Читаем Жена Моцарта онлайн бесплатно

Глава 1. Евгения

Я каждый день винила себя за то, что Сергея посадили.

Если бы можно было изменить тот день — я не полетела бы с Артуром и осталась дожидаться Моцарта дома — он не оказался бы за решёткой.

Это было всего две недели назад, а казалось, прошла вечность.

Потому что каждый, каждый грёбаный день приходили плохие вести.

Сначала проверками обложили ресторан и гостиницу и в результате закрыли.

Потом арестовали счета.

Теперь горели склады лесоперерабатывающего завода, где стояли наши сервера.

Я сидела, прикрыв глаза рукой глаза: сил смотреть новости, где показывали пожар, что полыхал второй день, несмотря на проливной дождь, не было.

Серый от недосыпа и переживаний, исхудавший до костей Бринн, стоял, держа в руках, наверное, сотую за день чашку кофе. Не знаю, он вообще спал: ночи проводил у Эльки в больнице, дни напролёт решал проблемы Моцарта. От него несло гарью — они с Русланом только приехали с пожара и, судя по их лицам, пиздец был тотальный. Радовало только одно: никто из людей не пострадал.

Иван выглядел не лучше, хоть по его лицу, как всегда, ничего нельзя было понять.   

Притих даже Перси. Категорически не желая признавать мою сестру — Сашка переехала к нам, когда закрыли гостиницу — он не позволял ей себя даже гладить. Кто бы мог представить в безобидном добродушном корги такой волевой характер. Но при этом обожал Диану. Наверное, на ней, отважно варящей всем кофе, заставляющей меня зубрить ненавистную латынь и её здоровом пофигизме мы и держались.

— Всё, хватит! — выключила она телевизор. — Антон, ты марш в душ, потом ужинать и спать. Руслан, твоя комната там же, на первом этаже, — показала она пальцем вверх, — это этаж для девочек. Бро, — повернулась к Ивану, — где-то там же сумка с твоими вещами, я из дома привезла. Ужин будет готов минут через двадцать, Антонина Юрьевна вас позовёт.

— Я есть не буду, — глотком допил кофе Антон. — Переоденусь и в больницу.

— Бринн, — покачала я головой. — Я съезжу. Тебе бы поспать.

— Мы съездим, — стянула в хвост свои прямые тёмные волосы Диана. — Водитель Александры Игоревны нас отвезёт, — упрямо называла она мою сестру не иначе как по имени отчеству или «госпожа Барановская», приняв сторону вредной, но умной собачонки.  — А вы все — ужинать и спать! Женёк, скажи, что охрана их не выпустит.

— Парни, вам бы и правда выспаться.

— И не тратить время, — ткнула она в Бринна пальцем. — Марш. Марш наверх!

Иван недовольно покачал головой, Бринн нехотя, но сдался под давлением моего умоляющего взгляда, а Сашка многозначительно улыбнулась, когда все, кроме меня вышли из гостиной.

— Сколько лет этой девочке?

— Семнадцать, — натянула я кофту и принялась складывать в сумку учебники: может, до утра в больнице подучу латинский алфавит и правила ударения. Ни с чем у меня не было в универе проблем, если бы не чёртова латынь да не долбанная информатика — вот что мне действительно не давалось. И кто бы мог подумать, что на первой курсе студенты факультета «История искусств» будут заниматься такой ерундой, как созданием веб-страниц и программированием.

— Я бы дала меньше, — хмыкнула Сашка.

— Я тоже думала, что ей шестнадцать, но, оказалось, летом стукнуло семнадцать. Она просто невысокая, поэтому и кажется маленькой.

— А у Бринна есть девушка?

— Да, но она сейчас в коме, — закинула я за спину рюкзак.

— И ты серьёзно не замечаешь, как девочка смотрит на него, а он на тебя? — моя сестра сунула в рот засахаренный орех. Я и не знала, что у Моцарта их целые залежи, пока Сашка к нам не переехала.

— Саш, я замужем. Он брат моего мужа. И мы друзья, — тяжело вздохнула я.

Тотальный пиздец, что вдруг обрушился на нас без Сергея, особенно усугублялся переживаниями за него. Как он там? Держится ли? Каково ему, знать, что всё рушится, а он не может ничего сделать? Ему ведь даже звонить не дают. И разрешают видеться только с адвокатом. Свиданий в СИЗО не больше двух в месяц.

Мы все искренне молились, что он что-нибудь придумает и выйдет. Никто не представлял, что. Никто не знал, как. Даже его старший адвокат, Валентин Аркадьевич, сокрушённо качал головой. Но мы верили, нет, мы истово веровали в Моцарта.

И только на этой вере и держались.

Я так точно.

Глядя в окно машины, на вечерний город, что поливал дождь, я с трудом верила, что мы поженились всего две недели назад. Что всего каких-то четырнадцать дней назад был день нашей свадьбы.

Десятое сентября.

Такой тёплый и ещё по-настоящему летний день, когда казалось, осень никогда не наступит, а наше счастье будет вечным.

И в то, что его посадят, а у нас на двоих осталось не больше нескольких часов, меньше всего верилось, лёжа у него на груди…

Моцарт лежал на спине, спокойный и расслабленный после — сокрушительного? крышесносного? — в общем, после секса и безмятежно курил.

Словно ничего не случилось: Патефона не посадили, в него не стреляли, Целестина, что закрыла его грудью, не борется сейчас за жизнь, меня чуть не изнасиловали, а он не застрелил дядю Ильдара, что пытался это сделать, и за Моцартом с минуты на минуту не должна прийти полиция.

Словно никогда ничего плохого не случится.

