Читаем Тайны Парижа онлайн бесплатно

Автор: Million tales

Позже я много раз возвращалась к той ночи, но и так и не поняла, в какой момент всё пошло не так. Катастрофа, кажется, началась раньше, чем самолёт потерял управление, задолго до того, как погас свет, и кто-то закричал. Знак был раньше. Я просто не разглядела его, и есть в этом какая-то глупая ирония: видеть будущее и не умеешь его читать.

Я сидела у иллюминатора, голова на его плече, за стеклом глухая темнота, без единого огонька, без горизонта. Большинство пассажиров спали, укрытые пледами, в этом тёплом золотистом полумраке, который делает всех немного моложе и тише. Моё отражение почти не проступало на стекле. Я думала о том, что через несколько часов будем дома, и от этой мысли становилось спокойно, разливалось тепло где-то под рёбрами.

Дом — это Амели, конечно же. Её неугасаемая энергия, смешные рисунки на каждой свободной поверхности, плюшевый заяц, из которого она якобы давно выросла, но всё равно таскает с собой.

— О чём задумалась?

Низкий голос вернул меня обратно, и от него внутри потеплело так, будто мы женаты не невообразимое количество лет, а познакомились только вчера. Серьёзно, сколько можно реагировать на собственного мужа как влюблённая дурочка лет двадцати? Оказывается — можно. Бесконечно.

— О том, что кое-кто наверняка не спит.

— Если про Амели, слово «наверняка» можно убрать.

— Думаешь?

— Знаю.

Я радостно рассмеялась. За эти годы у нас накопилось много таких разговоров, ничего особенного, просто способ дышать одним воздухом. Мне нравилось смотреть, как свет лежит на его лице, как смягчаются обычно резкие черты, как в уголках глаз появляются морщинки от настоящей улыбки, не вежливой, а именно настоящей. Даже сейчас, спустя столько лет, один его взгляд переворачивал что-то внутри, и приходилось напоминать себе: мы в самолёте, не время.

Перемену я почувствовала кожей раньше, чем поняла разумом. Незначительную, такую, что посторонний бы её пропустил. Он не вздрогнул, не напрягся, просто что-то в нём переключилось внутри, без единого внешнего движения, и именно от этой неподвижности сердце дало сбой.

Я посмотрела туда же, куда он. Ничего особенного: пассажиры дремали, стюардесса шла по проходу, кто-то листал журнал. Самолёт качнуло, несколько голов поднялось, кто-то вздохнул, и всё снова стало сонным и привычным.

Я тоже не обратила внимания. Турбулентность давно меня не пугала, на фоне всего остального в моей жизни она вообще не входила в десятку самых стращ.

И всё равно что-то не отпускало. Пока не тревога, слишком смутное предчувствие, но достаточно настойчивое, чтобы я снова на него посмотрела, и заметила, что моё собственное дыхание участилось без причины, будто тело знало раньше головы.

— Всё нормально?

Он не ответил сразу. Несколько секунд смотрел на меня, что-то взвешивая, потом кивнул:

— Конечно.

Обычно мне этого было достаточно. В тот раз — нет, и я не могла объяснить почему. Может, дело в том, как пристально он смотрел этим своим взглядом, от которого у меня даже спустя годы подгибаются колени, что, между прочим, нечестно по отношению к остальным женщинам планеты. Может, в том, как крепко сжались его пальцы на моей ладони, что я почувствовала собственный пульс под его руками. А может, я просто впервые поняла: он знает что-то, чего не знаю я, и молчание стоит ему сил.

Качнуло снова, теперь сильнее.

Напряжение нарастало. По салону расползалось что-то ещё, не страх, но уже близкое к нему, то, что забирается под кожу медленно и неотвратимо. Я смотрела в иллюминатор, но там была только всё та же сплошная ночь, и вдруг отчаянно захотелось увидеть хоть что-нибудь внизу, огни, землю, любое доказательство, что обычный мир всё ещё существует, и я вернусь к нему.

