Читаем Темное искушение онлайн бесплатно

Cry Like Me — Frances

Creep — Radiohead

Slow Dance — AJ Mitchell

Trampoline — SHAED

Liar — Camila Cabello

Cold Little Heart — Michael Kiwanuka

I See Red — Everybody Loves an Outlaw

Señorita — Shawn Mendes and Camila Cabello

Girl — Maren Morris

Someone You Loved — Lewis Capaldi

La La Land — Bryce Vine

Dance Monkey — Tones and I

Прерывисто дыша от бега, я коснулась пятками травы и босиком двинулась по нашей ухоженной лужайке, не останавливаясь, пока не добралась до каменистой насыпи и не почувствовала, как прохладные волны плещутся о мои пальцы и подол вечернего платья. Я задыхалась, когда пот блестел на моей коже под тяжелой Луной. Легкий бриз спутывал мои длинные волосы, пальмы соприкасались о кружевные рукава, но рай сковал меня так же крепко, как пояс Dior вокруг талии.

Пробежки в восемь километров недостаточно, чтобы избавиться от жгучего чувства, которое росло внутри — хотя, как всегда, океан сдерживал меня.

У меня чесались руки сорвать жемчуг с шеи, разорвать платье в клочья, как это делали сводные сестры Золушки, но это разрушило бы фасад, который я поддерживала так долго, что не была уверена, что скрывалось под ним. Поэтому вместо этого я вонзила ногти с французским маникюром в ладони.

Должно было быть нечто большее, чем этот мир за воротами причала, но желание большего, чем жизнь в роскоши, раздуло во мне комок вины. Глядя на залив Бискейн[1]} широкую сверкающую тропу, ведущую к бескрайнему океану, я чувствовала себя такой же дрейфующей и неподвижной, как буй, качающийся на волнах. Единственная разница заключалась в том, что я плыла в мирском океане ожиданий.

Я закрыла глаза и мысленно повторила:

— Je vais bien. Tu vas bien. Nous allons bien.[2]

Мне позволили побыть одной лишь несколько секунд, прежде чем знакомое присутствие Ивана погладило меня по спине. Он встал рядом, его пиджак коснулся моей обнаженной руки.

— Ты не можешь вот так убегать, Мила.

Русский акцент и напряжение сделали его голос грубее.

Немного юмора возникло при виде Ивана, гоняющегося за мной по улицам Майами в костюме и угрюмом настроении, но веселье исчезло со следующей волной, которая накатила на скалы.

— Если ты будешь продолжать преследовать меня, как охотник, у меня в конце концов вспыхнут чувства, — сухо ответила я.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Ты же знаешь, что это моя работа.

Иван прилетел домой с моим папой после одной из его деловых поездок в Москву много лет назад. В то время мне было всего тринадцать, а он был на восемь лет старше меня, и я думала, что он самый красивый парень, которого я когда-либо видела. Я влюбилась в его акцент и очаровательно ограниченное знание Английского, и не могла бы смутить себя больше, следуя за ним по нашему просторному Испанскому колониальному дому.

А теперь он следовал за мной.

Одна рука покоилась в кармане брюк, а в другой он держал маленькую красную бархатную коробочку.

— От твоего отца.

Я долго смотрела на коробочку, прежде чем забрать ее у него и открыть. Голубые серьги в форме сердца. Папа всегда говорил, что я ношу свое сердце на рукаве. Камни были ненастоящими. Он знал, что я никогда не ношу ничего настоящего, не после просмотра «Кровавого алмаза»,[3]} будучи подростком.

Это не первый раз, когда он дарил подарок после того, как забывал о чем-то важном для меня. Разница состояла в том, что на этот раз я больше не могла отогнать это чувство, это зарождающееся подозрение.

— Надеюсь, ты ничего не вывихнул, — сказала я.

Иван бросил на меня вопросительный взгляд.

— Тяжелая работка копаться в отцовском запасном ящике с подарками.

Вздохнув, он провел рукой по своим светлым волосам.

— Ему не все равно, Мила.

— В последнее время он очень интересно это показывает.

— Он очень занят, — заметил Иван. — Ты знаешь об этом.

Я издала неопределенный звук. Мой папа, должно быть, занят больше, чем президент, чтобы объяснить, почему не показывался последние три месяца. Он пропустил два последних праздника, а теперь еще и мой двадцатый день рождения.

Каждый год мы отмечали мой день рождения за одним столом в одном и том же пятизвездочном ресторане. Папа обычно заказывал бифштекс. Я улыбалась Энрике, владельцу и шеф-повару, который принимал наши заказы лично с тех пор, как была ребенком, и меняла блюда отца на что-то полезное для сердца. Папа должен следить за уровнем холестерина в крови. Я переживала, он бы спорил. Но в конце концов он сдался.

Сегодня я просидела два часа с Иваном и моим безупречным отражением в фарфоровой тарелке. То есть до тех пор, пока юбилейная вечеринка за соседним столиком не взорвалась, разбив мою решимость золотым конфетти.

