. На пристани царила суматоха. Люди толпились у сходней, женщины плакали, дети кричали, все ломились на корабли, неся в руках свой скарб в узлах и сундуках. Корабли покачивались на воде, и матросы торопили отплытие, потому что рядом с пристанью показались мамлюкские отряды, которые следили за эвакуацией с подозрительным интересом. — Скорее, скорее! — кричал капитан генуэзской галеры, на которую тамплиеры вели женщин. — Заходите, места хватит всем! Амали поднялась на борт вместе с сестрой Марией, и они встали у борта, глядя на город, который ещё дымился после недавних боёв. Она искала глазами Этьена среди рыцарей, но не находила. Толпа была слишком плотной, а расстояние слишком большим. — Он придёт, — сказала сестра Мария, положив руку ей на плечо. — Он обязательно придет. И в этот момент, когда последние женщины поднимались на корабли, а тамплиеры на берегу выстраивались в колонну, чтобы прикрыть отход, случилось то, чего никто не мог предвидеть. Как именно началась стычка, Амали не поняла. Всё произошло слишком быстро, слишком хаотично. Кто-то сказал, что мамлюки попытались обыскивать женщин и отбирать у них драгоценности, и это вызвало возмущение среди тамплиеров, которые поклялись защищать всех, кто ищет у них убежища. Кто-то говорил, что кто-то из мамлюкских воинов сорвал знамя с флагштока, и это было воспринято как оскорбление. Но так или иначе, мирный отход войска в одно мгновение превратился в кровавую схватку. Амали видела, как тамплиеры обнажили мечи и бросились на мамлюков, которые стояли ближе всех к пристани. Она видела, как белые плащи с красными крестами смешались с тёмными одеждами врагов, как блеснули клинки на солнце, как кровь окрасила песок, и как из лагеря султана на берег хлынули новые отряды, сотни, тысячи воинов, которые почуяли добычу. — Отплываем! — закричал капитан. — Отплываем немедленно! — Нет! — закричала Амали, бросаясь к сходням. — Мой муж там! Я не могу уйти без него! Её схватили за руки, оттащили от борта, и она смотрела, как удаляется берег, как город, который она так и не полюбила, но который стал её домом на эти страшные месяцы, становится всё меньше и меньше, а фигурки людей на пристани превращаются в точки. — Мы вернёмся за ними, — сказала сестра Мария, обнимая её. — Корабли вернутся. Но Амали знала, что они не вернутся. Она знала это так же точно, как знала, что солнце встаёт на востоке и садится на западе. Галера шла полным ходом к Кипру, и море было спокойным, как будто ничего страшного не случилось, как будто там, позади, не умирали люди. Амали стояла у кормы, глядя на удаляющуюся линию берега, и ветер трепал её золотые волосы, и слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их, потому что ей было всё равно. Сестра Мария подошла к ней, взяла её за руку и сказала тихо: — Он мог успеть сесть на другой корабль. Не все галеры ушли. Может быть, он на одной из них. — Может быть, — ответила Амали, но в её голосе не было надежды. На Кипре они узнали, что город пал, что защитники, не успевшие эвакуироваться, заперлись в башне тамплиеров и держались несколько дней, отбивая атаки мамлюков. Говорили, что султан предлагал им сдаться на почётных условиях, но что-то пошло не так. То ли тамплиеры не поверили обещаниям, то ли мамлюки нарушили перемирие, то ли произошло недоразумение, которое стоило жизни сотням людей. Амали не вникала в подробности. Она ждала. Она ждала вестей об Этьене. Она ждала два месяца. Два месяца в Марселе, куда она добралась на одном из кораблей, переполненных беженцами. У неё почти не осталось денег, только несколько серебряных монет, которые она спрятала в подкладке платья, и драгоценности, которые можно было продать, но она не решалась, потому что это было всё, что у неё осталось от прошлой жизни. Она устроилась работать в госпиталь, где её кормили и давали угол, и постепенно привыкла к мысли, что, возможно, Этьен мёртв, но не позволяла себе поверить в это окончательно. Внутри неё росла новая жизнь. Она поняла это через месяц после отплытия из Акры, когда её тело начало меняться, а утренняя тошнота стала напоминать о том, что жизнь продолжается. — Я буду растить твоего ребёнка, — шептала она, положив руку на живот. — Я буду рассказывать ему о тебе, о том, каким ты был храбрым, каким красивым, как ты сражался за Святую землю и за меня. Ребёнок стал её единственной надеждой, единственным смыслом, единственной причиной просыпаться по утрам и идти в госпиталь, перевязывать раны, утешать больных. Она готовилась стать матерью, и эта мысль согревала её холодными ночами, когда она лежала на узкой койке и слушала, как за окном шумит море. А потом, в один из дней, когда над Марселем стояла невыносимая жара и даже тени не спасали от солнца, в порт вошёл корабль из Акры. Амали узнала об этом от сестры Анны, которая прибежала в госпиталь с известием, на лице её был написан такой ужас, что Амали сразу поняла, что новости, которые привёз этот корабль, просто ужасные. — Пришёл корабль с беженцами, — сказала сестра Анна. — Говорят, это последние. Те, кто выжил. — Я должна пойти туда, — сказала Амали, вставая и не чувствуя под собой ног. Она пошла в порт, пробиваясь сквозь толпу любопытных, и увидела корабль — обгоревший, с порванными парусами, с людьми на палубе, которые выглядели как тени. Она искала среди них Этьена, но не находила, и сердце её сжималось от страха. — Мадам, — сказал молодой рыцарь, который спустился по трапу первым. Лицо его было бледным, как у мертвеца. — Вы кого-то ищете? — Я ищу своего мужа, — ответила Амали, и голос её дрожал. — Рыцаря Этьена де Сонье. Вы его знали? Рыцарь посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде она прочитала ответ раньше, чем он успел открыть рот. — Мадам, — сказал он, и голос его сорвался. — Этьен де Сонье был среди тех, кто заперся в башне тамплиеров. Он сражался до последнего. Но башня… башня рухнула. — Рухнула? — переспросила Амали, и ей показалось, что земля уходит у неё из-под ног. — Как это — рухнула? — Мамлюки сделали подкоп, — сказал рыцарь, не глядя ей в глаза. — Они заложили под башню взрывчатку или что-то в этом роде. Я не знаю точно. Я не был там в этот момент. Я ушёл с последней группой, которая прорвалась к кораблям. А те, кто остался… башня упала, мадам. Все, кто был внутри, погибли. — Все? — спросила Амали, и голос её стал чужим. — Вы сказали — все? — Все, мадам, — ответил рыцарь и опустил голову. — Кто не погиб при обрушении, того добили мамлюки, когда разбирали завалы. Никто не выжил. Амали стояла, глядя на рыцаря, и не могла вымолвить ни слова. Ей казалось, что она смотрит на него из-под воды, что всё вокруг: порт, и корабли, и люди, плавает в каком-то мутном, тёмном мареве, и она не может вдохнуть, не может выдохнуть, не может пошевелиться. — Мадам, — сказал рыцарь, протягивая к ней руку, — вам плохо? Вам нужно сесть? — Нет, — ответила Амали, отступая на шаг. — Нет, спасибо. Я в порядке. Она повернулась и пошла прочь, не чувствуя под ногами мостовой, не видя дороги, не слыша голосов, которые окликали её. Она шла, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их, потому что не замечала. Она шла, и внутри неё что-то оборвалось, что-то умерло, что-то, что держало её на этой земле, отпустило её, и она падала в пустоту, из которой нет возврата. Она не помнила, как добралась до госпиталя. Не помнила, как вошла в свою комнату. Не помнила, как легла на койку и уставилась в потолок. Она помнила только боль — огромную, невыносимую боль в животе, которая скрутила её и заставила кричать, и кровь, которая хлынула из неё, и руки сестры Марии, которая пыталась остановить это кровотечение, и молитвы, которые шептали сёстры вокруг её постели, и свой крик. А потом — тишина. — Ребёнок не выжил, — сказала сестра Мария, когда Амали открыла глаза. Голос монахини был тихим и печальным, как отпевание. — Прости нас, Господи, прости. — Я знаю, — сказала Амали. — Я знаю. Она не плакала. Она лежала неподвижно, отказываясь от еды, от воды, от слов утешения, которые сёстры шептали ей. Ей было всё равно. Она не хотела жить, но не знала, как умереть, потому что самоубийство — грех, а она и так согрешила достаточно. Господь наказал её за эти грехи — забрал у неё всё, что у неё было, оставил ее одну, нищую, бездомную. — За что? — спросила она однажды сестру Марию, когда та принесла ей хлеб и воду. — За что Господь так со мной? — Он не наказывает тебя, дочь моя, — ответила монахиня, садясь на край койки. — Он испытывает тебя. Как испытывал Иова, как испытывал Авраама, как испытывал всех, кого любил. Он хочет увидеть, не отступишься ли ты от Него, когда придёт беда. — Я не знаю, во что мне теперь верить, — сказала Амали. — Я потеряла все, во что верила. — Ты верила в то, во что хотела, — сказала сестра Мария. — А теперь поверь в то, что есть. В жизнь. Ты жива, что ты можешь жить дальше, однажды боль утихнет и ты снова увидишь солнце. — Я не хочу видеть солнце, — ответила Амали и отвернулась к стене. Глава 16 С падением Акры рухнуло всё, что оставалось от Иерусалимского королевства, — последнего оплота крестоносцев на Святой земле. Тир, Сидон, Хаифа сдавались один за другим без боя, потому что защищать их было некому. Гарнизоны, сохранившие верность, погружались на корабли и отплывали на Кипр, где король Генрих II пытался собрать остатки когда-то могущественного войска. Мамлюкский султан Халиль аль-Ашраф, выполняя клятву, данную отцу, методично срывал укрепления, сжигал дома, вырубал сады и засыпал колодцы, чтобы ни один франк не мог вернуться на эту землю, помнящую шаги Христа. Амали слушала эти рассказы невнимательно, как слушают шум дождя за окном, когда думают о далёком и невыразимом. В госпитале Марселя сёстры собирались по вечерам в маленькой трапезной и пересказывали друг другу новости, приносимые кораблями с востока. Они говорили о гибели Великого магистра тамплиеров, о том, как рухнула последняя башня Акры, о том, что крестоносные королевства, просуществовавшие почти два столетия, перестали существовать навсегда. — Конец эпохи, — сказала как-то сестра Марта, старая монахиня, помнившая ещё Третий крестовый поход. — Господь испытывает нас. Он забрал Святую землю, чтобы мы научились ценить её по-настоящему. — Или чтобы мы поняли, что не достойны её, — ответила Амали, глядя в окно на серое, холодное море, которое казалось ей таким чужим без Этьена. Сестра Марта ничего не сказала, только перекрестилась и вышла из комнаты. Амали не знала, что делать дальше. У неё не было денег, не было дома, не было семьи, которая приняла бы её. Она попыталась расспросить одного из рыцарей, выживших в осаде, о родных Этьена. Может быть, у него были родители, братья, сёстры, которые могли бы дать ей приют, хотя бы на время, пока она не встанет на ноги. Но молодой рыцарь из свиты графа Шампани, помнивший Этьена по турнирам, только покачал головой и сказал: — Отец его умер несколько лет назад. Мать — ещё раньше. У него не было никого. Он сам говорил мне однажды, что если погибнет, то некому будет даже молитву за него прочитать. — Я буду молиться о нем, — сказала Амали. — Вы — его жена, — ответил рыцарь с поклоном. — Вам и молиться. Но других родных у него нет, простите, мадам. Она пробыла в Марселе ещё два месяца, работая в госпитале, получая за это кров и скудную пищу. Сёстры не гнали её, но и не считали своей — она была чужая, пришлая, вдова без денег, без связей, без рекомендательных писем. Она чувствовала это в том, как они говорили с ней — вежливо, но отстранённо, как с человеком, который задерживается там, где ему не место. И однажды, когда лето уже перевалило за середину и жара стала невыносимой даже в прибрежном городе, Амали приняла решение. Она пойдёт к отцу. Это было безумное решение, она знала это. Отец не простит ей побега с Этьеном. Но что ещё ей оставалось делать? У неё не было ни денег, ни друзей, ни ремесла, которым она могла бы прокормить себя, кроме умения перевязывать раны и читать по латыни. В госпитале её терпели, но всякому терпению есть предел, и она чувствовала, что если не уйдёт сейчас, то её попросят уйти позже, и это будет ещё унизительнее. Тамплиеры помогли ей добраться до Прованса. Один из них, старый рыцарь, который служил в Акре и чудом спасся, сжалился над ней и дал ей место в повозке, следовавшей в Лион. Выйдя на пол пути, она пошла пешком, ночевала у добрых людей, которые давали ей хлеб и угол в обмен на молитвы или помощь по хозяйству, и через три недели пути увидела наконец знакомые холмы, оливковые рощи и старый замок Монклар, который стоял на своём месте, как будто ничего не изменилось с тех пор, как она уехала. Но изменилось абсолютно все. Замок, который она помнила серым, с облупившейся штукатуркой и трещинами в стенах, теперь сиял новизной и богатством. Стены были выбелены заново, крыша покрыта свежей черепицей, ворота стояли новые, кованые, с гербом Монкларов, который сверкал позолотой. Дорожка к замку была вымощена камнем, а не заросла травой, как прежде. Амали стояла у ворот в своём рубище — старом, штопаном платье, которое она носила ещё в Акре, с потускневшими от времени и грязи кружевами, с подолом, изорванным в дороге. Её золотые волосы, когда-то блестевшие на солнце, как спелые колосья, были заплетены в косу и покрыты пылью. Лицо её осунулось, под глазами залегли тёмные круги, и она выглядела старше своих лет. Это была совсем другая Амали не та, что бежала из этого замка с Этьеном, полная надежд и любви. — Кто вы? — спросил стражник у ворот — новый, незнакомый, которой в Монкларе никогда не было. — Что тебе нужно? — Я дочь барона де Монклар, — сказала Амали, и голос её звучал тихо. — Амали де Монклар. Я пришла повидать отца. Стражник окинул её взглядом с головы до ног, и на его лице появилось выражение, которое Амали видела уже много раз за последние месяцы — смесь жалости и презрения к нищенке, которая смеет называть себя благородной. — Жди здесь, — сказал он и ушёл в замок. Она ждала долго — может быть, час, может быть, два. Солнце пекло нещадно, и она чувствовала, как пот стекает по спине, как пыль оседает на её лице, как кружится голова от слабости и голода. Наконец ворота открылись и её проводили к её отцу. Барон Раймон де Монклар изменился. Он пополнел, одевался в дорогие ткани. На нем были шёлковые одежды и золотой обруч на волосах. На пальце его сверкал перстень с большим рубином, а на поясе висел кошелёк, который, судя по тяжести, был полон золота. Он выглядел счастливым — впервые за много лет, — и это счастье уязвило Амали сильнее, чем если бы он закричал на неё или ударил. — Амали, — сказал он, и в его голосе не было ни радости, ни гнева, только удивление и лёгкое замешательство. — Ты жива. — Жива, отец, — ответила она, опуская голову. — Муж мой погиб в Акре. Ребёнок, которого я носила, тоже умер. У меня нет больше ничего. Я пришла просить приюта. Она не знала, чего ждала. Может быть, того, что отец обнимет её, заплачет, скажет, что она всегда была его дочерью и он прощает её. Но барон стоял молча, и лицо его было непроницаемым, как каменная маска. — У меня новая жена, — сказал он наконец. — Она не намного старше тебя, и ей не нужны лишние заботы. И потом, сегодня у нас праздник — годовщина свадьбы. Весь дом готовится к пиру. Ты появилась очень