Читаем Свободен - 2. онлайн бесплатно

— Так, так, отдел материально-технического обеспечения, — радушно встречает нас Элла Лисовская, поднимаясь из-за стола. Я едва вернуться успела. Едва зашла в кабинет. Да что там, ещё поцелуй моего Рыжебородого Бога на губах не остыл, а она нас уже вызвала. — Проходите, проходите.

Сама отодвигает для нас стулья эта новоявленная коммерческий директор холдинга. И садится не во главе переговорного стола, а напротив меня. Рядом с Рачковой, вежливо покашливающей, но явно, как и все, не знающей, что ожидать от этой приятной брюнетки с влажным взглядом газельих глаз.

А она хорошенькая эта Эллочка. Да что там, красавица! Про таких говорят: домашняя девочка. И не скажешь, что бизнес-леди. И не поверишь, что деловая, хваткая, зубастая. Всё в ней источает уют, кротость, мягкость, приветливость. От тёплого свитерка, надетого вместо строго костюма, до очаровательно женственных черт лица и ласковой улыбки, которой она одаривает каждого, называя по именам.

— Наталья Петровна, — улыбается она словно агент «Орифлейм», зазвавший домохозяек на презентацию. — Наталья Витальевна, Лана Валерьевна. Никого не перепутала?

— Нет, — машем мы головами, отвечая недружным хором.

— Ну и славно. Как вас мало, я даже растерялась, — открывает она перед собой ежедневник и миленько покусывает колпачок ручки, вчитываясь в свои заметки. Такая безобидная. Такая дружелюбная. Что уже хочется блевануть.

Мой будущий и её несостоявшийся муж не сказал о ней ни одного плохого слова. Честь ему, конечно, и хвала за это, но решение его отца объединить «ЭйБиФарм» и «Эллис-Групп» в холдинг, коснулось лично нас обоих, раз теперь придётся каждый день видеть эту Эллу Маратовну, как она только что представилась.

Более того, мне придётся подчиняться ей. Потому что я всего лишь менеджер. А ей — подчиняться Танкову. Потому что парень, который сделал предложение руки и сердца нам обеим, теперь исполнительный директор. И да, субординация в любой компании — это, конечно, святое. Но какое значение имеют все эти бейджики и таблички на дверях кабинетов, когда, глядя друг на друга, мы думаем одно и то же: «Он с ней спал (спит)». Нужное подчеркнуть.

И угадайте, кого она просит задержаться, после того, как поясняет перспективы работы в холдинге и расширение нашего отдела?

— Я не буду делать вид, что мне всё равно, — плотно закрывается она дверь и встаёт напротив. — Есть вещи, которые не забываются. Ни через год, ни через два, ни через двадцать. Никогда. Это больно. Это обидно. Это до такой степени жестоко, что ты не можешь поверить в реальность происходящего. Когда утром он встал, поцеловал тебя сонную, как обычно на прощанье, оставил в кофеварке твою порцию кофе, на столе записку «Люблю тебя! Не скучай!», а вечером сел напротив, посмотрел в глаза и сказал: «Прости! Мы не можем быть вместе. Это будет неправильно». И даже вещи свои не забрал. Просто встал и ушёл.

— Элла, мне…

— Нет, тебе не жаль, — останавливает она меня взмахом руки. — Ты думаешь, что я сука, которая решила во что бы то ни стало его на себе женить. Используя влияние на отца, акции да, собственно, какая разница что, ведь на войне все средства хороши. И да, я готова на что угодно, — опирается она руками на стол, нависая надо мной. — но не ради того, чтобы отомстить… Чтобы заткнуть эту боль. Боль, с которой я живу два этих грёбанных года. Боль, которая не лечится ничем. Ни алкоголем, ни таблетками, ни психологами. Ничем. Только его руками.

Она стоит ещё пару секунд, глядя на меня в упор. А потом отворачивается и уходит к окну. Разглядывает жёсткие листья замиокулькаса. Разворачивает горшок с цветком другой стороной к свету. И словно совсем забывает о моём существовании.