Иван болтал с официанткой в баре, когда я сбежала из ресторана и пробежала восемь километров до дома.

— Он никогда не уезжал на такой долгий срок, Иван… — мой голос дрогнул, прежде чем я сказала: — Что-то не так.

Как обычно, с его губ начали слетать все те же двусмысленные слова — очень занят, важная деловая сделка, бла-бла-бла. Я погрузилась в себя, смотря на одинокую чайку, парящую над водой. Я завидовала ее крыльям, смелости выпрыгнуть из гнезда, еще не зная, что она может летать. И вот я здесь, за золотыми воротами, заточенная поясом Dior и жаждой папиного одобрения.

Я не осознавала, что повернулась, чтобы уйти, пока Иван не схватил меня за руку.

— Куда ты собралась?

«Домой», — вертелось у меня на губах, но что-то совсем другое, что-то, что шокировало даже меня, вырвалось наружу.

— В Москву.

Неужели хладнокровный и собранный Иван Волков действительно побледнел при этом единственном слове, или это все мое воображение? Он отпустил мою руку, его спокойная сила заморозила меня к мокрому камню.

— В Москву, — медленно повторил он, будто не расслышал.

Я приподняла бровь.

— В столицу России? В место, где я родилась? То…

— Zamolchi[4]. Зачем тебе лететь в Москву?

— Папа сейчас практически живет там. Ты же знаешь, что он не следит за своим холестерином. Что, если он болен и не хочет, чтобы я узнала?

— Уверяю тебя, он не болен.

Увидев искренность в его глазах, я поверила. Это знание сняло небольшой груз с моих плеч, но также добавило еще один.

— Что, если у него какие-то неприятности?

Я была знакома со многими папиными деловыми партнерами, и не было ни одного, с кем мне было бы комфортно остаться наедине.

— Как только ты окажешься в Москве, что ты сможешь сделать, если у него неприятности?

— Обращусь в полицию.

Иван не выглядел убежденным. На самом деле, после нескольких секунд пристального взгляда на меня, он бросил незаинтересованный взгляд на залив и выдохнул. В нем прозвучала напряженная нотка, будто мысль о том, что я обращусь в русскую полицию, одновременно позабавила и встревожила его.

Его глаза вернулись к моим, казалось, не обращая внимания на прилив, который намочил его итальянские мокасины.

— Ты не знаешь, как там все устроено.

Мои пальцы крепче сжали коробочку с украшениями. Это было правдой только потому, что мне не позволяли больше сантиметра свободы, но я держала ответ внутри.

— Если ты не будешь осторожен, Иван, то наверняка лопнешь от всей своей уверенности во мне.

Его сухое выражение лица показывало, что он вовсе не был близок к тому, чтобы лопнуть.

— Сейчас январь.

— И?

— Когда мы были в Аспене в прошлом году, ты жаловалась на холод. Было минус сорок.

— Только эскимос может подумать, что сорок градусов это не холодно, — убежденно возразила я. — Как бы то ни было, я не настолько деликатна. Я могу справиться с небольшой простудой.

Это было самое худшее время в мире для того, чтобы сильный ветер поднялся и направил холодный фронт с Атлантики. Я боролась с дрожью — хотя, конечно, Иван это заметил.

Он снял пиджак, накинул его мне на плечи и заправил прядь светлых волос за ухо.

— На сегодняшний день тебе двадцать. Ты больше не нуждаешься, чтобы твой отец держал тебя за руку.

Его замечание задело меня, но я не думала, что прошу многого. Я просто не хотела сидеть перед елкой только с ним и нашим поваром Борей, которым за это платили. Не хотела чувствовать себя балериной в музыкальной шкатулке на моем комоде, кружащей в изнурительном и вечном пируэте только для того, чтобы угодить кому-то, кто бросил меня.

Отчасти дело было даже не в этом.

— Как насчет твоего завтрашнего свидания?

— Я не хочу идти, — сказала я, переводя взгляд с него на залив.

— Почему не хочешь?

Я поискала разумный ответ, но промолчала. Иван подумает, что я сошла с ума, если скажу ему правду.

— Твоему отцу нравится Картер.

— Возможно, тогда ему стоит с ним встречаться?

— Мила, — упрекнул он меня.

В течение многих лет папа намекал, что был бы счастлив, если бы Картер стал его зятем. Я была уверена, что это только потому, что его отец был деловым другом и известным адвокатом из аристократов. Как всегда, я уступила папиным настояниям, и вот уже полгода мы с Картером традиционно ухаживали друг за другом.

— Он задаст этот вопрос завтра, не так ли? — спросила я бесстрастно.

Это было бы нелепо спрашивать, учитывая, что мы даже не были моногамны. Все, что нужно было сделать, это включить TMZ, чтобы узнать, с кем спал двадцатипятилетний плейбой Картер Кингстон. Но он поведет меня в «Гранде», в ресторан, известный своими предложениями руки и сердца. Я могла только предполагать, что его отец подтолкнул его к этой архаичной идее, так же как и мой.

Иван ничего не ответил, но его глаза сказали мне все, что нужно было знать.