не во время. — Отец, — сказала Амали, и в голосе её прозвучала такая мольба, что даже стражник, стоявший у ворот, отвёл глаза. — Пожалуйста! Я не прошу многого. Только угол, где я могла бы переночевать, и кусок хлеба. Завтра я уйду. — Ты уже ушла, — ответил барон, и в его голосе зазвучала сталь. — Ты ушла, когда сбежала с этим нищим рыцарем, опозорив меня перед графом и перед всем миром. Ты проклята, Амали. Я проклял тебя, и проклятие остаётся в силе. — Но вы мой отец, — прошептала она, и слёзы, которые она сдерживала так долго, наконец потекли по её щекам. — Вы не можете выгнать меня! — Могу, — сказал он. — Убирайся с глаз моих, пока я не позвал слуг, чтобы они выставили тебя силой. Он повернулся и ушёл не оборачиваясь. Стражник вывел её за ворота и ворота закрылись с глухим стуком, и Амали осталась стоять за ними, как прокажённая, которую изгоняют из города, чтобы она не осквернила его. Она не плакала. Она стояла и смотрела на белые стены, на позолоченный герб, и не верила, что это тот самый замок, где она родилась, где играла с сёстрами, где читала свою книгу о Ланселоте и мечтала о любви. Всё стало чужим — и стены, и люди, и даже воздух, который теперь пах не лавандой и тимьяном, а дорогими благовониями и жареным мясом с пиршественного стола. Она повернулась и пошла прочь, не зная, куда идёт. Ноги сами вынесли её на большую дорогу, которая вела из замка вниз, к долине, и она шла, спотыкаясь о камни, и ветер трепал её выбившиеся из прически волосы, но она ничего не чувствовала — только пустоту внутри, такую огромную, что, казалось, она поглотит её целиком. И тогда она услышала стук копыт и звон колокольчиков. Вереница экипажей тянулась по дороге к замку. Несколько карет, обитых бархатом и кожей, с гербами, которые Амали не узнала. Рядом с каретами ехали всадники в богатых одеждах. Кареты были новые, дорогие, с золочёными колёсами и шёлковыми занавесками на окнах. Среди этих людей ехал и всадник на вороном коне, молодой мужчина в бархатном плаще, с золотой цепью на шее и мечом в драгоценных ножнах. Это был Луи. Она узнала его не сразу. Он изменился, стал полнее, важнее, в его осанке появилась та самоуверенность, которая бывает у людей, добившихся богатства и положения. Он ехал гордо, не глядя по сторонам, и только когда его конь поравнялся с Амали, он бросил взгляд на нищенку, стоявшую у обочины, и вдруг натянул поводья. — Амали? — спросил он, не веря своим глазам. — Амали, это ты? Она подняла на него глаза — зелёные, потухшие, — и не смогла вымолвить ни слова. Луи спрыгнул с коня и подошёл к ней. Он смотрел на её рубище, на её грязное лицо, на её спутанные волосы, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Не на сочувствие, а именно на жалость, которую испытывают к бездомной собаке на улице. — Что с тобой случилось? — спросил он. — Где твой муж? — Муж погиб в Акре, — ответила Амали, и голос её сорвался. — Ребёнок, которого я ждала, тоже умер. Я пришла к отцу, но он выгнал меня. Он сказал, что я проклята и что не нужна ему. — Отец выгнал тебя? — переспросил Луи, и в его голосе прозвучало удивление, смешанное с чем-то похожим на одобрение. — Что ж, он всегда говорил, что ты позор семьи. После того, как ты сбежала с этим рыцарем… Он чуть не лишился всего. — Я знаю, — сказала Амали. — Я знаю, что я виновата. Но у меня нет никого, Луи. Ты мой брат. Может быть, ты… Она не договорила, потому что дверца одной из карет открылась и из неё выглянула женщина. Невысокая, полная, с некрасивым лицом, на котором властные глаза смотрели на мир с холодным превосходством. Она была одета в платье из тёмно-фиолетового бархата, расшитое золотом, и на шее её сверкало такое количество драгоценностей, что их хватило бы, чтобы выкупить небольшое графство. — Луи, — сказала она, и голос её был резким и повелительным. — Кто эта нищенка? Почему мы остановились? — Это моя сестра, Амали, — ответил Луи, и в его голосе прозвучало смущение. — Та, о которой я тебе рассказывал. Дама окинула Амали взглядом — холодным, оценивающим, как взгляд торговки на рынке, которая смотрит на гнилой товар. — Та, что сбежала с нищим рыцарем и опозорила всю семью? — спросила она. — Та, из-за которой твой отец чуть не разорился? — Она самая, — ответил Луи, опуская глаза. — И что она хочет? — спросила дама. — Она хочет приюта, — сказал Луи. — Её муж погиб, и отец выгнал её. Дама рассмеялась. Так, как смеются над неудачником, который пытается попасть на чужой пир. — Неудивительно, — сказала она. — Кому нужна такая родственница? Ни кола ни двора, ни гроша за душой, да ещё и с позорной историей. Я тебя предупреждала, Луи, когда мы женились, что твоя семья — это бремя, которое я согласна нести только с условием, что мы не будем иметь дела с отбросами общества. — Она моя сестра, — сказал Луи, но в его голосе не было твёрдости. — Сестра, которая сбежала из дома и жила с мужчиной без благословения, — отрезала дама. — Сестра, которая приходит в рубище просить подаяния в тот самый день, когда мы едем праздновать годовщину свадьбы твоего отца с моей подругой. Это дурная примета, Луи. Она приносит несчастье. Луи посмотрел на Амали, и она увидела в его глазах ту же холодность, что и в глазах отца. — Ты слышала, — сказал он. — Я не могу тебе помочь, Амали. Моя жена… она не хочет, чтобы я вмешивался. — Ты не можешь или не хочешь мне помочь? — спросила Амали, и в её голосе прозвучала такая горечь, что Луи отвёл глаза. — Не могу, — сказал он. — Прости. Он помолчал, потом добавил, стараясь говорить тихо: — Может быть, ты могла бы обратиться к Виолетте. Она живёт в большом городе, она богата. Её муж умер, и она осталась с огромным наследством. Может быть, она поможет тебе. — А ты сам не можешь помочь? — снова спросила Амали. — Я уже сказал, — ответил он, и его голос стал жёстче. — Не могу. Он повернулся, подошёл к жене, поцеловал её руку, вскочил на коня. Процессия тронулась, и Амали осталась стоять на дороге, глядя вслед брату, который уезжал, даже не обернувшись. — Виолетта, — прошептала она, когда пыль от колёс осела и дорога опустела. — нужно идти к Виолетте. Она не знала, примет ли её сестра, не знала, где именно искать её. Но выбора у неё не было — идти больше было некуда, надеяться не на что, кроме милости сестры, которая сама была продана злому старику и, возможно, сохранила в себе ту искру добра, которую Амали помнила в ней с детства. Она пошла по дороге, ведущей на север, туда, где жила Виолетта в большом богатом городе, и каждый шаг давался ей с трудом, но она шла, потому что не могла стоять на месте. Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в багряные цвета, похожие на кровь — на ту кровь, что пролилась в Акре, на ту кровь, что она потеряла вместе с ребёнком, на ту кровь, что текла в её жилах и делала её членом семьи, которая отвергла её. И в этом багряном свете она шла одна, по пустынной дороге, и тень её была длинной и тёмной, как тень человека, который потерял всё, кроме жизни, и не знает, нужна ли ему эта жизнь. — Виолетта, — шептала она, как молитву. — Только ты у меня осталась. Только ты. Ей оставалось только молиться, и она молилась, ступая по знакомой дороге. — Господи, — шептала она, глядя на звёзды, которые начинали загораться одна за другой на тёмном небе. — Господи, если Ты есть, если Ты слышишь меня, если Ты не забыл меня совсем, помоги мне. Не ради меня, ради Этьена, который умер за Тебя, ради моего ребёнка, который не успел родиться. Помоги мне найти сестру, и пусть она примет меня. Потому что если нет… если нет, то я не знаю, зачем мне просыпаться по утрам! Глава 17 Город, в котором жила Виолетта, был одним из тех процветающих провансальских городов, что разбогатели на торговле тканями, вином и пряностями и теперь соперничали с самим Авиньоном своим великолепием и шумом. Узкие улочки, вымощенные камнем, вились между высокими домами с черепичными крышами, и на каждой из них звенели монеты в кошелях купцов, смеялись женщины в нарядных платьях, торговцы зазывали покупателей звонкими голосами. Но Амали, которая прошла по этим улицам, держась ближе к стенам, чтобы не мешать прохожим, не замечала ни великолепия, ни шума. Она замечала только запах хлеба из пекарен, от которого сводило желудок, и лица людей, которые смотрели на неё с тем же выражением, что и везде, со смесью жалости и брезгливости. Дом Виолетты стоял в богатом квартале, недалеко от собора, и выглядел как крепость. Высокие стены, кованые ворота, окна с решётками, за которыми угадывались тяжёлые занавески из дорогой ткани. Амали постучала в ворота, и когда слуга открыл, она назвала своё имя и попросила провести к сестре прежде, чем он выгнал ее, как нищенку. — Ждите здесь, — сказал слуга, ещё раз окинув её взглядом, и скрылся за дверью. Она ждала долго, чувствуя, как силы покидают её и как кружится голова от слабости и голода. Но она не уходила. Уходить ей было некуда и не к кому. Наконец её провели внутрь, через внутренний двор, где цвели розы и бил фонтан, в большую трапезную, где за длинным столом, покрытым белой скатертью, сидели люди — слуги, торговцы, какие-то просители, и ели из глиняных мисок похлёбку, макая в неё чёрный хлеб. Амали узнала этот запах, запах еды, горячей, свежей, настоящей, и у неё заурчало в животе так громко, что сидевшие за столом обернулись. — Садись в дальний конец, — сказал слуга, указывая на свободное место. — Госпожа примет тебя после обеда. Амали села и взяла миску, которую ей подали, и ложку, и хлеб, и стала есть медленно, с усилием, потому что её тошнило от каждого куска. Она ела вместе со странниками: старыми женщинами, молодыми людьми в лохмотьях, которые, вероятно, надеялись на чужбине найти свою удачу. Она не презирала их, не сторонилась, не брезговала сидеть рядом. Она сама была такой же нищей и бездомной, и в этом братстве отверженных было что-то утешительное, какая-то тихая, грустная общность, которая не требовала слов. После обеда её провели в маленькую комнату без окон, где пахло лавандой и старым деревом, и велели ждать. Она ждала, сидя на деревянной скамье, и смотрела на свои руки, все исцарапанные, с обломанными ногтями, и не узнавала их. Эти руки когда-то вышивали тонкие узоры на льне, перебирали страницы книги о Ланселоте, писали стихи на старой бумаге. Теперь они были руками нищенки, которая не чуаралась любой работы. За время скитайний она нанималась стирать белье, убирать дома, кормить скот, и чувствовала, как тяжелая работа убивает в её душе все, что было похоже на мечту. Виолетта вошла неожиданно, без стука, и Амали, подняв голову, замерла, поражённая тем, как изменилась её сестра. Виолетта была красива той холодной, надменной красотой, которая бывает у женщин, добившихся власти и положения. На ней было платье из тёмно-вишневого бархата, шею её украшало ожерелье из крупных жемчужин, на пальцах — перстни с рубинами и сапфирами. Лицо её, когда-то нежное и мечтательное, стало жёстким, и в серых глазах, которые Амали помнила добрыми и насмешливыми, теперь горел холодный огонь. Она похудела, но не от бедности, а от тяжести власти, которая лежала на её плечах, и в её осанке чувствовалась та уверенность, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их боялись. — Амали, — сказала Виолетта, и в её голосе не было ни радости, ни удивления, ни даже любопытства. — Ты жива. Я думала, ты погибла в Святой земле вместе со своим мужем. Недавно я слышала о его подвигов от заезжего рыцаря. — Я выжила, — ответила Амали, вставая и кланяясь, потому что чувствовала, что должна кланяться этой холодной, чужой женщине, которая когда-то была её сестрой. — Но мужа убили. И ребёнок, которого я ждала, тоже умер. У меня ничего не осталось. — И ты пришла ко мне, — сказала Виолетта. — К сестре, которую ты презирала за то, что она вышла замуж по расчёту, а не по любви. — Я никогда тебя не презирала, — сказала Амали, и в её голосе прозвучала боль. — Я жалела тебя. Я боялась за тебя. Я понимала, что отец продал тебя, как продал Изабель, как хотел продать меня. — Отец не продавал нас, — резко сказала Виолетта, и глаза её сверкнули гневом. — Он устраивал нашу жизнь. Он искал для нас лучшие партии, лучшие дома, лучшие возможности. А ты — ты, эгоистка, — всё разрушила. Ты сбежала с нищим рыцарем, когда тебя сватал сам граф де ла Рош! Ты думала только о своей любви, о своих стихах, о своих мечтах. А что мы? Что отец? Что Луи? — Луи, — повторила Амали с горечью. — Луи, который отнял у меня шёлк, подаренный купцом, и продал его. Луи, который отнял у тебя кружева, чтобы подарить их своей невесте. Луи, который промотал золото, полученное за Изабель, и требовал ещё, ещё, ещё. Это из-за Луи отец продал нас, Виолетта. Не ради семьи, а ради сына, который не умеет ничего, кроме как тратить. — Луи женился на богатой женщине, — сказала Виолетта, и в её голосе прозвучала какая-то странная гордость. — Она не знатна, но у неё огромные земли и деньги. Если бы ты вышла за графа, граф стал бы свояком Луи, и Луи получил бы ещё больше. Он мог бы жениться на графской дочери. А теперь он вынужден довольствоваться тем, что есть. И виновата в этом ты! — Я виновата в том, что хотела быть счастливой? — спросила Амали, и слёзы, которые она сдерживала, потекли по её щекам. — Я виновата в том, что не захотела быть проданной, как лошадь на ярмарке? Я виновата в том, что полюбила и поверила, что любовь сильнее золота? — Любовь не сильнее золота, — сказала Виолетта, и её голос стал тихим и злым. — Я знаю это лучше тебя. Мой муж, старый склочный де Нофор, не жалел меня. Он бил меня, унижал, шпынял при слугах, заставлял делать то, что я не хотела делать. А я терпела. Я терпела, потому что знала: когда он умрёт, всё его богатство перейдёт ко мне и к моим сыновьям. И я дождалась. Быстро дождалась. Я стала хозяйкой всего, что он накопил. Теперь я свободна и богата. А ты? Что ты получила от своей любви? Рубище, голод и славу, которая не может дать даже куска хлеба! Амали молчала, потому что ей было больше нечего сказать. Всё, что говорила Виолетта, было правдой. Жестокой, несправедливой правдой. Она выбрала любовь и проиграла. Но у неё была эта любовь, а у Виолетты никогда не было. — Я не прошу у тебя многого, — сказала Амали, вытирая слёзы. — Я прошу только крова и еды, пока не встану на ноги. Я буду работать — шить, стирать, убирать, что скажешь. Я не буду обузой. — Ты уже обуза, — ответила Виолетта, отворачиваясь к окну. — Ты — напоминание о том, что я могла быть другой. Я не хочу думать об этом. — Виолетта, — прошептала Амали, протягивая к ней руки. — Пожалуйста. Ты моя сестра. Единственная, кто у меня остался. — У тебя есть ещё Изабель, — сказала Виолетта с горькой усмешкой. — Правда, никто не знает, где она. Уехала с купцом и сгинула. Может быть, умерла в родах, может быть, брошена, может быть, живёт в роскоши где-нибудь во Фландрии. Попытай счастья у неё. — Ты знаешь, что это невозможно, — сказала Амали. — Тогда живи здесь, — сказала Виолетта, и в её голосе прозвучало что-то похожее на остатки былой привязанности. — Будешь есть со странниками в дальнем конце трапезной. Не путайся под ногами, не появляйся на глаза, когда у меня гости. И не смей рассказывать никому, что ты моя сестра. Я не хочу, чтобы обо мне узнали, как о женщине, у которой есть нищая