И я физически чувствую её боль. Из женской ли солидарности или просто чисто по-человечески да, я её понимаю. Прекрасно понимаю. Но что бы я сейчас ни сказала, это будет использовано против меня. Потому что ей не нужны ни моё сочувствие, ни моя жалость, ни советы, ни сострадание, ей нужен материал, из которого она по своему усмотрению сделает что угодно: построит обвинительное заключение, сошьёт саван, в который меня завернёт и похоронит, или совьёт гнездо, как та ласточка, из всего что плавает на поверхности, обильно сдобрит своей ядовитой слюной и поселится в нём, чтобы пестовать свои обиды как пустые яйца.

— И всё же мне жаль, — встаю я из-за стола, не желая продолжать этот бессмысленный разговор. Я ничем не могу ей помочь. И я не девочка для битья, чтобы тыкать в меня палкой просто потому, что он выбрал меня. — Я могу идти?

— Идите, Танкова, — разворачивается она и достаёт из кармана телефона. — Я же правильно записала? Ваш номер оканчивается на сорок семь семнадцать?

— Совершенно верно, — киваю я, взявшись за ручку двери.

— А может нам нужно подружиться? — смотрит она на меня скорее задумчиво, чем изучающе или враждебно. — Как-нибудь напиться вместе? Поплакать? И я, наконец, смирюсь, приму и отпущу это. Я не плохой человек, — выдыхает она, опускает глаза в телефон, тыкает по клавишам. — Я понимаю, что ты ни в чём не виновата.

— Никто ни в чём не виноват, — лезу я в карман за получившим сообщение смартфоном.

— Но даже самые добрые и хорошие люди порой ожесточаются под гнётом обстоятельств, — убирает она телефон в карман. — Прости, что я всё ещё люблю его.

И я знаю, что мне не нужно открывать то, что она прислала. Но у меня хватает хладнокровия только не прочитать сообщение при ней. И сил — только на то, чтобы уйти за пределы обзора её кабинета.

«Ну, где же ты, Артём свет Сергеевич со всей своей мудростью, что прошлое надо оставлять в прошлом? — усмехаюсь я, рассматривая фотографии, что прислала Людоедочка Маратовна. — Вот оно твоё прошлое. Стучится в нашу дверь. В дверь, которую вышибут, если я не открою. И как мне теперь это развидеть?»

Как выкинуть из головы эту милоту, что сохранили снимки. Фотографии, где они так откровенно счастливы? Милуются. Обнимаются. Он зарывается лицом в её растрёпанные волосы. Сидя на кресле, кутаются в один плед. И он… с бородой. С чёртовой рыжей бородой, которую отращивал два года. То есть это было снято не два года назад. А уже после того как свадьба не состоялась. И расстались ли они тогда? И знает ли эта Эллочка, что я стала причиной их разрыва? Судя по всему — нет. Танков не из тех, кто стал бы болтать, ведь даже я этого не знала. То есть я для неё — просто претендентка на роль жены номер два. Хочет показать, что у них всё тоже было красиво и чтобы я на многое не рассчитывала? Но невольно сказала мне о другом. А знает ли мой Скрытный, что у Эллочки есть эти фото?

— И что мне со всем этим делать? — всплёскиваю я руками, стоя у своего рабочего стола. И честно говоря у меня сейчас только одно желание: взять коробку, сложить туда свой нехитрый скарб и уйти.

— Лан, ты чего? — подскакивает со своего места Витальевна. — Задание что ли какое получила от нового начальства? В другой отдел тебя решили перевести?

— Почему в другой отдел? — невольно напрягаюсь я. — Что уже ходят такие слухи?

— Ну твой точно не оставит тебя здесь простым менеджером, — пожимает она плечами. — А в связи со всей этой реорганизацией, я подумала, может, он под руководство Эллы Маратовны тебя поставит. Такая девочка приятная. И толковая. Нам с Петровной очень понравилась. Или это ты из-за него и вздрюченная? Он, кстати, раза три забегал. И тоже что-то дёрганный. Тебя искал. Нашёл?