Потом был резкий удар, крен, посыпались панели сверху, чей-то крик, и свет погас. Аварийные лампы залили всё красноватым полумраком, испуганные люди вскакивали с мест, и паника не прокатилась, она взорвалась, мгновенно, намного быстрее, чем разум успел осмыслить происходящее.

Я вцепилась в подлокотники настолько крепко, что побелели костяшки, и повернулась к нему.

Кровь.

Тонкая тёмная полоса на губах, стекающая по подбородку — настолько неуместная деталь среди всего этого хаоса, что я несколько секунд просто смотрела, не в силах соединить её с мужчиной, которого знала лучше себя самой.

Испуганно потянулась к его лицу. Но он перехватил руку раньше, чем я коснулась его и сжал спокойно, уверенно, будто всё происходящее вокруг для него вообще ничего не значило, словно мир мог рушиться сколько угодно, пока его рука держит мою.

Он просто на меня смотрел.

Из этого сна я почти ничего потом не вспомнила, ни криков, ни сигналов, ни лиц. Остался только этот взгляд. Внимательный, сосредоточенный, как у существа, которое запоминает что-то напоследок.

Самолёт раненой птицей рухнул вниз, и всё закончилось ослепительной белой вспышкой.

Последней мыслью была Амели.

Я села в кровати рывком, сердце колотилось, будто я и правда падала секунду назад.

Тишина квартиры медленно перекрывала гул двигателей, ещё звучавший на краю слуха. За окном неторопливо просыпался Париж: проехала машина, хлопнула где-то дверь. Я сидела в темноте и пыталась унять пульс, который никак не хотел успокаиваться.

Снова тот же сон. До последней детали: до взгляда, до капли крови, до имени, которое всегда всплывает перед пробуждением.

Амели.

И ужаснее всего было не само содержание кошмара. Страшнее было то, что такие сны часто оказывались правдой, и, как назло, я узнавала об этом всегда слишком поздно, чтобы хоть что-то изменить

Утро после таких снов не приносило облегчения. Пробуждение только сглаживало острые края, но ощущение оставалось тяжестью под рёбрами, необъяснимым напряжением, настороженностью на каждом вдохе, и даже спустя несколько часов мне всё ещё чудился рёв двигателей, мерцание аварийных огней, темнота за иллюминатором.

Я стояла у окна с чашкой кофе и смотрела, как Монмартр просыпается под бледным июньским солнцем. С высоты холма Париж всегда казался немного нереальным, серебристые крыши уходили к горизонту, над старинными фасадами кружили чайки с Сены, а вдалеке поблёскивал силуэт Эйфелевой башни. Солнце поднималось медленно, вытягивая цвет из камня: серые стены наполнялись золотом, медные крыши вспыхивали бликами, тени таяли на глазах. Этот короткий утренний час знает любой художник.

Наверное, именно за него я и любила город больше всего, он никогда ничего не требовал, ему было совершенно безразлично, кто ты и какие тайны хранишь. Просто существовал рядом и позволял раствориться в своём ритме. Возможно, поэтому я и осталась.

Сделала ещё глоток, отвернулась от окна. Кофе медленно возвращал тепло в пальцы, всё ещё немного зябкие после бессонной ночи. Почти законченный портрет ждал уже несколько дней, работы там минут на пятнадцать: смягчить тени, расставить акценты, закончить фон. Кто угодно справился бы не откладывая.

Но взгляд снова зацепился за старый альбом, раскрытый там же, где я оставила его ночью. И я прекрасно понимала, что подойду, тело двигалось быстрее разума, который не успевал придумать повод отказаться. Что-то вроде собачки Павлова, только вместо колокольчика — кошмар про мужчину, от одного взгляда на которого всё внутри сжимается совершенно неподобающим образом.

Так и вышло. Поставила чашку на подоконник, пересекла комнату, наклонилась над столом.

Очередной набросок. Мужское лицо: высокие скулы получились почти точно, линия подбородка тоже, тёмные волосы, прямой нос, посадка головы, рука воспроизводила это уже автоматически, будто помнила его лучше, чем я сама.