родственница. — Спасибо, — сказала Амали, низко кланяясь. — Спасибо тебе, Виолетта. Я не забуду твоей доброты. — Это не доброта, — ответила Виолетта, направляясь к двери. — Это милостыня. Такая же, какую я подаю любому нищему у ворот. Не жди от меня большего. Она вышла, не обернувшись, и Амали осталась одна в маленькой комнате без окон, где пахло лавандой и старой мебелью. Она стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает — последняя надежда на то, что семья может быть семьёй, что кровные узы что-то значат, что любовь и дражба, которую она помнила с детства, не была выдумкой. Но это было не так. Всё, что она помнила: игры в саду, общие тайны, шёпот по ночам, всё это осталось в прошлом, в замке Монклар, который принадлежал отцу и его новой жене. А здесь, в этом богатом доме, жила чужая женщина, которая когда-то была её сестрой, но теперь смотрела на неё как на нищенку, недостойную даже её жалости. Амали пробыла в доме Виолетты всего одну ночь, но не могла спать. Она вышла во внутренний двор, когда луна уже поднялась высоко, и стояла у стены, глядя на звёзды, которые светили так же, как в ту ночь, когда она целовалась с Этьеном у старого дуба. Воспоминания нахлынули на неё с такой силой, что она зажмурилась, прижала руки к груди и прошептала молитву — ту самую, которую шептала в Акре, когда камни летели над городом и земля дрожала от ударов. На рассвете она увидела Виолетту — та вышла из дома с хлыстом в руке, и направилась к конюшне, где слуга уже держал под уздцы её лошадь. Виолетта была прекрасна в утреннем свете — стройная, гордая, властная, и глядя на неё, Амали поняла, что эта женщина никогда не была её сестрой. Это была какая-то другая, чужая женщина. — Виолетта, — окликнула она. Та обернулась, и в её глазах мелькнуло раздражение. — Я ухожу, — сказала Амали. — Не хочу быть тебе обузой. — Как хочешь, — ответила Виолетта, уже садясь на лошадь. — Мой муж любил меня, — сказала Амали, и голос её зазвучал твёрже, чем она ожидала. — Он погиб, защищая Гроб Господень. Сейчас он на Небесах, в свите архангела Михаила, защитника христиан. И он поможет мне! Виолетта звонко рассмеялась, как смеются люди, которые давно разучились верить. — Вот пусть он и помогает, — сказала она, ударила лошадь хлыстом и выехала со двора, не обернувшись. Глава 18 Амали вышла из дома, прошла через весь город и оказалась у собора. Она села на паперти, прислонившись спиной к холодному камню, и стала просить милостыню, как просили другие нищие, сидевшие здесь. Она не стеснялась — стыд давно умер в ней, как умерло всё остальное. — Подайте бедной вдове рыцаря, павшего за веру в Акре, — говорила она тихо, и люди, проходя мимо, бросали ей мелкие монеты, иногда кусок хлеба, иногда просто оборачивались на нее. Внутри собора было прохладно и темно, и она просидела там несколько часов, собрав медяки, что накидали ей добрые люди. Когда стало темнеть, вошёл священник, что вчера, когда она спросила у него адрес Виолетты, подал ей медную монетку. — Ты ещё здесь, дитя моё, — сказал он, садясь рядом. — Я похлопотал за тебя, зная, что ты вернешься. Тебе нужно пойти в приют. Наберёшься сил, потом решишь, что тебе делать. — Благодарю вас, святой отец. Священник покачал головой, вынул из кармана несколько монет и протянул ей. — Иди по дороге на юг, за городские ворота, — сказал он. — Там увидишь дом с красной крышей — это приют Святой Екатерины. Там дают кров, еду и работу для бедных вдов. Шить умеешь? — Умею, — ответила Амали. — Вот и хорошо. Ступай с Богом. Она взяла монеты, поблагодарила и вышла из собора на городскую площадь. Она купила хлеба, но есть не стала. Есть не хотелось, поэтому она положила его в заплечный мешок. Побродив по городу, Амали вышла за городские ворота когда солнце уже клонилсь к горезонту и ступила на пыльную дорогу, которая вела через поля. Сначала она шла бодро, чувствуя, как монеты звенят в кармане. Если ходить по большим богатым городам, то не умрёшь с голоду, подумала она. У неё не было дома с тех пор, как она вышла за Этьена. Сначала она путешествовала с ним, теперь же шла в одиночестве. Жалела ли она о своём поступке? Она остановилась и стала смотреть за красное заходящее солнце. Нет. Она не жалела ни о чем. Она узнала любовь. Она видела мир. И она всегда будет молиться за душу Этьена, показавшего ей этот мир таким, какой он есть. Прекрасным, ужасным. Где на турнире поют о любви, но в каждом шатре изменяют муж жене и жена мужу. Где прекрасный город на берегу лазурного моря, шумный, красивый, разрушают люди, пожелавшие чужого богатства. Этот мир так противоречив, думала она, делая шаг вперед, и так прекрасен, что в нем стоило жить, и его стоило увидеть. Она поживает в приюте для вдов и пойдёт искать Изабель... Даже если та не примет ее, она увидит новые земли. Ей все равно куда идти, ведь её никто не ждет. Амали пошла по дороге, которая петляла среди полей, спеша добраться до приюта пока не стемнело, и пока на дороге были другие путники. Но чем дальше она шла, тем тяжелее становились её ноги, тем сильнее кружилась голова. Перед глазами плясали чёрные пятна, и Амали с трудом делала следующий шаг. Нужно пройти ещё совсем не много. Она видела красную крышу приюта, но силы покинули ее. Она сделала ещё несколько шагов, потом ещё, потом споткнулась о камень и упала на колени. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Она попыталась подняться, но перед глазами все попылыло. Тогда она легла на траву у обочины, закрыла глаза и решила просто отдохнуть — всего минуту, совсем немного. Она отдохнет, потом поест, ведь она сегодня совсем ничего не ела. Силы вернутся к ней и она пойдёт дальше... Люди проходили мимо — крестьяне, возвращавшиеся с полей, торговцы, спешившие в город, всадники на лошадях. Они видели женщину в рубище, лежащую на обочине, и обходили её стороной, потому что мало ли — больна, или пьяна, или притворяется немощной, чтобы обокрасть доверчивого спутника. Некоторые останавливались, спрашивали, нужна ли помощь, но Амали качала головой. Ей нужно просто отдохнуть, поесть и идти дальше... совсем немного. Совсем недалеко... Она лежала, и сознание её медленно угасало, как догорающая свеча. Сначала она ещё слышала голоса и шаги, потом они стали тише, потом исчезли совсем. Остался только ветер, тёплый, провансальский ветер, который дул с холмов, пахнущих травами. Этот ветер напомнил ей детство, замок Монклар, старый парк, где она бегала с сёстрами, и отца, который ещё не был старым и злым, и мать, которую она едва помнила, но чьи черты угадывала в своём отражении. — Как хорошо, — прошептала она, не открывая глаз. — Как тихо. И вдруг ей показалось, что она плывёт по реке, как та девушка из её книги, Элейна, которая умерла от любви в лодке среди цветов. Вода была тёплой и спокойной, и лодка покачивалась на волнах, и где-то вдалеке виднелись башни Камелота, где ждал её Ланселот. Она улыбнулась во сне или в забытьи. Она плывет к Этьену, как Элейна плыла к Ланселоту. И это было так прекрасно... Потом появился яркий золотистый свет, как солнечный луч в летний полдень. Этот свет проникал сквозь закрытые веки, согревал лицо, наполнял грудь чем-то невыразимо сладким и спокойным. Ей показалось, что она слышит далёкое неземное пение похожее на хор ангелов, который она когда-то представляла себе, читая жития святых. — Амали, — услышала она голос. — Амали! Это был голос Этьена, она узнала бы его из тысячи. Такой же мягкий, глубокий, как струна виолы. Такой же страстный, как в ту ночь, когда они поженились. — Этьен? — прошептала она, не в силах открыть глаза. — Ты пришёл за мной? Я умерла? — Амали, — повторил голос, и теперь она поняла, что он звучит не изнутри, как в видении, а снаружи, где-то совсем рядом, над её ухом. Кто-то настойчиво тряс её за плечо. Она почувствовала прикосновение тёплых рук, запах конского пота, чьё-то дыхание на своей щеке. — Амали! — сказал голос, и это не был голос Этьена. Она когда-то слышала этот голос, в другой жизни, но не могла вспомнить, где и когда, — Амали, вы живы? Откройте глаза, прошу вас. Амали хотела ответить, но не могла. Тело не слушалось, язык прилип к нёбу, и она проваливалась куда-то в темноту, в покой, в небытие, где больше не было ни боли, ни голода, ни унижений. Ей не хотелось отвечать. Ей хотелось, чтобы этот человек ушел. Но она чувствовала, как кто-то поднимает её, прижимает к себе, как её голова падает на чьё-то плечо, и как этот кто-то говорит: «Держитесь, мадам, мы уже почти приехали». Она мучительно хотела открыть глаза и увидеть Этьена, но этот человек, что держал её на руках, мешал ей слушать ангелов, что пели где-то вдали. Сознание её было между сном и явью, между жизнью и смертью, между этой дорогой, где она упала от изнеможения, и той дорогой, где её ждал Этьен. — Амали, — снова позвал голос, и теперь он был далёким-далёким, как будто говоривший стоял на другом конце огромного зала. — Амали, не умирайте. Пожалуйста! Она хотела ответить: «Я не умираю, я просто сплю. Оставьте меня, мне так хорошо, я наконец-то отдохну. Я уже почти вижу Этьена. Он поможет мне». — Мадам! — Голос звучал уже почти отчаянно. — Мадам, очнитесь! Но Амали была уже далеко. Она плыла по тёплой реке, и лодка её была убрана цветами, и на берегу стоял рыцарь в белых одеждах, с синими глазами, и протягивал к ней руки. Она улыбалась ему, она наконец-то была счастлива. — Амали, — прошептал голос в последний раз, а потом и он исчез, растворился в тишине, и осталась только река, и лодка, и свет, и покой, и обещание того, что всё будет хорошо, если не в этой жизни, то в следующей, если не на земле, то на небесах. И она поверила этому обещанию, как всегда верила в любовь, в доброту, то, что в конце долгой дороги её кто-то ждёт, кто-то не отвернётся, не пройдёт мимо, а поднимет её, отряхнёт пыль с её одежды и скажет: «Я здесь. Я всегда был здесь. Я ждал тебя!». Как неправа Виолетта, выбирая золото. Мир создан любовью. Мир создан ради любви. И любовь - это не чашка супа. Любовь - это то, что делает тебя человеком. То, что не дает забыть, кто ты на самом деле. Позволяет не отвернуться от сестры, кинуть монетку нищенке, улыбнуться тому, кто ищет твоей улыбки. Амали наконец-то поняла, что была права, выбирая любовь, и отдавая жизнь за свой выбор. — Амали, — прошептал голос в последний раз, и в этом шёпоте было столько боли, столько надежды, столько отчаяния, что она не выдержала. Она сделала вдох. Глава 19 Сознание возвращалось медленно. Амали лежала с закрытыми глазами и слышала, как где-то рядом потрескивают дрова в камине, как за окном щебечут птицы, как кто-то тихо, почти неслышно, передвигает что-то по деревянному полу. Ей казалось, что она всё ещё в том промежуточном состоянии между жизнью и смертью, где нет ни боли, ни страха, ни желаний, только покой, похожий на воду в глубоком озере. Но потом она почувствовала под собой мягкую перину, и это ощущение было таким непривычным после месяцев, проведённых на жёстких койках госпиталей, на тюфяках, набитых соломой, а то и просто на голой земле, что она открыла глаза, не веря, что это реальность. Потолок над ней был высоким, с тёмными дубовыми балками, которые были так искусно украшены, что на них можно было разглядеть листья и виноградные гроздья. Стены комнаты были обшиты панелями из тёмного дерева, и на них висели гобелены с изображением сцен охоты. Всадники в богатых одеждах скакали на гордых конях, собаки, преследовали оленя, на деревьях сидели птицы. Тяжёлые портьеры из тёмно-синей ткани закрывали окна, пропуская лишь тонкие лучи света, которые падали на пол, выложенный каменными плитами, и на ковёр, настоящий восточный ковёр, каких Амали не видела даже в доме Виолетты. Кровать, на которой она лежала, была огромной, с балдахином из того же тёмно-синего материала, и на нём были вышиты золотом звёзды и полумесяцы. Простыни, в которые она была укутана, были из тончайшего льна, пахнущего розами, и подушка, на которой покоилась её голова, была такой мягкой, что казалось, будто она лежит на облаке. — Где я? — прошептала Амали, и голос её прозвучал чужим, хриплым. Рядом с кроватью, на низкой скамеечке, сидела женщина в простом сером платье, с белым платком, покрывавшим её волосы. Лицо её было добрым, с мелкими морщинками вокруг глаз, и руки, сложенные на коленях, были ухоженными и чистыми. — Вы в замке графа де ла Рош, мадам, — ответила женщина, и голос её был мягким и спокойным. — Граф приказал привезти вас сюда, когда нашёл вас на дороге у городских ворот. Вы были без сознания, и никто не знал, кто вы и откуда. Но граф узнал вас. Амали почувствовала, как сердце её пропустило удар, а потом забилось, как пойманная птица. Граф Лорен, тот самый, от которого она сбежала, тот самый, чьё предложение отвергла, тот самый, чьё кольцо с сапфиром отдала Этьену! Он нашёл её и привез в свой замок. Это его голос не дал ей сделать последний шаг в небытие... — Я не могу здесь оставаться, — сказала Амали, пытаясь приподняться, но силы оставили её, и она упала обратно на подушки. — Не волнуйтесь, мадам, — сказала женщина, поправляя одеяло. — Граф не причинит вам зла. Он приказал исцелить вас, и я буду за вами ухаживать. Меня зовут Маргарита, и я здесь для того, чтобы вы поправились. — Но зачем ему это? — спросила Амали, и в голосе её прозвучало такое недоумение, что Маргарита улыбнулась. — Это вы спросите у него сами, когда станете сильнее, — ответила она. — А сейчас вам нужно есть. Скоро принесут куриный бульон с луком. Граф приказал, чтобы вас кормили лучшей едой, какую только можно найти на его кухне. При упоминании о еде Амали почувствовала, как желудок её свело судорогой, а во рту появился тот самый вкус, который бывает перед тем, как потеряешь сознание от голода. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но сердце всё ещё колотилось, как безумное, и мысли путались в голове. Вскоре дверь открылась, и слуга внёс на серебряном подносе серебряную супницу с изящной ручкой и крышкой, на которой был выгравирован герб графов де ла Рош. Рядом стояла тарелка с горячим хлебом, покрытым румяной корочкой, и кубок с водой, в которую, судя по запаху, был добавлен мёд. Амали смотрела на эту еду, и ей казалось, что она видит сон, который вот-вот оборвётся, и она снова окажется на пыльной дороге, в своём рубище, с пустым желудком и разбитым сердцем. Она боялась протянуть руку к этой супнице, боялась, что серебро обожжёт её пальцы, как обжигает прикосновение к тому, что тебе не принадлежит. — Ешьте, мадам, — сказала Маргарита, наливая бульон в белую миску и поднося её к губам Амали. — Вам нужно набираться сил. Амали сделала глоток, потом другой, и тепло разлилось по её телу, согревая внутренности, которые уже отвыкли от тепла. Бульон был насыщенным, золотистым, с кусочками нежного лука, который таял на языке. Хлеб был свежим, с хрустящей корочкой, и она отламывала маленькие кусочки, боясь, что если съест слишком много, то ей станет плохо. — Спасибо, — прошептала она, когда миска опустела, и откинулась на подушки, чувствуя, как глаза закрываются сами собой. — Отдыхайте, — сказала Маргарита, убирая поднос. — Вы в безопасности. Здесь никто вас не обидит. Дни тянулись за днями, и Амали постепенно приходила в себя. Ей отвели целые покои: спальню, маленькую гостиную с камином, гардеробную, где на вешалках уже висели платья, сшитые по её мерке, из шёлка и тонкой шерсти. Там были и плащи на меху, и накидки, и нижнее бельё из такого тонкого полотна, какого она не носила даже в лучшие дни своей жизни, когда жила в замке отца. Там были гребни из слоновой кости, зеркало в серебряной оправе, баночки с благовониями и флаконы с розовой водой. Всё это было подарено графом, и Амали не знала, как принимать эти дары. Она чувствовала себя самозванкой, надевшей чужое платье, хоть красивое, но не своё. Она боялась, что в любой момент её разоблачат, скажут, что она недостойна этой роскоши, и выгонят вон, как выгнал отец, как выгнала сестра. Поэтому она сидела в своих комнатах, почти не выходя, и вышивала. Маргарита принесла ей пяльцы, нити всех цветов и отрез тонкого льна, и Амали вышивала золотом по белому полю, создавая узоры, похожие на росписи домов в Акре. — Чего бы вам хотелось, мадам? — спросила однажды Маргарита, когда Амали отложила пяльцы и уставилась в стену пустым взглядом. — Может быть, книгу? — Книгу, — повторила Амали, и впервые за долгое время в её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Да, книгу. О рыцарях, если можно. Маргарита принесла ей роман о Парцифале. То были сказания о рыцаре, который искал Святой Грааль, который сражался с драконами и великанами любил прекрасную даму и был любим ею. Амали открыла книгу, прочитала несколько страниц и закрыла её, положив на столик у кровати. Что-то в ней умерло, что-то, что раньше заставляло её сердце биться быстрее при чтении любовных стихов, что-то, что заставляло её верить в чудеса. Этьен, который был её Ланселотом, оставил ее, и ей не нужен был другой идеал. — Вы не читаете, мадам? — спросила Маргарита, заметив, что Амали отложила книгу. — Не могу, — ответила Амали. — Раньше я верила в эти истории. Я жила ими. Я мечтала о рыцаре, который придёт и спасёт меня, который будет любить меня вечно и никогда не предаст. А теперь он покинул меня. — А что же тогда остаётся? — спросила Маргарита, садясь рядом. — Молитва, — ответила Амали, беря в руки чётки, которые лежали на столике. — Если занять руки, голова все равно будет думать о том, что болит. А если молиться, то, может быть, душа когда-нибудь успокоится. Она вышивала золотом по канве, создавая узор за узором, и молилась. Если бы у неё были деньги, она ушла бы в монастырь, спряталась за его стенами от этого мира, который принёс ей столько боли. Но бедных женщин не брали в монастыри, для этого нужно было приданое, земли, связи. А у неё не было ничего. Три недели прошло с тех пор, как она очнулась в замке графа. Три недели она ела, спала, вышивала, молилась и ждала. Чего — она не знала. Может быть, того, что граф позовёт её и скажет, зачем он спас её. А может быть, того, что её выгонят, и тогда она сможет наконец умереть с чистой совестью, потому что сделала всё, что могла, чтобы выжить, и ничего не получилось. Глава 20 Однажды, когда весна уже вступила в свои права и солнце стало пригревать по-настоящему, Амали решилась выйти в сад, который видела за окном. Она оделась в одно из платьев сшитых для неё, самое простое, голубое, из тонкой шерсти, без украшений, убрала волосы, накинула на них лёгкую накидку и вышла в коридор. Маргарита сопровождала её, как тень, не задавая вопросов. Замок графа был красив. Он был не такой древний и мрачный, как Монклар, он был новый, светлый, с большими стрельчатыми окнами, выходящими на долину, и с высокими сводчатыми потолками. Сад был небольшим, но ухоженным. Розовые бутоны только начинали распускаться, а кусты жасмина цвели, наполняя воздух благоуханием. Каменная скамья стояла под старым дубом, чьи ветви давали густую тень. Здесь было тихо и спокойно, как в церкви, и Амали села на скамью, закрыла глаза и подставила лицо солнцу, чувствуя, как тепло ласкает её кожу, как ветер играет с её волосами, слушая пение птиц в ветвях дуба. — Мадам де Сонье, — услышала она знакомый голос, и сердце её сжалось. Она открыла глаза и увидела графа Лорена де ла Роша, который стоял перед ней, слегка улыбаясь. Он мало изменился с той их последней встречи на турнире. Такой же высокий, стройный, с каштановыми волосами и карими глазами, в которых играли искры веселья. Но в его лице было что-то новое, что-то, чего она не видела раньше. Теперь в его глазах было уважение и что-то ещё, похожее на грусть. — Месье граф, — сказала Амали. — Я должна поблагодарить вас за всё, что вы для меня сделали. Вы спасли мне жизнь. — Не стоит благодарности, мадам, — ответил он, садясь на скамью рядом с ней. — Я не мог оставить вас на дороге. Даже если бы вы были чужой, я бы не прошёл мимо. А вы мне совсем не чужая. Она почувствовала, как щёки её заливает румянец смущения. — Я должна попросить у вас прощения, месье, — сказала она, не глядя на него. — За то, что я сделала тогда. Я не хотела вас обидеть. Я просто верила в любовь, в ту любовь, о которой пишут в книгах и слагают стихи. Я боялась, что не смогу жить с человеком, которого не люблю, что буду мучиться каждый день, каждую минуту. — Вы выбрали свободу, — сказал граф, и в его голосе не было обиды. — Я не держу на вас зла, мадам. Тогда я был обижен, но сейчас я понимаю, что вы поступили так, как подсказывало вам сердце. А сердце редко ошибается. Она промолчала, не желая рассказывать ему о своей любви. Они сидели на скамье в тени старого дуба, и ветер доносил до них запах цветов. Граф рассказывал ей о том, как он провёл зиму в Париже при королевском дворе, и как скучал по Провансу, по его холмам и лазурному небу. Амали слушала, кивала, иногда улыбалась, но чувствовала, что между ними всё ещё стоит невидимая стена. Та, которую она построила своим побегом, и которую невозможно разрушить никакими добрыми словами. — Расскажите мне о Святой земле, — попросил он, когда разговор на минуту прервался. — Правда ли, что вы видели падение Акры своими глазами? — Да, — ответила Амали, и лицо её помрачнело. — Я видела это. Это было самое страшное, что мне довелось пережить в моей жизни. Камни летели с неба, как град, и земля дрожала под ногами, и люди кричали — женщины, дети, старики. Многие не успели спастись. Многие погибли на моих глазах. Мой муж… — она запнулась, но продолжила, — мой муж погиб, защищая башню тамплиеров. Я узнала об этом через два месяца уже в Марселе. — Мне жаль, — сказал граф, и в его голосе прозвучало искреннее сочувствие. — Я знал, что он храбрый рыцарь. Я видел его на турнире. — Он был храбрым, — сказала Амали, и в её голосе прозвучала гордость, смешанная с болью. — Я постоянно молюсь о нем, хоть и знаю, что он теперь в свите архангела Михаила... Граф проводил её до дверей её комнаты, поклонился и ушёл, но через день он пригласил её на прогулку сначала в сад, потом за пределы замка, на холм, откуда открывался вид на всю долину. Он был галантен, предупредителен, рассказывал забавные истории о своих соседях, шутил над придворными нравами, и Амали, которая не смеялась уже много месяцев, вдруг поймала себя на том, что улыбается — искренне, легко, как раньше. — Мадам де Сонье, — сказал он однажды, когда они стояли на вершине холма и ветер трепал её волосы, а солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотые тона. — Я хочу спросить вас об одной вещи. Вы не хотите остаться в моём замке? Навсегда? Вам будет оказан почёт и уважение, вы будете жить в достатке и безопасности. Амали посмотрела на него, на его красивое лицо, в его карие глаза, в которых она прочитала нечто большее, чем просто доброту, и сердце её забилось быстрее. — Вы хотите на мне жениться? — спросила она прямо, потому что устала от недомолвок и намёков. Граф посмотрел на неё долгим взглядом, потом покачал головой. — Нет, — сказал он, и в его голосе прозвучала та искренность, которая не оставляла места для обид. — Не могу. Когда-то, когда вы были дочерью барона, это было возможно. Но теперь между нами легла пропасть. Ваш отец женился на выскочке без роду и племени. Вы же... Вы - вдова простого рыцаря. Я не могу поставить под удар свой род, своё имя, своё положение в обществе. Она слушала его, и с каждым его словом в ней умирала надежда, о которой она даже не подозревала. Она не собиралась за него замуж, даже не думала об этом. Она знала, что это невозможно, знала с самого начала. Но слышать это от него, видеть, как он отказывается от неё, хотя она сама когда-то отказалась от него, было почему-то очень больно. — Я понимаю, — сказала она, опуская глаза. — Я не прошу вас жениться на мне, месье граф. Я даже не прошу вас позволить мне жить при замке. Я не хочу быть вам обузой. — Вы не обуза для меня, — сказал он, и в его голосе прозвучала страсть, которую она не ожидала услышать. — Я люблю вас, Амали. Я любил вас с того самого дня, когда увидел. Я любил вас, когда вы сбежали, когда вы вышли замуж за другого. Я люблю вас и сейчас. — И что вы предлагаете? — спросила она, глядя ему в глаза. — Оставайтесь со мной, — сказал он, делая шаг вперёд и в глазах его была самая настоящая мольба. — Будьте моей спутницей, моей возлюбленной. Я дам вам дом, слуг. Ваши дети, если они будут, не узнают нужды. Я позабочусь о них, даже если они не будут носить моё имя. — Вы предлагаете мне стать вашей любовницей, — сказала Амали. — Жить в вашем доме, делить с вами постель, рожать вам детей, которые будут бастардами, и ждать, когда вы найдёте себе знатную жену и выставите меня за дверь. — Я не выставлю вас за дверь, — сказал он, но в его голосе уже не было той уверенности, что минуту назад. — Вы так думаете сейчас, — ответила она. — Но пройдёт год, два, пять. Вы встретите молодую знатную невесту, которую одобрит ваша семья, ваш король, ваш Бог. И мне придётся уйти. А куда мне идти? Мой отец проклял меня, моя сестра выгнала меня, у меня нет дома, нет денег, нет даже имени, которое открывало бы двери. Я не хочу снова оказаться на дороге, но уже с детьми. Я не могу принять ваше предложение. Он отвернулся от неё и посмотрел на долину, где в сумерках светились огни деревень. — Больше ничего не могу вам предложить, — сказал он глухо. — Я люблю вас, но я не могу жениться на вас, Амали. Это было бы безумием. — Я знаю, — сказала Амали. — И я не злюсь на вас. Вы правы. Между нами — пропасть, и никакая любовь её не преодолеет. Я сама выбрала свою судьбу, когда сбежала с Этьеном. И я не жалею об этом. — Не жалеете? — спросил он, поворачиваясь к ней с удивлением. — Нет, — ответила она, и в её голосе прозвучала та твёрдость, которую он не ожидал услышать. — Этьен был не идеален. Но он был моим рыцарем, моим Ланселотом из книжки, которую я читала по ночам. Я любила его по-настоящему, глубоко, до самой глубины души, а он любил меня. И эта любовь, какой бы она ни была, дала мне то, что не дало бы никакое богатство — свободу. Свободу быть собой. Свободу выбирать. Свободу ошибаться и платить за ошибки. — И вы заплатили, — сказал он. — Заплатила, — согласилась она. — Но я хотя бы знаю, что жила, а не просто существовала. Я видела море, видела Святую землю, видела смерть и ужас, но видела и любовь — настоящую, пусть и недолгую. Этого у меня никто не отнимет. Они стояли на холме, и ветер играл с её волосами и его плащом, и звёзды загорались одна за другой на тёмном небе, и где-то вдалеке пел соловей, не зная, что его песня - песня прощания. Утром она ушла. Она оделась в простое платье и ушла не оборачиваясь. Глава 21 Паломницы, к которым Амали прибилась, покинув замок графа Лорена, шли неспешно, останавливаясь в каждой деревне, чтобы помолиться в местной церкви, и в каждом городе, чтобы приложиться к мощам святых, чьи имена она знала с детства. Их было девять человек, одетых скромно и несших свои пожитки в небольших заплечных мешках. Их наставница, сестра Клара, монахиня-бенедиктинка, взяла на себя заботу обо всем - об остановках в тавернах, где для паломниц были отдельные помещения, о местах, куда нужно было обязательно заглянуть, святых местах, которые нужно было посетить. Сестра Клара вечерами рассказывала истории из жизни святых, и женщины слушали её в полной тишине, а потом долго обсуждали эти истории, а так же делились своими. Амали не рассказала им своей истории. Она сказала что она вдова рыцаря, павшего в Святой земле, и что она ищет место, где могла бы начать жизнь заново. — Тулуза - большой город, — сказала сестра Клара, когда они перевалили через последний холм и перед ними открылась долина, где в розоватой дымке утреннего тумана виднелись башни и шпили. — Там много церквей, много монастырей, много добрых людей, которые помогают бедным. Может быть, ты найдёшь там работу или свою судьбу. — Я постараюсь, — ответила Амали, и в её голосе прозвучала неожиданная уверенность. Тулуза встретила их шумом, но не тем грубым, раздражающим шумом, какой она помнила в Акре, где смешивались крики на всех языках мира, а каким-то другим, словно родным. Больше всего удивил Амали цвет этого города. Город был розовым, как заря, как лепестки тех роз, что росли в саду графа Лорена. Розовый камень, из которого были сложены дома и церкви, и башни, и даже стены, окружавшие город, светился под южным солнцем тёплым, живым светом. — Дама Тулуза, — прошептала Амали, глядя на базилику Сен-Сернен, чья пятиугольная колокольня возвышалась над крышами, как каменный страж, благословляющий город. Она слышала это название от паломников: Дама Тулуза, розовый город, и теперь понимала, почему его так называют. Они остановились на ночлег в приюте для паломников при соборе, а на следующее утро Амали попрощалась с паломницами и пошла искать свою судьбу. Она бродила по улицам, заглядывая в лавки и мастерские, спрашивая у торговцев, не нужна ли кому помощница. Она уже начала отчаиваться, когда на одной из улочек, недалеко от рынка, пожилая женщина из лавки сапожника сказала ей, что мадам Биатрис, булочница, ищет девушку для выпечки хлеба. Амали поблагодарила женщину и пошла туда, куда та указала ей, надеясь, что сможет понравиться хозяйке пекарни. Булочная помещалась в маленьком домике с окнами, выходящими на улицу, и из этих окон пахло свежим хлебом, таким ароматным, что Амали ужасно захотелось его попробовать, хотя она не так давно позавтракала в приюте. Она вошла, робко оглядываясь, и увидела женщину лет пятидесяти, круглолицую, с добрыми глазами, с руками, запачканными мукой, которая возилась у огромной печи, засовывая в неё длинной лопатой круглые буханки. — Мадам Беатрис? — спросила Амали, и женщина обернулась, вытирая руки о передник. — Я, — ответила она, окидывая гостью быстрым, внимательным взглядом. — Ты ищешь работу? — Да, мадам, — сказала Амали, низко кланяясь. — Я очень хочу у вас работать. Мне кажется, у вас лучший хлеб в городе, по крайней мере запах от него стоит просто невероятный. Правда, хлеб я пекла только дома, но я быстро учусь. — Хлеб — это искусство, — сказала мадам Беатрис, и в её голосе прозвучала гордость мастерицы, которая знает цену своему ремеслу. — Но если ты не боишься труда и не будешь жаловаться на усталость, я возьму тебя. Жить будешь у меня в комнатке за пекарней. Еда — за общим столом. Работа — с четырёх утра, когда ставим тесто, до вечера, пока не испечём последнюю буханку. — Я согласна, — радостно воскликнула Амали. Жизнь в булочной была тяжёлой, но Амали