Я кивнула, хотя в глубине души мысль о том, чтобы сказать «Да», зная, что я заставлю это слово слететь с моих губ, поймала меня в ловушку в стеклянной коробке, медленно истощающей кислород, и я билась о стены, задыхаясь, кашляя, умоляя о воздухе.

Я подавила это чувство.

— Картер все еще будет здесь, когда я вернусь.

Иван некоторое время молчал, прежде чем кинуть свою лучшую карту.

— Ты же знаешь, что твой отец этого не одобрит.

Я пожевала губу. В прошлом, когда я просилась у папы присоединиться в одну из его деловых поездок, он отказал. Но даже будучи ребенком, я заметила что-то в его глазах, искру, которая не могла сказать «Нет» громче, чем если бы он выкрикнул это слово. Мне никогда, никогда не разрешалось ступить в Россию, это было ясно.

— Я знаю, но сейчас его здесь нет, не так ли?

— Ты никуда не полетишь.

Я уставилась на него.

Иван иногда жаловался, но никогда не говорил мне, что я могу или не могу делать. Он всегда говорил: «Да, Мила. Конечно, Мила. Как пожелаешь, Мила». Ребячество. Это был одурманенный, владеющий мечом Уэстли в моих снах. Я хочу сказать, что он никогда не говорил: «Нет, Мила». Бьюсь об заклад, если бы я захотела ограбить банк, он был бы моим секундантом, без лишних вопросов. Естественно, он потом проболтается обо мне отцу, но все равно наденет на меня лыжную маску.

Подозрение, которое я так старательно подавляла, лопнуло, как воздушный шар, схватило мое сердце и скрутило. Что скрывал мой папа в России?

Еще одну семью?

Единственная возможная причина, по которой он мог скрывать от меня что-то подобное, заключалась в том, что он не хотел, чтобы я присутствовала в их жизни. И, в конце концов, в его тоже.

Je ne pleurerai pas. Tu ne pleureras pas. Nous ne pleurerons pas.[5]

Спряжения меня подвели, и единственная досадная слеза скатилась по щеке. Иван наклонил мой подбородок к своему и вытер его, мягкое прикосновение его большого пальца окутало меня теплом и удовлетворением. Что-то еще заполнило пространство между нами. Влечение. Немного электричества. В некоторые дни, когда я чувствовала себя особенно подавленной, это искрилось сильнее, чем обычно.

Никто из нас никогда не действовал в соответствии с этим.

Моим оправданием была гадалка, к которой я сходила, когда мне было четырнадцать. В том самом готическом возрасте я спросила ее, какова моя цель в жизни. Она нахмурилась, сидя за своим хрустальным шаром, а потом произнесла, что я найду мужчину, предназначенного мне, и что от него у меня перехватит дыхание. Это был общий ответ, который она, вероятно, говорила всем, но это прилипло ко мне, как клей.

Мое дыхание было нормальным рядом с Иваном.

И с Картером тоже, несмотря на то, что я экспериментировала с ним из чистой скуки. Не говоря уже о том, что он невероятно убедителен.

Мое время истекало, как последние песчинки в песочных часах. И все же я ждала. Большего. Из-за какой-то глупой идеи, которую вбила мне в голову мадам Ричи.

Это было моим оправданием.

Теперь мне было любопытно узнать Ивана.

Я наклонилась к большому пальцу, бегущему по моей щеке, и мягко моргнула, глядя ему в глаза.

— Почему ты никогда не целовал меня?

— Потому что я хочу дольше пожить, — невозмутимо ответил он.

Уголок моих губ приподнялись. Я никогда раньше не слышала, чтобы папа повышал голос, и уж точно не на Ивана, который был ему практически сыном.

— Но на самом деле?

Он бросил на меня тяжелый взгляд и опустил руку.

— Больше никаких разговоров о Москве, ладно?

Вздохнув, я кивнула.

Я смотрела, как он идет по лужайке к дому, покачивание и простор океана поселились в моих костях с чувством тоски и уединения от остального мира.

Мой телефон завибрировал в кармане платья, и я хотела проигнорировать его, но все равно потянулась к нему.

Папа: «С днем рождения, ангел. Прости, что пропустил этот день. Как обычно, работа. Мы отпразднуем, когда я вернусь домой».

Пришло еще одно сообщение.

Папа: «Повеселись завтра. Картер тебе подходит».

Я положила телефон обратно в карман и заменила серьги синтетическими голубыми бриллиантами. Я представляла себе, как они сверкают, словно сердце океана, когда море тянет меня вниз, навечно удерживая в судорожных вздохах, жемчужных ожерельях и одиноких звуках океана.

Это меня и убедило.

Завтра я буду в России.

Я перебила кучу одежды, наполовину богемную, наполовину утонченную светскую львицу. В первом случае, я чувствовала себя обязанной купить это, но никогда не носила. Папа, казалось, спокойно осуждал все желтое и нонконформистское, и я серьезно относилась к знакам мира.

До сих пор, по-видимому, пока я не упаковала цвета ярче Солнца в сумку для черлидерш.