— Я о своём, — отмахиваюсь я от НВ, падая на стул. Значит, о том, что Танкова связывают с Лисовской отношения куда более близкие, чем рабочие, здесь пока не в курсе. Только надолго ли? И я, конечно, делиться не собираюсь. Но чувствую, наша личная жизнь скоро легко станет достоянием местной общественности.

Ударила бы этого Елизарова чем тяжёлым да не по голове, а по причинному месту, которым он в последнее время думает. Если вообще думает. И да, я понимаю, у него бизнес на первом месте. Но нам с его сыном в этом Бермудском треугольнике теперь как работать?

— Понимаю, до свадьбы считаные дни, — подсказывает мне НВ ответ на свой вопрос. — А оно то там не срастается, то тут не готово. Платье забрала?

— Нет, конечно! В день свадьбы сразу и заберу, и надену, — откидываюсь на спинку совсем без сил.

— А-а-а, — хитро улыбается она. — Чтобы жених не видел. Ну-ну.

— Господи, что за день такой сегодня, — с тоской смотрю на часы. До вечера ещё как до Луны. А я уже еле живая.

— Лана, — в четвёртый раз, судя по подсчётам Витальевны, заходит в наш кабинет моё Бородатое Не Знаю Что.

— Договор с «Эридой» у тебя на столе.

— Да плевать я хотел на эту «Эриду», — опирается он на стол, рассматривая меня с пристрастием. — Есть что-то, что я должен знать?

— Давай мы вечером об этом поговорим, — даже не делая над собой усилий, любя взлохмачиваю я его идеально уложенные и зачёсанные назад волосы.

И прямо не знаю с чего начать, когда вечером на кухне накладываю ему на тарелку тушёную брокколи.

С увольнения, с беременности, со встречи с Бережным или с разговора с Эллочкой?

«Точно не с беременности, — невольно улыбаюсь я, глядя как морщится Мой Худеющий Сладкоежка, ковыряя капусту. — Пугать его раньше времени не буду. А то начнёт надо мной трястись. Беременность подождёт».

И увольняться не буду. Всем врагам назло. Эта Эллочка с её должностью пока под вопросом. А оставить своё Медно-Солнышко ей на съедение: хрен ты, Маратовна, угадала. Нет, я не ревную. Ну разве что совсем чуть-чуть. Для порядка. Даже если она останется, я буду за ними пока присматривать, а, значит, и так всё пойму насколько там всё плохо, без пыток калёным железом — раз. Через неделю стану его законной женой — два. И это будет уже совсем другой уровень допуска, не оставляющий ей шансов. А через тридцать недель уйду в декрет — три. И к тому времени уже, надеюсь, всё само собой устаканится. А, может, и раньше.

«Потому что этот будущий отец, — кошусь я, как он воюет с «кустами» капусты, — вряд ли позволит мне работать и нервничать из-за этого, когда узнает». Вот даже не сомневаюсь. У него от одного упоминания о детях глаза горят. Нет, становятся как у просящей лакомство собачки. Он хочет ребёнка. Очень хочет. И не смогла я ему отказать. Так мы и перестали предохраняться. Но с хорошими новостями повременю.

В общем, решаем неожиданно свалившиеся на нас проблемы по мере поступления. А то что-то мы расслабились за эти два месяца беззаботного счастья. Так скоро и ценить его перестанем, принимая как должное.

— Давай, рассказывай, — заставляет он меня открыть рот, чтобы засунуть капусту.

— Сначала ты, — показываю я, что жую, то есть говорить мне с набитым ртом никак.

— Я не могу её уволить, Лан, — вздыхает он виновато, не задавая ненужных вопросов. — Как бы мне этого ни хотелось.

— Я понимаю, это решение отца. И это его компания, — беру я солонку, чтобы хоть посолить это кулинарное издевательство над органами чувств. Пресно. Безвкусно. Травянисто.

— А нам точно нужна эта диета? — нюхает капусту Мой Худеющий на своей вилке и морщится.

— Тёма, это ты поправился на пять килограммов и решил к свадьбе привести себя в форму. Лично я вообще страдаю ни за что. И ничего, молчу.