не жаловалась. Она вставала затемно, когда город спал глубоким предрассветным сном, и шла помогать мадам Беатрис, которая уже разводила огонь в печи и высыпала муку на большой деревянный стол. Вместе они долго, старательно месили тесто, пока оно не становилось гладким и эластичным, как шёлк, и тогда Амали накрывала его льняной тряпицей и оставляла подходить, а сама принималась мыть посуду или просеивать муку. Печь хлеб было настоящим искусством. Нужно было знать, когда тесто подошло, как правильно сформировать буханки, чтобы они не осели, как надрезать их сверху, чтобы корочка получилась хрустящей и румяной. Мадам Беатрис была строгой учительницей. Она не хвалила за малейшие успехи, а за ошибки ругала, иногда даже шлёпала по рукам деревянной лопаткой, но Амали видела, что под этой суровостью скрывается доброе сердце, и старалась изо всех сил. — Неплохо, — сказала однажды мадам Беатрис, пробуя свежеиспечённую буханку, которую Амали поставила в печь под её присмотром. — Ещё немного, и ты сама сможешь печь хлеб, который не стыдно продавать. — Спасибо, мадам, — ответила Амали, и на её лице появилась улыбка такая счастливая, какой не было уже много месяцев. Дети, бегавшие по улице, быстро узнали, что в булочной появилась новая добрая помощница, которая иногда даёт им маленькие булочки. Амали не могла удержаться, чтобы не поделиться с ними. Она хорошо помнила, что такое голод. Она отламывала куски от ещё тёплой буханки и протягивала их малышам, которые жались у дверей булочной, и они улыбались ей беззубыми ртами, и эти улыбки были дороже любого золота. — Ты разоришь меня, — ворчала мадам Беатрис, видя, как Амали раздаёт хлеб уличным оборванцам. — Если будешь каждому встречному давать по буханке, мы скоро сами пойдём по миру. — Они дети, мадам, — отвечала Амали. — У них нет ни отца, ни матери, только улица и голод. Если мы им не поможем, кто поможет? Мадам Беатрис ворчала, но в её глазах загорался тот мягкий свет, который бывает у женщин, чьи собственные дети выросли, и которым некому больше дарить свою любовь. — Ты сама как ребёнок, — сказала она однажды, глядя, как Амали кормит булочкой маленькую девочку, сидящую на пороге соседнего дома. — Хлебом делишься, хотя сама всего одно платье имеешь. — Я знаю, что такое голод, мадам, — тихо ответила Амали. — Я не могу пройти мимо. С тех пор мадам Беатрис стала относиться к ней иначе, не как к наёмной работнице, а почти как к дочери. Она разрешала Амали спать на час дольше по воскресеньям, когда пекарня не работала, оставляла для неё лучший кусок за ужином и рассказывала ей истории о своей молодости, о муже, который умер десять лет назад, о сыновьях, которые уехали на север и редко писали. — Ты моя отрада, — сказала она однажды, когда они сидели вечером у очага, и огонь играл на их лицах. — Господь послал мне тебя, чтобы я не сидела тут одна. — А вы посланы мне, мадам, чтобы я не умерла на дороге, — ответила Амали, и они обнялись, как мать и дочь. По воскресеньям, когда булочная не работала, Амали ходила в церковь. Она выбрала базилику Сен-Сернен (Сен-Сернен - святой Стефан, в другом произношении Этьен - прим.авт.), с её розовыми стенами потому что её привлекло сюда имя святого. Она зажигала свечи за упокой души Этьена, за здравие мадам Беатрис и её сыновей, и тихо молилась, глядя на витражи, сквозь которые пробивалось утреннее солнце. Она молилась святому Стефану, первомученику, побитому камнями за веру Христову, а перед её мысленным взором вставал другой Этьен — её рыцарь, её Ланселот, который скакал по облакам на белом коне, в сверкающих доспехах, с мечом, поднятым к солнцу. Он был счастлив там, она знала это. Он тоже отдал жизнь во славу Христа, и заслужил вечное спасение. — Молись за меня, — шептала она. — Заступись за меня перед Господом. Я не прошу многого! Только не дай мне упасть духом! Но постепенно, неосознанно, в её мыслях начал появляться другой образ. Это был не Этьен в сияющих доспехах, это был граф Лорен в своём тёмном плаще, с карими глазами, полными печали и недосказанных слов. Она будто снова видела его на холме, когда он предлагал ей остаться с ним, и в саду, когда он признавался ей в любви, и у дверей её комнаты, когда он пожелал ей спокойной ночи. Она вспоминала его улыбку и вздыхала, понимая, что потеряла его навсегда. — Почему ты не разглядела его тогда? — спрашивала она себя, стоя на коленях перед алтарём, на котором горели свечи, и слёзы капали на её сложенные руки. — Почему ты приняла его за хищника, за злодея, за чудовище? Он был просто человеком, который хотел любви, как и ты. И ты отвергла его, потому что верила, что отец желает тебе добра. И потому что верила в сказки. Потому что хотела любви, какой не бывает на земле. Она понимала теперь, когда совершила ошибку. Не тогда, когда сбежала с Этьеном, а тогда, когда отказалась даже познакомиться с графом Лореном ближе, когда судила о нём по собственным придуманным меркам. Любовь казалась ей ярким пламенем, что мгновенно вспыхивает между людьми. Но теперь она, думая о нем, понимала, что любовь бывает очень разной. И часто это просто желание улыбнуться в ответ на его улыбку, и коснуться его руки в ответ на его прикосновение. — Я могла бы быть его женой, — шептала она, выходя из церкви в шумный, солнечный день. — Я могла бы родить ему детей, жить в его замке, молиться в его часовне. Я была бы счастлива. Но я отвергла это счастье, потому что верила, что настоящая любовь — это яркая молния, а не долгий, тёплый свет. Она не собиралась возвращаться к графу. Что она скажет ему? «Я ошиблась, простите меня, возьмите меня обратно?» Он уже сделал ей предложение. Он предложил ей не брак, а позорную связь, и она отказалась. Он не повторит его. И даже если бы повторил, она не могла бы согласиться. Не потому, что не хотела, а потому, что не могла. Она предпочитала печь хлеб в тихой булочной, слушать ворчание мадам Беатрис и видеть улыбки голодных детей, которым она отламывала кусочек от ещё тёплой буханки. — Это моя жизнь, — говорила она себе, замешивая тесто на рассвете, когда город ещё спал. — Я выбрала её сама. И я ни о чем не жалею. Глава 22 Однажды, когда Амали возилась у печи, вынимая свежеиспечённые багеты, мадам Беатрис окликнула её из комнаты: — Амали, иди сюда. У нас гость! Она вытерла руки о передник и вышла в переднюю комнату, где за столом, покрытым вышитой скатертью, сидел мужчина лет сорока. Он был полным, с округлым животом и добрыми, умными глазами, которые смотрели на мир с лёгкой насмешкой, но без злобы. Он был одет в добротное сукно тёмно-коричневого цвета, на поясе его висела кожаная сумка, туго набитая бумагами, и на пальце мерцал серебряный перстень с печаткой. — Это месье Жоффруа, — сказала мадам Беатрис, подталкивая Амали вперёд. — Стряпчий. Он часто заходит ко мне за хлебом и давно уже спрашивает, кто эта прекрасная мадам, что работает у меня. — Мадам, — сказал месье Жоффруа, вставая и кланяясь, — простите мою смелость, но я не мог не попросить мадам Беатрис представить нас. Я часто вижу вас в церкви Сен-Сернен, и ваше благочестие и ваша красота произвели на меня глубокое впечатление. Я вдовец, у меня нет детей, и я ищу себе жену, которая разделила бы со мной мою жизнь и моё дело. Амали посмотрела на его полное, доброе лицо, на его короткие пальцы, испачканные чернилами, на его немного старомодный, но опрятный и новый костюм, и не почувствовала того трепета, который чувствовала когда-то при виде Этьена, или того смущения, которое испытывала в присутствии графа Лорена. Она почувствовала только спокойствие. — Месье, — сказала она, кланяясь в ответ, — я польщена вашим вниманием, но я не знаю вас. Я не могу дать ответ, не узнав человека, с которым, возможно, буду делить свою жизнь. — Это разумно, — ответил месье Жоффруа, и его глаза засветились. — Я не прошу у вас немедленного ответа, мадам. Я прошу позволения ухаживать за вами, приходить к мадам Беатрис, говорить с вами, узнавать вас. Если через месяц вы скажете «нет», я уйду и больше не побеспокою вас. Если вы скажете «да» — я буду самым счастливым человеком в Тулузе. — Я не знаю, смогу ли я полюбить вас, — сказала Амали честно, потому что устала от лжи и недомолвок. — Я любила раньше, и эта любовь принесла мне много боли. Я не хочу больше играть в любовные игры. Я хочу покоя. В свете свечей его глаза смотрели на неё внимательно и спокойно. — Я не предлагаю вам игры, — сказал он. — Я предлагаю жизнь. У меня есть не большой, но уютный дом. У меня есть дело: я пишу завещания и договоры, составляю купчие, улаживаю споры между соседями. Я не очень богат, но у меня есть доход, и его хватит, чтобы мы жили не зная нужды. У меня работают клерки: молодые люди, которые пишут письма за тех, кто не умеет писать, и гонцы, которые эти письма разносят. Это хорошее дело, мадам. Соединять людей. — Я умею писать и читать, — сказала Амали, и в её голосе прозвучала нотка гордости, которую она не чувствовала уже долгое время. — Моя мать научила меня. — Это похвально, — сказал он. — Женщина, которая умеет читать и писать, может помочь мне в работе. Но я бы предпочёл жену, которая будет вести хозяйство, а я буду приходить к ней вечерами в гостиную, и мы будем говорить о книгах. Они начали встречаться. Два раза в неделю месье Жоффруа приходил в булочную мадам Беатрис, садился в передней комнате, пил травяной чай, который заваривала Амали, и говорил с ней. Он не был красноречив, как Этьен, и не был галантен, как граф Лорен, но он был добр и терпелив, и в его словах чувствовалась та основательность, которая бывает у людей, знающих цену времени. Он приносил ей книги. Это были не стихи о любви, которые она читала в юности, а серьёзные сочинения, заставляющие думать. В тот вечер, когда он впервые протянул ей толстый том в кожаном переплёте, она прочитала название: «О граде Божием», Аврелий Августин. Она открыла книгу, прочитала несколько страниц и не смогла оторваться. — «Град Божий, — писала она на клочке бумаги, переписывая особенно понравившиеся строки, — создан любовью к Богу вплоть до презрения к себе; град земной создан любовью к себе вплоть до презрения к Богу». Она перечитывала эти слова снова и снова, и в них был ответ на все вопросы, которые мучили её. Она всю жизнь искала любви, любви к мужчине. А нужно было искать любви к Богу, которая выше всех земных привязанностей, которая не обманывает и не предаёт. — Вам понравился Августин? — спросил месье Жоффруа, когда она вернула ему книгу. — Очень, — ответила она. — Он пишет о том, что я чувствую, но не могу выразить словами. — В таком случае, я принесу вам другое его сочинение, — сказал он. — святой Августин был великим человеком. Он прошёл долгий путь от греха к святости. И он нашёл то, что искал. Они говорили о святом Августине и о том, что он долго искал истину в разных философских школах, пока не нашёл её в христианстве. Она узнала, что он написал книгу «Исповедь», где рассказал о своей жизни с такой откровенностью, что читатели плакали над страницами. Она просила месье Жоффруа принести эту книгу, и когда он принёс, она читала её по ночам, при свете масляной лампы, забывая о времени. — Августин говорит, что душа не может успокоиться, пока не найдёт Бога, — сказала она однажды. — Я всю жизнь искала покоя в любви, в скитаниях, в работе. А надо было искать в молитве. — Вы нашли его, — сказал месье Жоффруа. — Я вижу это по вашим глазам. Они стали спокойными. Раньше в них была тревога, а теперь только мир. — Вы очень наблюдательны, — сказала Амали, и в её голосе прозвучало уважение, которое она испытывала к нему. — Я стряпчий, — улыбнулся он. — Моя работа — смотреть на людей и понимать, чего они хотят. Я давно понял, чего вы хотите. Вы хотите покоя. Вы хотите просто жить. — А вы чего хотите? — спросила она, смущаясь. — Я хочу, чтобы вы были рядом, — сказал он. — Я не молод и не красив, я не могу предложить вам страсти, о которой пишут поэты. Но я могу предложить вам верность. Я никогда не подниму на вас руку. Я никогда не выгоню вас. Я разделю с вами всё, что у меня есть. Я буду заботиться о вас до конца моих дней. — Вы говорите, как человек, который привык давать обещания и держать их, — сказала Амали. — Я составляю договоры, — ответил он с усмешкой. — И я знаю, что слово, данное перед Богом и людьми, стоит больше, чем любая подпись. Я даю вам слово. Она думала полгода. Полгода они встречались, говорили, спорили о прочитанном, ходили вместе к вечерней мессе в Сен-Сернен, и её сердце постепенно согревалось у этого тихого, надёжного огня, который не обжигал, но давал тепло. Она не влюбилась в него, ведь она знала, что любовь, о которой пишут в стихах, случается раз в жизни, и её любовью был Этьен, неверный и слабый в страстях, но такой сильный, когда речь зашла о серьёзных вещах. Но она почувствовала к Жоффруа то, что, наверное, чувствуют к мужу после многих лет брака — уважение, благодарность, привязанность. И этого было достаточно. — Я согласна, — сказала она однажды вечером, когда они сидели на скамейке у булочной и смотрели на звёзды. — Я согласна стать вашей женой. — Вы не пожалеете, — сказал он, взяв её за руку. — Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы. — Я не прошу счастья, — ответила она. — Я прошу покоя. И, кажется, я наконец нашла его. Венчание назначили на весну, когда розовый город расцветёт тысячами цветов и воздух наполнится запахом акаций и жасмина. Амали готовилась к свадьбе без трепета, но и без страха, как готовятся к долгому пути, который наконец-то приведёт домой. Она сшила себе простое розовое платье, вышила по краю скромный узор золотом. — Ты очень красивая, — сказала мадам Беатрис, когда Амали вышла к ней, одетая по-праздничному. — Господь благословил тебя красотой, но Он благословил тебя и мудростью. Ты не гоняешься за призраками, как другие. Ты сделала правильный выбор. — Я выбрала то, что остаётся с нами всегда, — ответила Амали. — Любовь проходит, страсть умирает, надежда обманывает. А вера — вера остаётся. И доброта. Но в глубине души, ожидая свадьбы с добрым и надёжным Жоффруа, Амали вспоминала страстный взгляд карих глаз. Она не думала о богатстве или титуле, она думала, что отдала бы все на свете, если бы её женихом был граф Лорен. Она видела его во сне, думала он нем, когда Жоффруа уходил, и корила себя за то, что не была верна Жоффруа в своём сердце. Сердце её билось быстрее, когда она вспоминала их встречу в саду. Ту встречу, когда она поняла, что граф Лорен единственный, кто мог бы составить её счастье. Это было все в прошлом. Упущенный шанс на настоящее счастье. Она дважды сбежала от него. Первый раз, даже не попытавшись разглядеть его, и второй, когда разглядела. И именно поэтому она собиралась стать женой стряпчего. Она не хотела оставлять себе ложных надежд. Им не суждено быть вместе. Так бывает. У Бога на неё другие планы. Глава 23 Однажды ближе к весне мадам Биатрис подарила ей накидку из самых тонких брюссельских кружев, какие только возможно представить. — Это слишком дорого, — сказала Амали, ахнув. — Это подарок, — ответила мадам Беатрис, и в её голосе прозвучала та твёрдость, которая не терпела возражений. — От меня. От всех, кто любит тебя на этой улице. Мы собрали деньги, потому что ты стала для нас родной. Амали с огромным