Не получались только глаза. Они исчезали первыми каждый раз после пробуждения, оставляя лишь воспоминание о взгляде, том самом, от которого даже в нелепых снах перехватывало дыхание, и совсем не от страха, за что мне было особенно стыдно при свете дня.

Провела пальцами по шероховатой бумаге, по неровностям, единственному, что оставалось настоящим во всём этом ритуале. Сколько их уже накопилось? Десятки, наверное, больше, все похожие и одновременно неправильные, будто человек из сна всякий раз ускользал в последний момент, оставляя после себя что-то недосказанное. И, что хуже, часто незаконченное в самом неподобающем смысле.

Раздражение пришло резко, горячей волной к щекам, и я захлопнула альбом.

— Отлично. Теперь ещё и рисую мужчин из собственных кошмаров. Может, начать брать с них гонорар.

Голос прозвучал слишком громко в пустой квартире. Часы на стене продолжали тикать с прежним равнодушием, видимо, моё душевное здоровье их не особенно заботило.

Через час я поднималась по знакомой улице к площади Тертр. Монмартр жил своим обычным утром: из булочных тянуло свежей выпечкой, владельцы кафе расставляли столики, музыкант настраивал аккордеон, художники выносили мольберты и перебрасывались приветствиями. За годы это место стало чем-то большим, чем просто работой, здесь знали друг друга по именам, помнили любимые напитки, могли спорить о живописи до хрипоты и через десять минут пить кофе вместе на ступенях Сакре-Кёр. Всё было простым и понятным, и, наверное, именно поэтому я приходила сюда почти каждый день.

— Ты выглядишь так, словно решила стать зомби.

Шарль уже был на месте, прислонившись к мольберту, карандаш за ухом, рукава закатаны, на лице сияла лучезарная улыбка человека, который найдёт повод для хорошего настроения даже в самый пасмурный день.

— Очень смешно.

— Даже не начинал.

Парень с лёгким поклоном протянул мне бумажный стакан.

— Твой латте.

— Я ничего не просила.

— Именно поэтому принёс заранее.

Я покачала головой и взяла кофе, тепло почти сразу разлилось по ладоням, и только тогда я заметила, насколько они были холодными.

— Когда-нибудь это начнёт меня пугать.

— Моё благородство?

— Твоя способность предугадывать мои потребности.

— Электра, мы знакомы шесть лет. Это уже не способность, это вопрос выживания.

Я невольно рассмеялась. Шарль выглядел чрезвычайно довольным собой, как обычно. Рядом с ним становилось легче дышать, у него был уникальный дар делать мир чуть проще, чем тот был на самом деле, особенно в дни, когда это было нужнее всего.

Пока я раскладывала карандаши, он рассказывал про наивную туристку из Канады, решившую, что художники Монмартра — это тайное общество.

— И что ты ей ответил?

— Что мы приносим в жертву голубей каждое полнолуние.

— Шарль.

— Она поверила.

— Конечно, поверила.

— Пришлось спасать репутацию французского искусства.

— Каким образом?

— Пожертвовал ей свой номер телефона.

— Какое великодушие.

— Иногда мне кажется, что ты совсем меня не ценишь.

— Иногда?

Он рассмеялся, и смех растворился в утреннем шуме площади среди звона посуды, голосов туристов, первых аккордов седовласого музыканта за углом.

На несколько минут стало спокойно, по-настоящему, и плечи сами опустились, отпуская напряжение, которое я даже не замечала. Кошмар начал отступать, превращаясь в очередное неприятное воспоминание, почти забавное, если смотреть под нужным углом и с достаточной дозой кофеина.

Тогда я и почувствовала чужой взгляд. Сначала едва-едва ощутила лёгкое внимание, которое легко списать на воображение. Но оно не пропало, наоборот, становилось отчётливее, цепляясь за нервы сильнее, чем хотелось бы признавать.