— Хнык-хнык, — комментирует он своё отношение к диете, но вздохнув, начинает есть.

— А отец точно хорошо подумал, когда решил объединиться с «Эллис»? Или это тебе на зло?

— Точно-точно отец подумал. Он же не идиот. Объединение всегда делает компанию мощнее. А они с Лисовским были как две палочки Твикс: правая и левая. Только разорвали компанию пополам. В итоге ни одной ни другой возможностей не хватает.

— А чья была идея разойтись? — с тоской посматриваю я на холодильник. И я бы сделала, конечно, и сливочный соус и запекла эту зелёную «вкусняшку» в духовочке с сырком. Но… диета так диета.

— Лисовского, — стойко жуёт он как корова траву. — Ему казалось, что отец всё стал делать не так. Прибыль маловата. Используется не так. В общем, с той поры как он вложился в покупку бывшего фармзавода, и они прямо горели общим делом, много воды утекло. Он считал, что отец стал сдавать. Отец — что Лисовский потерял связь с реальностью. Но в итоге из-за этого раздела пострадали оба.

— Так значит, Эллу ты знаешь давно?

— С рождения, — разводит он руками. — Но мы не дружили. Больше собачились. Она с книжками в платьицах. Я с синяками на велике. Она с родителями на пикник, я с друзьями на речку.

— А как получилось, что ты пошёл работать к Лисовскому, а не к отцу?

— Лисовский нравился мне больше, — пожимает он плечами. — Знаешь, как это обычно бывает? Отца я, конечно, люблю. Но Лисовский был мощнее, резче, мыслил шире, рисковал. С ним было интереснее, что ли. Отец вечно осторожничает, перестраховывается, выжидает. Тот шёл напролом. Был крут. Во всех смыслах этого слова. В том числе и на расправу.

— И ты бросил его дочь у алтаря и остался жив? — усмехаюсь я.

— Я скажу тебе честно, Лисовский был единственным человеком, который меня поддержал. Он боготворил дочь. Даже компанию свою назвал в её честь. «ЭлЛис» — Элла Лисовская. И всегда считал её своей маленькой принцессой, а её деловые замашки — баловством. По его убеждению, в семье мужик должен зарабатывать и никак иначе. А девочек надо баловать, — улыбается он, явно являясь адептом веры Марата Лисовского. — И, если девочка просит: куклу, новое платье или свою компанию, святая мужская обязанность — дать ей эту игрушку.

— С чего же он вдруг проникся к тебе? Посчитал тебя недостойным его дочери?

— Может быть, — чешет он затылок, усмехаясь. — Но скорее, он считал, что я стал её новой игрушкой. И, похлопав меня по плечу, сказал сакральную фразу: «А я то думал ты подкаблучник, Тёмыч, а ты мужик». И отпустил.

— А любимая дочь ему это простила?

— Подозреваю, нет. Возможно, это его и подкосило. А может, просто так совпало. Что теперь говорить. Его уже скоро год как нет в живых.

Тяжело вздохнув, он встаёт, чтобы унести пустую тарелку. Мимоходом целует меня в шею.

И, может, я, конечно, и не права, но ведь дома, наедине, он действительно ласковый как телок. И это его трепетное отношение, забота, кофе по утрам, которое он мне тоже варит, потому что встаёт раньше. И целый час гремит в спортзале железом, пока я сплю. Всё это в быту и даёт ощущение его мягкости. Нежности. Подкаблучности. Его уступчивость в мелочах. И его выбор в любом незначительном споре в пользу «лишь бы ты улыбалась». Всё равно с какой стороны я буду ставить свою зубную щётку. Без разницы какого цвета коврик я постелю в ванной. Не важно, что он хочет смотреть футбол, если я хочу смотреть фильм. Лишь бы я улыбалась. И он уйдёт смотреть свой футбол в гостиную. Но, самое смешное, что ведь я скорее приплетусь и буду смотреть с ним футбол, чем мы будем драться за пульт.

— Тебе зелёный? — наливает он на двоих чай.

— Наложницу императора, — оглядываюсь я.