трудом сдержала слезы. — Спасибо, — только и сказала она, и мадам Беатрис обняла её своими пухлыми руками, и этот жест был теплее любого меха. Соседи, которые поначалу косились на чужачку, прибившуюся к булочнице, теперь заходили в лавку не только за хлебом, но и за тем, чтобы поздравить Амали, пожелать ей счастья, подарить кто ленту, кто кружево, кто просто сказать доброе слово. Они полюбили её за то, что вдова рыцаря не брезговала работой, что она вставала затемно и месила тесто своими нежными руками, которые когда-то вышивали золотом, и что никогда не жаловалась, никогда не задавалась, никогда не смотрела на простых людей свысока. — Ты наша, — сказал старый сапожник с угловой улицы, когда она зашла к нему заказать туфли к свадьбе. — Мы тебя в обиду не дадим! Жених, месье Жоффруа, приходил в булочную каждый вечер, и соседи, видевшие его, кланялись и поздравляли с такой почтительностью, будто он был не стряпчим, а самим королём. Жоффруа, который привык к скромной, незаметной жизни, смущался этого внимания, краснел, оправлял свой камзол и бормотал что-то невнятное, но Амали видела, как блестят его глаза, и понимала, что он счастлив, как никогда в жизни. — Вы необыкновенная женщина, — сказал он однажды, когда они сидели в передней комнате и пили чай с мятой. — Я не знаю, чем заслужил такое счастье. — Вы заслужили его своей добротой, — ответила она. — Я, месье Жоффруа, научилась отличать доброту от притворства. Ваша доброта — настоящая. В один из вечеров, когда за окном шумел дождь, а в камине потрескивали дрова, Амали отложила шитьё и посмотрела на жениха долгим, задумчивым взглядом. — Месье Жоффруа, — сказала она, — я хочу попросить вас об одной вещи. Это касается моей сестры, Изабель. Я не знаю, жива ли она, не знаю, где она, но если есть возможность её найти, я хотела бы попробовать. — Всё возможно, — ответил он, отставляя кубок. — У меня есть коллеги в разных городах — стряпчие, нотариусы, судейские. Если мы разошлём запросы во Фландрию, в Брюссель, в Гент, в Антверпен, кто-нибудь обязательно откликнется. Купцы, которые торгуют тканями, обычно на виду. Её мужа, наверное, помнят в тех местах. — Вы можете сделать это? — спросила Амали, и в её голосе прозвучала такая надежда, что Жоффруа почувствовал, как сердце его сжимается. — Конечно, — сказал он. — Сразу после свадьбы я напишу письма во все концы королевства. Мы найдём вашу сестру, мадам, чего бы это ни стоило. Амали кивнула, и на душе у неё стало теплее. Она представила Изабель — высокую, черноволосую, страстную, с тёмными глазами, в которых когда-то горел огонь непокорности. Она помнила, как они сидели в комнате с вышивками, как Изабель рассказывала ей о своём тайном рыцаре, как плакала, когда тот бросил её, как покорно пошла под венец с купцом, потому что выбора у нее не было. Она надеялась, что Изабель сохранила в себе ту искру любви, которая когда-то делала их сёстрами не только по крови, но и по духу. Но потом, подумав ещё немного, она покачала головой. — Не нужно, месье Жоффруа, — сказала она. — Не ищите её. — Почему? — удивился он. — Потому что я боюсь, — ответила Амали, и в её голосе прозвучала такая боль, что Жоффруа невольно взял её за руку. — Боюсь, что она тоже отвернётся от меня. Что она тоже скажет, что я опозорила семью, что я эгоистка, что я не достойна её помощи. Виолетта, моя другая сестра, уже выгнала меня. Отец проклял меня. Брат посмеялся надо мной. Если и Изабель откажется принять меня, это будет последней каплей. Я не вынесу этого. — Может быть, она не откажется, — мягко сказал Жоффруа. — А может быть, откажется, — ответила Амали. — И тогда я останусь совсем одна. Без надежды на то, что кто-то из моей семьи когда-нибудь посмотрит на меня с любовью. Лучше неизвестность, месье Жоффруа. Лучше думать, что где-то далеко живёт сестра, которая помнит меня и, может быть, жалеет, чем узнать, что она презирает меня, как другие. — Вы не одиноки, — сказал он, сжимая её руку. — У вас есть я. У вас есть мадам Беатрис. У вас есть люди на этой улице, которые любят вас. Мы — ваша семья. — Я знаю, — сказала она, и слеза скатилась по щеке. — Я знаю, и я благодарна вам за это. Но кровные узы — они особенные. Если они рвутся, они болят до конца жизни. — Тогда будем надеяться на лучшее, — сказал Жоффруа. — А искать — не будем. Я не буду писать письма, если вы не хотите. — Не пишите, — сказала Амали. — Пусть остаётся как есть. За десять дней до назначенной даты Амали сказала мадам Беатрис, что пойдёт в небольшой монастырь за городом, где можно провести несколько часов наедине с Богом. Ей хотелось побыть наедине с собой и помолиться о своём браке, понять, верное ли решение она приняла. и просить Господа позволить ей забыть о графе Лорене, что снился ей все чаще. Она видела его то вдали, будто он ищет ее, будто зовёт ее, и её сердце рвалось на этот зов. То он стоял рядом, сжимая её руки и не желая их отпускать. Амали чувствовала, что предаёт Жоффруа в своём серде, и не хотела выходить замуж, думая о другом. Мадам Беатрис не стала возражать, только сунула ей в дорогу краюху свежего хлеба и кусок сыра. — Возвращайся к вечеру, — сказала она. — И не вздумай раздавать хлеб по дороге. Тебе самой нужны силы. — Обещаю, — улыбнулась Амали и вышла, накинув шерстяной плащ. Глава 24 Дорога к монастырю вилась через оливковые рощи, среди полей, гд мимо виноградников. В воздухе пахло тёплой землёй, свежей травой и чем-то далёким, сладким, что напоминало о детстве, о доме, о матери, которой не было уже много лет. Амали шла не спеша, вдыхала этот воздух и чувствовала, как душа её успокаивается, как все тревоги и сомнения отступают, как на смену им приходит тихая, уверенная радость. Она молилась не словами, а всем своим существом, и ей казалось, что Бог слышит ее, что Он рядом, что Он никогда не оставлял её, даже когда ей казалось, что она падает в бездну. Она смотрела на небо, пытаясь представить свою будущую свадьбу, но на месте жениха неизменно видела графа Лорена, а не доброго Жоффруа. Она уже почти дошла до поворота, за которым открывалась дорога к монастырю, когда услышала цокот копыт. Навстречу ей из-за поворота вылетел небольшой отряд всадников, человек десять, с гербом на плащах, который она не сразу разглядела, потому что солнце било в глаза. Она отступила к обочине, прижалась к дереву, пропуская всадников, но один из них, тот, что ехал впереди, на красивом вороном коне, вдруг натянул поводья и остановился так резко, что конь взвился на дыбы. — Амали, — сказал он, и голос его заставил её сердце пропустить удар, а потом забиться, как птица в силке. Это был граф Лорен де ла Рош. Он спрыгнул с коня, бросив поводья, и подошёл к ней быстрыми, твёрдыми шагами. На нём был дорожный плащ, покрытый пылью, сапоги его были в грязи, будто он ехал издалека. Глаза его смотрели на неё с такой радостью, что Амали улыбнулась ему в ответ. Бог ли вёл её этой дорогой, чтобы она могла посмотреть на Лорена в последний раз? Она не знала. Она была безумно рада видеть его, и все её существо тянулось к нему, как к запретному плоду. — Вы здесь, — сказал он, останавливаясь перед ней и не решаясь коснуться, словно боялся, что она исчезнет, как видение. — Вы живы. Вы здоровы. Я так боялся, что вы погибли, и что никогда не найду вас! — Месье граф, — сказала Амали, кланяясь и чувствуя, как краска заливает её щёки. — Я не ожидала вас встретить. Что вы делаете в этих местах? — Я ищу вас, — ответил он, развод руками. — С того самого дня, как вы ушли из моего замка, я не мог найти себе места. Я разослал гонцов во все концы королевства, я сам объездил пол-Прованса, я спрашивал о вас в каждой деревне, в каждом городе, у каждого встречного. И наконец мне сказали, что видели вас в Тулузе. — Вы проделали такой путь ради меня? — спросила Амали, и голос её дрогнул, потому что она не могла поверить в то, что слышала. Лорен сделал шаг к ней и замер, боясь, что она испугается его напора. — Ради вас я проделал бы путь до края земли, — сказал он страстно. — И дальше. Если бы вы уехали за море, я нашёл бы корабль и поплыл за вами. Если бы вы скрылись в пустыне, я нашёл бы верблюда и пошёл по вашему следу. Я понял, Амали, что без вас мне не нужен ни мой замок, ни мои земли, ни мой титул. Всё это — прах и тлен, если рядом нет вас! — Месье граф, — сказала она, опуская глаза, — я должна вам сказать, что через десять дней я выхожу замуж за месье Жоффруа, стряпчего из Тулузы. Он добрый человек, и я надеюсь быть с ним счастливой. Слова её были жестоки, и она знала это. Но она поклялась говорить только правду. Не лгать, не выкручиваться, а говорить правду, какой бы горькой она ни была. Она дала слово Жоффруа, и слово это было важнее, чем безумное желание оказаться в объятьях Лорена. Но Лорен никогда не женится на ней. Он любит ее, но любовь его не сможет побороть предрассудки. Граф побледнел, как будто она ударила его мечом в самое сердце. Он стоял молча, глядя на неё, и в его глазах боролись боль и надежда, отчаяние и решимость. — Не делайте этого, — сказал он наконец. Голос его стал тихим и страстным, — Не выходите за него замуж. Выходите замуж за меня. Амали смотрела на него, не веря его словам. — Вы же сами сказали, что не можете жениться на вдове простого рыцаря, — напомнила она, и в её голосе не было укора, только грусть. — Что между нами пропасть, которую невозможно преодолеть. — Я был глупцом, — сказал он, делая ещё один шаг вперёд и опускаясь перед ней на одно колено прямо в дорожную пыль. — Я боялся того, что скажут люди, боялся за своё имя, за своё положение. А потом вы ушли, и я понял, что всё это не имеет значения. Ничего не имеет значения, кроме вас! Однажды я отпустил вас, когда вы вышли замуж за того, кого избрало ваше сердце. И больше я не хочу вас отпускать! — Месье граф, встаньте, — сказала Амали, смущённая и растерянная. — Все смотрят на нас! — Пусть смотрят, — ответил он, не двигаясь с места. — Пусть весь мир знает, что я вас люблю! Я горжусь тем, что полюбил вас, Амали. И я знаю теперь, что любовь выше всех законов, выше всех обычаев! Я не могу больше жить без вас, и я не позволю другому похитить моё счастье! Амали смотрела на него, видя в глазах его таку. искреннюю, такую глубокую любовь, что у неё перехватило дыхание. — Вы говорите это, потому что не можете меня получить, — сказала она, стараясь говорить твёрдо, но голос её предательски дрожал. — Если бы я согласилась, вы бы быстро разочаровалась в этом браке. — Я не разочаруюсь, — сказал он. — Я любил вас три года, Амали, ни разу не увидев. Три года я думал о вас каждую минуту. Три года я просыпался и засыпал с мыслью о вас. Три года я сравнивал всех женщин с вами, и ни одна не оказалась лучше вас. Если это не любовь, то что же тогда любовь? — Есть вещи важнее любви, — сказала она. — Уважение. Желание быть вместе. Уверенность в завтрашнем дне. Любовь может пережить всё, кроме предательства. — Это неправда, — сказал он, вставая с колен и делая шаг к ней. — нет ничего, важнее любви. Я не могу отпустить вас, Амали! Она молчала, потому что не знала, что ответить. Всё, что он говорил, было правдой — его правдой, которая не совпадала с её правдой, но имела право на существование. — Я не могу предать своего жениха, месье Жоффруа, — сказала она наконец. — Он ждёт меня. Он верит мне. Он дал мне надежду если не на счастье, то на покой, когда у меня не было ничего за душой. — А я? — спросил граф. — А я не дал вам надежды? Я спас вас от смерти, но вы забыли это! Я любил вас молча, издалека, не требуя ничего взамен. Разве это ничего не значит для вас? — Значит, — сказала она, стараясь сдержать желание броситься в его объятья и никогда не покидать их. — Это значит очень много для меня. Но я дала слово месье Жоффруа. — Я тоже дал слово, — сказал он. — Я дал слово вашему отцу, что женюсь на вас. И вы сбежали, хотя ваш отец дал слово за вас. Слово, данное перед Богом и людьми, разве может быть нарушено, Амали? А слово вашего отца, что вы выйдете за меня? Вы нарушили его! — Я была очень романтична, — улыбнулась она, хотя ей хотелось плакать. — А теперь вы мудры? — спросил он. — Разве это мудро отказаться от любви ради спокойствия. Разве спокойствие стоит того, чтобы отказаться от счастья? — Я не знаю, что такое счастье, — ответила она. — Я знаю только, что такое измены, потери и боль. И я не хочу больше боли. Некоторое время Лорен молчал, смотря на неё с каким-то странным выражением. За спиной его ждала его свита, разодетая в его цвета, и Амали разрывалась между безумный желанием поехать с ним, и словом, которое дала Жоффруа. — Я не сделаю вам больно, — сказал Лорен наконец. — Клянусь вам. Не будет ни измен, ни потерь. Я обещаю. — Вы не можете этого обещать, — отозвалась она. — Никто не может. Он стоял перед ней, и ветер играл с его волосами, и солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотые тона, и где-то вдали пела птица, не ведающая о той битве, которая происходила в душе Амали. — Я не могу, — прошептала она. — Я не могу предать его. — Тогда я избавлю вас от необходимости принимать это решение, — сказал граф, и в его глазах загорелся огонь, которого она никогда не подозревала в нем, огонь решимости, который не знает преград. Он шагнул к ней, подхватил её одной рукой за талию, другой за плечи, и прежде чем она успела опомниться, он уже поднял её на своего коня, усадил перед собой, обхватил руками и пришпорил коня так, что тот рванул с места, едва не сбив с ног слуг, которые стояли рядом и смотрели на эту сцену с изумлением. — Что вы делаете?! — закричала Амали, пытаясь вырваться, но его руки держали её крепко, и она чувствовала тепло его тела, и запах дорожной пыли и конского пота, и что-то ещё, неуловимое, что напомнило ей о той ночи, когда они гуляли в саду. — Я похищаю вас, — ответил он, и в его голосе не было шутки, только страсть и решимость. — Как рыцарь похищает свою даму. Вы не захотели выходить за меня замуж добром — я беру вас силой. А потом мы обвенчаемся, и никто не посмеет сказать, что это было не по любви. — Вы с ума сошли! — крикнула она, но ветер развевал её волосы, и в этом безумии, в этой скачке, в этом отчаянном, невозможном поступке было что-то такое, от чего её сердце, которое она считала мёртвым, вдруг ожило и забилось с такой силой, что она не могла дышать. — Да, — сказал он, и в его голосе прозвучала улыбка. — Сошёл с ума. И останусь безумцем до конца моих дней, если вы будете рядом. Она перестала вырываться. Она откинулась на его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — так же сильно, как её собственное, и закрыла глаза. Ветер свистел в ушах, и земля летела под копытами коня, и где-то там, позади, оставался город, булочная мадам Беатрис, месье Жоффруа с его добрыми, спокойными глазами, и тихая гавань, которую она выбрала из страха перед бурей. А впереди была буря. Буря, которая могла разбить вдребезги челнок её жизни или принести к берегам, о которых она не смела и мечтать. — Вы пожалеете, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Никогда, — ответил он и поцеловал её в висок. Они скакали по дороге, солнце садилось за горизонт, и тени становились длиннее, и где-то там, в замке графа Лорена де ла Роша, уже зажигали свечи. Амали не знала, что ждёт её в этом замке — счастье