Ощущение чужого взгляда не исчезло вместе с утренней прохладой и не растворилось в суете Монмартра, даже спустя полчаса я несколько раз ловила себя на том, что отвлекаюсь от работы и невольно оглядываю площадь. Каждый раз находилось вполне логичное объяснение: беспечные туристы у картин, влюблённая пара у кафе, седовласый мужчина с картой, безуспешно разбирающийся в лабиринте улочек. Монмартр проживал привычный день, и ничто в нём не выглядело тревожным.

И всё же оно не отпускало, оставаясь где-то на границе восприятия, как лёгкий звон в ушах, который замечаешь только в полной тишине. Я убеждала себя, что всему виной сон — слишком яркий, чтобы окончательно раствориться после пробуждения, плюс беспокойная ночь и кофе на пустой желудок, более чем достаточно, чтобы воображение начало играть нехорошие шутки. В моей голове, видимо, давно поселился целый театр абсурда с постоянной труппой из одного загадочного брюнета.

Любое объяснение устраивало меня больше, чем мысль, что происходящее может оказаться чем-то иным.

— Ты уже третий раз стираешь одну и ту же линию.

Я растерянно посмотрела на рисунок. Шарль был прав — портрет американки, терпеливо сидевшей напротив, был почти закончен, но я продолжала возвращаться к едва заметной тени у подбородка, корректируя то, что не требовало исправления, лишь бы занять руки и не думать о том, почему они слегка подрагивают.

— Перфекционизм ещё никого не убивал.

— Художники говорят это перед каждой катастрофой.

— А ты драматизируешь.

— Я француз. Это часть национальной культуры.

Уголки моих губ дрогнули. Шарль вальяжно опустился на соседний складной стул и поставил рядом бумажный стакан, уже второй за день.

— Я снова не просила.

— Именно поэтому и принёс.

— А тебе никогда не приходило в голову, что однажды я захочу чего-нибудь другого?

— Нет.

— Почему?

— Потому что за шесть лет ты ни разу не изменила своему латте.

Спорить было бессмысленно. И в чём-то даже приятно, когда хотя бы один человек на свете способен предсказать тебя с точностью до миллиметра, особенно на фоне того, что сама я не могла предвидеть ничего, кроме чужих несчастий.

Пока я заканчивала портрет, Шарль рассказывал очередную историю о туристах, и голос его постепенно смешивался с шумом площади, полуденное солнце нагревало брусчатку, из ближайшей булочной тянуло выпечкой, музыкант, наконец, перестал настраивать аккордеон и заиграл старую французскую мелодию, такую знакомую, что я воспринимала её просто как фон.

Тогда мой взгляд и зацепился за мальчика у киоска с шарами. Ничего особенного: лет семи-восьми, белая футболка, синяя кепка, тающее мороженое в одной руке, ярко-красный шар в другой, а рядом женщина, видимо, мать, увлечённо говорившая по телефону. Я скользнула по ним взглядом и уже собиралась вернуться к работе.

И тут это случилось.

Не сон, не воспоминание, не фантазия, я просто увидела то, чего ещё не произошло. Красный шар вырывается из детской руки. Мальчик бросается следом, не глядя на дорогу. Из-за угла машина. Визг тормозов разрывает воздух.

Вспышка — и всё исчезло.

Сердце колотилось так, будто я только что пробежала весь этот путь сама, а не просто увидела его за долю секунды. Музыка продолжала играть, люди разговаривали, голуби расхаживали между столиками, мальчик стоял у киоска, всё так же крепко сжимая нитку шара.

Я опустила карандаш, пальцы вдруг отказались слушаться, будто принадлежали кому-то другому.

— Электра?

— Что?

— Что у тебя случилось?

— Задумалась.

Шарль прищурился. Я слишком хорошо знала этот взгляд, так он смотрел, когда чувствовал, что я недоговариваю. Обычно следовали вопросы. На этот раз он промолчал, и я была ему благодарна, потому что не нашла бы, что ответить, даже если бы он спросил.