или новое разочарование, любовь или очередное предательство. Она знала только, что сейчас, в эту минуту, в этих сильных руках, которые держали её так, будто она была самым драгоценным сокровищем на свете, она чувствовала себя живой, и это чувство было дороже любого покоя и любой уверенности в завтрашнем дне. — Господи, — прошептала она, глядя на звёзды, которые начинали загораться на небе. — Прости меня. Прости, ведь я опять выбрала любовь! И в этом шёпоте не было раскаяния — только надежда, что на этот раз всё будет иначе. Что на этот раз любовь не обманет. Что на этот раз она, Амали де Монклар, прошедшая через ад и вернувшаяся из него живой, наконец-то получит то, чего заслужила. — Я люблю тебя, — сказал Лорен, прижимая её крепче к своей груди. — Я тоже люблю тебя, — ответила она, и это было правдой. Глава 25 Свадьба графа Лорена де ла Рош и Амали де Сонье, стала событием, о котором говорила вся округа. Говорили об этом не только потому, что граф наконец-то женился, и не потому, что невеста была известна своей необыкновенной красотой, а потому, что история их любви была настолько невероятной, что казалась вышедшей из старинных рыцарских романов, которые дамы читали у камина долгими зимними вечерами. Граф, отвергнутый когда-то, не забыл свою избранницу, искал её по всему Провансу и наконец нашёл — не в богатом замке и не на балу, а на пыльной дороге, где она, одетая в скромное платье, шла молиться перед свадьбой с другим. Такая история трогала сердца и заставляла даже самых суровых рыцарей смахивать украдкой слезу. - Если заказать менестрелям песни о любви, которая окажется им интересна, то любая история мгновенно становится известна по всему королевству, - улыбался граф Лорен, когда Амали удивлялась, как быстро распространились слухи о их любви, да ещё и поданная в самом романтичном свете. Правда её любимый когда-то Этьен был выставлен не столько защитником веры, сколько изменником, смерть которого открыла дорогу влюбленному в Амали графу. Ей не нравилась эта часть, но Лорен только пожимал плечами. Иначе менестрели не умели, им нужен был отрицательный персонаж, чтобы подчеркнуть достоинства героя баллады. Но Амали все равно не нравилось слушать, как Этьен обольстил её и уговорил сбежать льстивыми речами и обманом, надеясь, что за ней дадут большое приданое. Зато Лорена превозносили и прославляли за терпение и верность, многословно описывая, как он ждал и искал свою возлюбленную, как он не женился, хотя ему сватали самых красивых девушек королевства. Он всегда любил Амали, поэтому даже не смотрел на других. - Прямо и не смотрел, - поддевала его Амали, но Лорен был серьезен. - Нет, конечно. Зачем мне другие, если на свете существуешь ты? - улыбался он. Торжество назначили на конец апреля, когда в Провансе ещё стояла ласковая весенняя погода. Замок графа готовили к празднику несколько недель. Слуги драили каменные полы до блеска, покрывал их коврами. Выбивали пыль из покрывал, чистили серебряные подсвечники, которые не использовали уже давно, и закупали провизию на соседних городов. — Такой свадьбы в этих краях не видели со времён моего деда, — говорил старый дворецкий, распоряжавшийся приготовлениями. — Граф сказал, что не пожалеет денег. И правда, не жалеет. Свадебное платье Амали шили лучшие портнихи из Тулузы, и когда она увидела его впервые, у неё перехватило дыхание. Платье было из тяжёлого голубого шёлка, расшитого серебряными нитями и жемчугом, и каждая жемчужина была величиной с горошину и стоила целое состояние. Лиф платья, плотно облегающий грудь и талию, был зашнурован серебряными шнурками, а длинные, широченные рукава ниспадали почти до пола, открывая лишь кончики пальцев, на которых сверкали перстни с рубинами и сапфирами, подарки жениха. Шлейф платья был таким длинным, что его несли четыре пажа — сыновья соседних баронов, которым выпала такая честь. На голове Амали, когда её выводили из покоев, покоился венец из золота и драгоценных камней, а волосы покрывала та самая кружевная накидка, что подарили ей Биатрис и жители Тулузы. Амали не могла не надеть её в знак уважения к тем, кто приютил её в сложные времена. Биатрис тоже была здесь, на свадьбе. Она отказалась переезжать в замок и брать на себя выпечку хлеба для графа, сказав, что не покинет своего дома и своих друзей, к которым привязалась за долгие годы. Единственное, что мучило Амали, это была измена доброму Жоффруа. Ей иногда не хватало их бесед, его рассказов, его рассуждений. Она написала ему длинное письмо с таким количеством извинений и такой мольбой о прощении, что в ответ получила почти отеческое наставление о важности любви. "Любовь намного важнее, чем любое другое чувство" - писал он, - "поэтому я, хоть и с грустью, отпускаю вас, мадам, надеясь все же, что вы станете счастливы в том браке, что заключается по любви. Любовь царит на Небесах, и тут, на земле, мы не можем сопротивляться ей". Церемония венчания проходила в небольшой часовне при замке, украшенной белыми лилиями и зелёными ветвями, которые наполняли воздух свежим весенним ароматом. Епископ из самого Авиньона, которого граф пригласил специально для этого случая, читал молитвы, и Амали, стоя на коленях рядом с Лореном, чувствовала, как каждое слово отзывается в её душе чем-то давно забытым, тёплым, настоящим. Она чувствовала, что все те годы, что она провела в скитаниях и страданиях, были всего лишь долгой дорогой, которая привела её домой. — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает, — произнёс епископ, соединяя их руки широкой лентой. Граф повернулся к ней, и в его карих глазах, которые она так любила, Амали вдруг увидела слёзы, которых он не стеснялся. Ей тоже было сложно сдержать слезы, и они потекли по щекам, но Амали тоже не стеснялась их. — Ты моя, — прошептал Лорен так тихо, что слышала только она. — Навсегда. — Твоя, — ответила она, как эхо. — Навсегда. После венчания гостей пригласили в большой зал замка, где столы ломились от яств, каких Амали не видела даже во сне. Там были жареные лебеди в собственном оперении — блюдо, которое подавали только на самых торжественных пирах, павлины с распущенными хвостами, и зайцы в винном соусе, кабаны, запечённые с яблоками и черносливом. Серебряные блюда сменяли друг друга, слуги разносили вина из лучших погребов графа, а трубачи и менестрели услаждали слух гостей мелодиями, которые, казалось, звучали не на земле, а в райских кущах. Гости: знатные бароны, графы из соседних провинций, рыцари, которых граф знал с юности, и их жёны в лучших уборах, смотрели на Амали с любопытством и уважением, которое она не сразу заметила, потому что была слишком занята тем, чтобы просто дышать и верить, что всё это происходит с ней наяву, а не в одном из тех прекрасных снов, которые так жестоко обрывались поутру. — Ваша светлость, — обратилась к ней одна пожилая графиня, — я слышала, вы были в Святой земле и видели падение Акры. Это правда? — Правда, мадам, — ответила Амали, и голос её был тих, но твёрд. — Я потеряла там своего первого мужа. Он погиб как герой, защищая башню тамплиеров. — Какая трагедия, — покачала головой графиня. — Но Господь послал вам утешение. Граф де ла Рош — один из лучших мужей в Провансе. Вы будете счастливы с ним, я в этом уверена. — Я уже счастлива, — ответила Амали, и впервые за долгое время она сказала это без тени сомнения. Но счастье, как известно, никогда не бывает полным без теней прошлого, и тени эти не заставили себя долго ждать. Глава 26 Амали не пригласила на свадьбу своих родственников, которые отвергли ее, когда она была в нужде, и которых не хотела больше видеть. Но она знала, что они обязательно появятся, и интуиция её не подвела. На третий день свадебных торжеств, когда гости уже утомились от обилия еды, вина и развлечений, и начали разъезжаться по домам, у ворот замка остановилась богатая карета, из которой вышел Луи де Монклар в сопровождении своей жены Элоизы — той самой, что когда-то насмехалась над Амали на дороге, называя её нищенкой и позором семьи. Луи был одет дорого и красиво, ворот его был оторочен мехом, и на шее сверкала золотая цепь, которая была такой тяжёлой, что, казалось, гнула его плечи вниз. Жена его, некрасивая, но властная, гордая, в платье пурпурного цвета и с таким количеством драгоценностей, что их хватило бы на выкуп небольшого королевства, шла впереди мужа, как корабль под всеми парусами, и выражение лица её было таким, будто она делала одолжение, снисходя до Амали. — Доложите графу, что его свояк прибыл поздравить новобрачных, — сказала она слуге тоном, не терпящим возражений. Слуга поклонился и исчез, но когда он вернулся, лицо его было растерянным. — Госпожа графиня, — сказал он, обращаясь к Амали, которая вышла в гостиную вместо графа, — месье Луи де Монклар и его супруга желают вас видеть. Амали посмотрела на брата и его жену долгим, тяжёлым взглядом, и в её зелёных глазах, которые когда-то смотрели на Луи с надеждой, когда он остановил коня на дороге и спросил, что с ней случилось, теперь не было ничего, кроме усталости и грусти. — Скажите им, что я не принимаю, — сказала она слуге, но смотрела прямо на Луи. — И что графиня де ла Рош не знает никакого месье Луи. — Амали! — воскликнул Луи, делая шаг вперёд. — Что ты такое говоришь? Я твой брат! Амали перевела дыхание. Ей не хотелось препиратсья с братом. Она знала, что он за словом в карман не лезет и всегда побеждает в любых спорах. Но ей нужно было объясниться с ним раз и навсегда. — Был ли ты моим братом, Луи, на дороге, когда я стояла в рубище и просила милостыню? — спросила она холодно. — Или ты был моим братом, когда твоя жена назвала меня нищенкой и сказала, что её семье не нужны такие родственницы? А теперь, когда я графиня, ты вдруг вспомнил о родстве? - она вздохнула, - Ступай, Луи. Я не хочу тебя видеть. — Но мы приехали с добрыми намерениями, — сказала Элоиза, и в её голосе послышались истеричные нотки. — Мы хотим поздравить вас и вашего мужа, хотим быть частью вашей жизни, и мы даже не обиделись, узнав, что вы не пригласили нас на свадьбу! — Вы не нужны мне, — сказала Амали честно. — Однжды я надеялась, что будучи моим братом, Луи поможет мне. Вы прошли мимо. И теперь я хочу, чтобы вы снова прошли мимо. Она повернулась и вышла из покоев, оставив брата и его жену стоять в растерянности и злобе. Элоиза, которая никогда не слышала отказа, разразилась громкими рыданиями, которые, впрочем, были похожи не столько на искреннее горе, сколько на гнев, не нашедший иного выхода. — Как она смеет! — кричала она, размахивая руками. — Как она смеет так обращаться с нами! Мы её родня, мы — её кровь! — Пойдём, — сказал Луи, беря жену под руку и уводя её к карете. — Она не изменилась. Она всегда была упрямой, как осёл. — Это ты осёл! — закричала жена, вырываясь. — Это ты виноват, что мы не поехали к ней раньше, не наладили отношения. Теперь она графиня, а мы для неё — пустое место! Луи не ответил. Он посадил жену в карету, сел рядом и велел кучеру трогать. Карета покатила по дороге, увозя их прочь от замка, где жила женщина, которую они когда-то презирали и которая теперь имела право презирать их в ответ. Амали смотрела из окна, как карета исчезает за поворотом, и на душе у неё было пусто и горько. Она не жалела о своём решении, но понимала: кровные узы, которые должны были быть самыми крепкими в мире, оказались тоньше паутины, и порвать их было так же легко, как смахнуть пылинку с плеча. — Ты правильно поступила, — сказал граф, подходя к ней сзади и обнимая её за плечи. — Они не заслуживают твоего прощения. — Я знаю, — ответила она, откидываясь на его грудь. — Но я очень хочу их простить. — Потому что у тебя доброе сердце, — сказал он. — Оно болит за тех, кто его не заслуживает. Но дай себе время. Возможно, она исцелит твои раны, и ты сможешь когда-то обнять своего Луи. На следующий день приехала Виолетта. Она была одна, без сыновей, без слуг, только в сопровождении одного пажа, который нёс её плащ и сундучок с подарками. Она была красива, как всегда, шикарно одетая, в платье из тонкой блестящий ткани. Но выражение лица ее, холодное, надменное, не изменилось. Только в её серых глазах, когда она увидела сестру, стоящую на пороге замка в роскошном платье графини, мелькнуло что-то, чего Амали не ожидала, — растерянность, смешанная с завистью и чем-то похожим на сожаление. — Амали, — сказала Виолетта, кланяясь. — Я приехала поздравить тебя. — Виолетта, — ответила Амали, и в её голосе не было ни тепла, ни холода — только ровная, спокойная вежливость. — Проходи. Гости уже разъехались, но для тебя найдётся место за столом. — Я не останусь, — сказала Виолетта, и в её голосе послышалась та же надменность, которая когда-то заставила Амали уйти из её дома. — Я приехала поздравить тебя и уехать. У меня много дел. — Как скажешь, — ответила Амали. Она провела сестру в малую гостиную, где горел камин и на столе стояли кубки с вином и тарелки с фруктами. Виолетта села, но не взяла ничего, только сложила руки на коленях и посмотрела на сестру долгим, изучающим взглядом. — Ты изменилась, — сказала она. — Ты стала другой. — Я стала той, кем всегда должна была быть, — ответила Амали. — Но ты не за этим приехала, Виолетта. Ты приехала посмотреть, правда ли я стала графиней, не врут ли менестрели. Лицо сестры дрогнуло. Амали поняла, что угадала, но не стала больше ничего говорить, ожидая, что скажет Виолетта. — Ты была нищей, — Виолетта перевела на неё взгляд. — Я дала тебе кров и еду, когда у тебя ничего не было. Я не выгнала тебя, Амали, но ты ушла, не желая меня видеть. — Ты поступила так, как поступают с нищими, — сказала Амали. — Ты накормила меня со странниками и велела сидеть в дальнем конце трапезной, чтобы никто не узнал, что я твоя сестра. Ты не спросила меня, как я жила, не спросила, что я чувствую. Ты стала чужой, Виолетта. — А что ты хотела? — спросила Виолетта, и голос её дрогнул. — Что я должна была сделать? Посадить тебя во главе стола? Представить как свою сестру, которая сбежала из дома с нищим рыцарем, опозорила отца и весь наш род, потеряла мужа и ребёнка и пришла в рубище в мой дом? — Ты должна была обнять меня, — сказала Амали, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты должна была сказать: «Сестра, я с тобой. Всё будет хорошо». Вот этого я ждала от тебя, от той тебя, что делила со мной комнату в замке отца! Я мечтала увидеть свою сестру. А получила кусок хлеба и угол в каморке для слуг. — Я давно не та наивная девчонка, — сказала Виолетта, и в этом признании было столько боли и честности, что Амали на мгновение забыла об обиде. — Меня разучили любить. Мой муж, старый де Нофор, говорил, что нежность — это слабость, а слабость — это грех. Я выжила, потому что стала жёсткой. Я стала такой, какая я есть, потому что иначе меня бы просто съели. — Я не виню тебя ни в чем, — сказала Амали. — Я просто хочу, чтобы ты поняла: у тебя есть сестра. И если когда-нибудь тебе понадобится помощь, если ты попадёшь в беду, ты всегда можешь прийти ко мне. И я приму тебя не как нищую, не как чужую, а как свою сестру. Ту девчонку, которую я так любила. Виолетта посмотрела на неё долгим, недоверчивым взглядом, потом встала, поправила платье и сказала: — Мне пора. — Подумай о том, что я сказала, — ответила Амали, тоже вставая. — Дверь для тебя в мой дом всегда открыта. Виолетта кивнула и вышла, не оглядываясь. Амали смотрела ей вслед, и на душе у неё было тоскливо, но не так, как в тот раз, когда она уходила из дома сестры, чувствуя себя преданной и оскорблённой. Теперь она понимала, что Виолетта такая же жертва их отца, как и она сама, и что её жестокость — это только броня, которую она надела, чтобы не сойти с ума от боли. — Прощай, сестра, — прошептала Амали понимая, что Виолетта никогда не вернется. Через несколько дней после отъезда Виолетты, когда свадебный пыл уже угас и замок погрузился в обычную, размеренную жизнь, у ворот остановился экипаж, из которого вышли барон Раймон де Монклар и его молодая жена. Отец Амали сильно изменился за последние годы. Он постарел, лицо его покрылось глубокими морщинами, а волосы, ещё недавно чёрные с проседью, стали почти белыми. Но одет он был богато и держался с самоуверенностью человека, который привык, что его принимают с почётом. Молодая жена, которую звали Мари, была дамой лет двадцати пяти. Она не была красавицей, но лицо её было бы приятно, если бы не улыбка, которая, казалось, была наклеена на её губы и не выражала никаких искренних чувств. — Дочь моя, — сказал барон, когда Амали вышла к ним, и в его голосе прозвучала та напускная радость, которую она так хорошо знала с детства. — Я так счастлив видеть тебя! Я так счастлив, что ты наконец-то нашла своё счастье! То самое, что я всегда прочил тебе! — Отец, — ответила Амали, кланяясь ровно настолько, насколько требовали приличия. — Граф примет вас в малой гостиной. Проходите. — Как ты холодна со мной, — сказал барон, делая вид, что огорчён. — Я же твой отец. Я люблю тебя. — Вы любили меня, когда я была ребёнком, — сказала Амали. — А когда я пришла к вам в рубище, умирающая от голода и горя, вы выгнали меня и сказали, что я проклята. Я помню это, отец. Я помню каждое слово. — Я был не в себе, — сказал барон, отводя глаза. — У меня новая жена, новые заботы, новые долги. Я не мог позволить себе такую обузу, как ты. — Теперь я не обуза, — сказала Амали язвительно. — Теперь я снова любимая дочь? — Не говори так, — сказал барон, и в его голосе послышалась обида. — Я твой отец. Я дал тебе жизнь. — Только ту жизнь, которая красиво и ярко выглядит, — ответила Амали, - вы готовы любить дочь-графиню. Но почему же вы не любили дочь-нищенку? — Что ты хочешь от меня? — спросил барон, и в его голосе прозвучала усталость. — Ничего, — сказала Амали. — Я ничего от вас не хочу. Я просто хочу, чтобы вы ушли. Граф, который стоял в дверях и слушал этот разговор, подошёл к Амали и взял её за руку. — Гости уже уходят, — сказал он слуге, — Проводите барона и его супругу до экипажа. — Но мы только приехали, — сказала мадам Мари, и её наклеенная улыбка наконец-то сползла с лица, уступив место растерянности. — Мы надеялись остаться хотя бы на несколько дней. — К сожалению, в замке нет свободных комнат, — сказал граф, и это была ложь. И Мари поняла, что это ложь, и отец тоже понял это, — Все гостевые покои заняты. Желаю вам счастливого пути. Барон посмотрел на дочь, на графа Лорена, на слуг, которые уже стояли у дверей, готовые проводить непрошеных гостей, и понял, что спорить бесполезно. — Ты пожалеешь, — сказал он, проходя мимо Амали. — Ты пожалеешь, что отвергла отца. — Я уже пожалела, — ответила она, смотря ему в след. — пожалела, что не сделала этого раньше. Барон вышел, его жена последовала за ним, и экипаж, который так и не распрягли, покатил по дороге, увозя их прочь. Амали смотрела из окна, как он удаляется, и на душе у неё было легко, как будто с её плеч свалилась многолетняя тяжесть, которую она носила, сама не замечая этого. — Ты не хочешь их видеть? — спросил граф, обнимая её. — Нет, — ответила она. — Я не хочу видеть никого из них. Только Изабель. — Может быть, тебе стоит её найти, — сказал он. — Я могу помочь. У меня есть люди в Брюсселе, в Генте, в Антверпене. Если она жива, мы её найдём. Амали думала, глядя на дорогу, где уже скрылся экипаж отца. — Нет, — сказала она наконец. — Не надо. Я боюсь. — Чего ты боишься? — Боюсь, что она тоже откажется от меня, — сказала Амали, и в её голосе прозвучала такая боль, что граф прижал её к себе крепче. — Боюсь, что она примет меня только потому, что я графиня, и будет лицемерить, как отец, как Луи, как Виолетта. Я хочу, чтобы она любила меня просто так. За то, что я её сестра. А не за титул. — Твоя сестра Изабель, — сказал граф, — та, о которой ты рассказывала мне, наверное, совсем другая. Не такая, как Виолетта. Может быть, она сохранила своё сердце чистым. — Может быть, — ответила Амали. — Но я не хочу рисковать. Пусть лучше она останется в моей памяти той девушкой, которая любила меня и которую я любила. А неизвестность пусть остаётся неизвестностью. — Как скажешь, — сказал граф, целуя её в макушку. — Ты сама должна принять это решение. Они стояли у окна, обнявшись, и смотрели, как солнце закатывается за холмы, отражаясь в реке и окрашивая окрестности в золотистые тона. — Знаешь, — сказал граф, — я люблю тебя за то, что ты не сдалась, когда весь мир был против тебя. За то, что ты умеешь любить — по-настоящему, до конца, не требуя ничего взамен. Ты прошла столько испытаний, но любовь осталась в твоём сердце. За то, что ты сделала меня счастливым, хотя я не верил, что это возможно. — А я люблю тебя, — ответила она, — за то, что ты не прошёл мимо. За то, что ты нашёл меня на дороге, когда я умирала, и не побрезговал поднять меня из пыли. За то, что ты похитил меня, как рыцарь из старых легенд, хотя я уже не верила в легенды. Ты не позволил мне метаться между любовью и долгом, ты сам выбрал за меня любовь. Моя жизнь принадлежит тебе потому, что я умерла бы без тебя. Ты дал мне жизнь и дал мне мой дом. Наш дом. — Теперь у тебя есть всё, — сказал он, улыбаясь. — Теперь у меня есть ты, — ответила она, — а большего мне и не надо. За окном догорал закат, и где-то вдали пел соловей, и в этом пении было столько надежды и печали, что казалось, будто сама природа слагает гимн их любви. Эпилог Париж встретил Амали холодным осенним ветром, который дул с Сены, и серым небом, похожим на свинцовую крышку, нависшую над башнями соборов и островерхими крышами богатых особняков. Город понравился Амали: здесь, среди шума и суеты, легко было затеряться, стать незаметной, превратиться в ту нищенку, какой она была много лет назад, когда стучалась в ворота замка отца, когда просила милостыню у храма. Рубище, в которое она облачилась перед тем, как войти в город, было похожим на платье, что она носила в самые чёрные дни своей жизни. Серое, штопаное, с подолом, изорванным о камни дорог. Служанка, помогавшая Амали готовиться к этому испытанию, плакала, когда видела свою госпожу в таком виде, но графиня де ла Рош была непреклонна: она должна была узнать правду — примет ли её сестра Изабель без титулов, без богатства, без блеска, или отвернётся, как отвернулись остальные. Улица, где жила Изабель, находилась в богатом квартале, недалеко от собора Парижской Богоматери, где селились купцы, разбогатевшие на торговле с Фландрией и Италией. Дом был большим, из тёсаного камня, с высокими окнами, за которыми угадывались тяжёлые занавески из дорогой ткани. Амали постучала в дверь тяжёлым чугунным кольцом, и когда слуга открыл ей, она опустила голову и сказала тихим, смиренным голосом: — Я к госпоже Изабели. Передайте, что к ней пришла сестра. Слуга окинул её взглядом, увидел грязное рубище, ноги в стоптанных башмаках, и попытался захлопнуть дверь. — Убирайся, нищенка, — сказал он грубо. — У госпожи нет такой сестры. Госпожа из хорошей семьи. — Я не уйду, пока не увижу её, — сказала Амали, упираясь рукой в дверь. — Скажи ей, что Амали пришла за книгой. Она поймёт. Слуга колебался, но что-то в голосе этой нищенки, какая-то твёрдость, какой не бывает у тех, кто привык просить милостыню, заставило его пойти доложить о её прибытии. Амали ждала на холодной улице, кутаясь в рваный плащ, и сердце её колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышат прохожие. Что, если Изабель не узнает её? Что, если узнает, но отвернётся? Что, если она стала такой же холодной, расчётливой, как Виолетта, или боится бедных родственников больше, чем чумы? Амали молилась не словами, а всем своим существом, а ветер, дувший с Сены, казалось, уносил её молитвы к небу, туда, где, может быть, был кто-то, кто её слышал. Дверь открылась снова, и на пороге стояла Изабель, которую Амали не видела больше пяти лет. Она почти не изменилась: те же чёрные, как вороново крыло, волосы, уложенные в замысловатую причёску, такие же тёмные глаза, горящие тем же внутренним огнём, что и в те дни, когда она тайком бегала на свидания к своему рыцарю в рощу. На ней было платье из голубой шерсти, расшитое розовыми цветами. В одной руке она держала кошелёк с монетами, видимо, для подаяния, а в другой маленький крестик, который при виде Амали нервно сжала в кулаке. — Кто вы? — спросила Изабель, вглядываясь в лицо нищенки, стоявшей на пороге. — Зачем вы пришли? — Я пришла за книгой, Изабель, — сказала Амали, поднимая голову и глядя сестре прямо в глаза. — За той книгой, которую я подарила тебе, когда ты уезжала из Монклара. Про Элейну и Ланселота. Помнишь? Изабель замерла, и кошелёк выпал из её рук, монеты со звонком покатились по каменным плитам. Лицо её, ещё минуту назад надменное и холодное, вдруг стало растерянным, детским, беззащитным — она узнала этот голос, эти зелёные глаза, эту улыбку, которую не могла забыть, сколько бы лет ни прошло. — Амали? — прошептала она, не веря своим глазам. — Амали, это ты? — Я, — ответила Амали, и слёзы, которые она сдерживала, потекли по её щекам, оставляя влажные дорожки на покрытой пылью коже. Изабель бросилась к ней, обняла, прижала к груди так крепко, как будто боялась, что если отпустит, то сестра исчезнет, растворится в воздухе. Она плакала и смеялась одновременно, целовала Амали в щёки, в лоб. — Сестра моя, сестра! — повторяла она. — Ты жива! Я так боялась, что ты погибла, что никогда тебя не увижу, что умру, не попрощавшись. — Я тоже боялась, — ответила Амали, уткнувшись лицом в плечо сестры и чувствуя запах дорогих духов, которые она помнила ещё с детства. Изабель всегда любила душистую воду, даже когда в замке не было денег на хлеб. Они стояли так долго, пока слуги, сбежавшиеся на шум, не застыли в изумлении, глядя на свою госпожу, которая обнимала нищенку и плакала, как простолюдинка. Наконец Изабель опомнилась, взяла сестру за руку и ввела её в дом, не обращая внимания на то, что башмаки Амали оставляют грязные следы на мраморных плитах. — Есть, пить, мыться, — говорила она, ведя сестру по лестнице наверх. — И рассказывать, рассказывать, рассказывать. Что случилось? Где ты была? Почему ты в таком виде? Жив ли отец? Что с Виолеттой и Луи? Я ничего не знаю, никто мне не писал, я думала, вы все забыли меня. Я написала три письма отцу, но не получила ответа... Три письма, которые отец забыл отдать Амали... Забыл сообщить, что с Изабель все хорошо... — Мы не забыли тебя, — сказала Амали, едва поспевая за сестрой. — Но многое изменилось. Очень многое. Изабель отвела её в свои покои, велела служанкам нагреть воды для купания и принести еды. Она сама выбрала платье для сестры темно-синее, отделанное беличьим мехом, и когда Амали, вышла к ней в этом платье, она всплеснула руками и сказала: — Теперь я узнаю тебя. Ту Амали, которая читала мне стихи у камина и мечтала о рыцаре в белых одеждах. — А я узнаю тебя, — ответила Амали, глядя на сестру счастливыми, всё ещё влажными от слёз глазами. — Ту Изабель, которая вышивала цветы на старом льне и ждала своего Готье в роще. — Готье, — повторила Изабель, и имя это прозвучало в её устах как воспоминание о чём-то далёком и почти забытом. — Он женился на богатой женщине, знаешь? Я слышала об этом. У него нет детей, и он несчастлив. А у меня двое сыновей и муж, который боготворит меня. — Расскажи мне все, — попросила Амали, когда они сели за стол, уставленный яствами. Изабель налила ей вина, положила на тарелку мяса и сыра, а сама рассказывала, что её муж, купец Этьен Кермон, оказался не только богатым, но и добрым человеком, как они ездили по городам, торгуя тканями, как она научилась разбираться в тканях не хуже любого купца, как родила ему двух сыновей, Жана и Пьера, и как он, когда умерли старые партнёры, стал одним из самых уважаемых людей в своей гильдии. — Он не дворянин, — сказала Изабель, и в голосе её не было ни капли сожаления. — Но он дал мне больше, чем любой дворянин. Он дал мне свободу. Уважение. Любовь. Я могу ходить в любом платье, которое захочу, говорить то, что думаю, и делать то, что считаю нужным. Он ни разу не ударил меня, ни разу не оскорбил. Он советуется со мной, как с равной. — Ты счастлива, — сказала Амали, и это было не вопросом, а утверждением. — Безумно, — ответила Изабель. — А ты? Амали рассказала ей всё — о бегстве с Этьеном и о Святой земле. И о графе Лорене, который нашёл её, поднял из пыли и женился на ней, вопреки всем обычаям и предрассудкам. И все это звучало как одна из тех историй, что Амали сочиняла в юности, и записывала на старой бумаге, которую дал ей отец. — Он похитил меня, граф Лорен, — сказала Амали, и в её голосе прозвучала улыбка. — Как рыцарь из старых легенд. Просто подхватил на коня и увёз, не спросив разрешения. — И ты не сопротивлялась? — спросила Изабель с лукавой усмешкой. — Сопротивлялась, — призналась Амали. — Немного. Но он был сильнее. Они смеялись, как в детстве и не могли наговориться и налюбоваться друг на друга. - Ты пришла в рубище ко мне потому, что думала, что я отвернусь от тебя, подобно отцу? - Изабель нахмурилась, - я очень опечалена этим, Амали. — Я боялась, — призналась Амали. — Я боялась, что ты изменилась. Что деньги и богатство сделали тебя другой. Что ты станешь такой же, как Виолетта, жёсткой и надменной. — Никогда, — сказала Изабель, сжимая её руку. — Я все ещё храню твою книгу, Амали, и эта книга была со мной во всех моих путешествиях, и я читала её по ночам, когда тосковала по дому. Ты — моя сестра, Амали. Навсегда. Никто и ничто не изменит этого. Амали молчала. Она смотрела на Изабель, и улыбалась. - Я назвала дочь Изабель, - сказала она, - и я хочу, чтобы ты об этом знала. Позже, когда стемнело, пришёл купец, муж Изабель, и явился граф Лорен с дарами для Изабель и её мужа. Амали сидела в гостиной своей сестры, и была счастлива, как не была никогда в своей жизни. Изабель не предала ее. И это было настолько важно, что хотелось плакать. - Сегодня самый счастливый день в моей жизни, не считая свадьбы с тобой, - Амали прижалась а Лорену, когда они оказались в отведенной им спальне, - Изабель любит меня, и любила бы в рубище, любила бы любой. - Как и я, - он прижал её к себе, заглядывая в глаза, - ведь человек не меняется, что бы на нем не было надето. Хоть бедное платье, хоть богатое. Ты всегда была прекрасна для меня, и будешь прекрасна, что бы ни случилось в будущем. Амали положила голову ему на плечо. Её приключения закончились. Она знала, что Лорен не предаст ее, и что Изабель будет любить ее всегда. В горе и в радости. И этого было достаточно для настоящего счастья. Конец