— Ни разу не видела тебя курящим, — приподняла я голову, чтобы посмотреть на него.

— Я курю только когда мне так хорошо, что тянет на всякие глупости, — прижался он губами к моему лбу, обняв за шею.

— Ты выглядишь так, словно добился чего хотел.

— Да, раз ты моя жена. Я счастлив, — улыбнулся он. — Запомни меня таким.

Сделал последнюю глубокую затяжку. Медленно выпустил дым в потолок. И затушил сигарету.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Значит, теперь ты можешь рассказать мне всё?

— Конечно, нет, — хмыкнул он. — Что ещё ты хочешь знать, кроме того, что я люблю тебя, девочка моя?

— Всё, Сергей Анатольевич, — села я, натягивая на грудь одеяло. — Ты сказал моему отцу, что живопись — это не про тебя. А Антону — что ты идиот, раз хотел сделать то же самое: то есть использовать музейные номера.

— Господи, ты всё ещё об этом? — усмехнулся он и потянул одеяло вниз, преодолевая моё сопротивление. — Расскажу тебе секрет: так я буду более сговорчивым. И разговорчивым.

Я сдалась.

Склонив голову набок, он любовался моим обнажённым телом. Потом вздохнул, блаженно прикрыв на пару секунд глаза, всем своим видом давая понять, как ему нравится то, что он видит. А потом кивнул.

— Да, так и есть.

— То есть ты всё же хотел добраться до этой украденной коллекции с моей помощью?

— Как сказал твой покойный дядя Ильдар…

Я закрыла глаза, резко почувствовав тошноту. Перед глазами тут же встала ужасная картина: мёртвый дядя Ильдар с остекленевшими глазами, с дыркой во лбу. Пятно его мозгов на стене, кровавый след вниз.

Не знаю, когда-нибудь я смогу избавиться от этой картины перед глазами. Смогу стереть её из своей памяти. Но сейчас я сама была виновата, что она снова возникла — сама завела этот разговор.

— …куда проще было бы охмурить какую-нибудь музейную серую мышь, как сделал мой отец с матерью Антона. Если бы мне просто нужно было добраться до запасников музея, это было бы нетрудно, — сладко потянулся Моцарт и зевнул. — Но живопись и правда не про меня.

— А что про тебя? — я ткнула его ногтем в рёбра. — Это тебе за мышь!

Он дёрнулся, выгнулся, засмеялся.

— Какая же ты ревнивая у меня, Женька!

— И, не поверишь, у меня есть повод, — вернула я на грудь одеяло, прикрываясь. Но только потому, что вспыхнула от его взгляда как спичка — соски тут же болезненно сжались. А чёртово воображение уже нарисовало как весь взмокший и по пояс голый, спустив штаны, он трахает на столе в тесной музейной подсобке… не меня.

Дыхание сбилось под его немигающим взглядом.

Его чёртовы пухлые губы дрогнули в понимающую улыбку. 

Но, превозмогая слабость, что они во мне вызывали, я всё же спросила:

— Номеров семь. Четыре из них картины. Пятая — Караводжо — подставная, значит, её не считаем. Монета — не живопись, но её уничтожили. Остаётся ещё два. Что под этими номерами?

— Я тебе уже говорил, что ты очень умная девочка? — развернулся он и подтянул меня к себе.

— И не ты один, — задрала я подбородок.

— А что ты язва?

— И не ты один, — улыбнулась я.

— Я понятия не имею. Потому что хотел обменять весь список целиком. Но не совершил эту глупость, потому что благодаря тебе понял, что номера зашифрованы. Вот зачем ты нужна мне: вместе мы банда. Ну и ещё кое для чего… — скользнула ниже моей голой спины его рука. Но я её остановила.

— Благодаря мне и Бринну.

— Да куда ж без него! — резко выдохнул Сергей, словно я сбила ему весь настрой своим Бринном, и руку убрал. — Хотя он в мои планы и не входил.

— То есть отдать список тем людям, ради которых старался Шахманов, ради чего они придумали свой план с Сагитовым?

— Шахманов старался ради себя. Он просто жадный сукин сын, который хотел бабок и больше ничего. Да и Сагитов не лучше.

— И что ты хотел попросить взамен?

— Тебе не понравится мой ответ, малыш, — вздохнул он. Коснулся пальцем моего плеча и повёл вниз, рисуя на коже узоры. — Но я отвечу, — посмотрел в глаза. — Жизнь.

Мне и правда не понравилось. В груди тоскливо заныло. Тревога поднялась как ил со дна и словно песок противно заскрипела на зубах, когда я их стиснула.

— Но у тебя не получилось? — спросила, боясь услышать ответ.

— Я ведь жив.

Потянулся к тумбочке, достал телефон и включил запись.

«Отмена приказа на уничтожение. Объект нужен живым», — сообщил ужасный металлический голос.

— Чей это телефон? — передёрнуло меня от этого голоса до мурашек.

— Целестины, — вздохнул Моцарт. — И у меня к тебе просьба: отдай его Руслану. Только лично в руки. Хорошо?

Я кивнула. И нахмурилась.

— А что это значит? Отмена приказа на уничтожение?

— Это и значит, что, несмотря на твоё недоверие, у меня как раз всё получилось, — беззаботно улыбнулся Сергей. — И я говорю это не только для того, чтобы тебя успокоить.

— Но в тебя стреляли, Сергей! И ты жив только благодаря Эле, которая прикрыла тебя собой. Она выполняла этот приказ?

— Она его даже не прочитала.

— Но кто его отдал?

— Это мне ещё предстоит выяснить, — открыл он ящик тумбочки и бросил туда телефон. — И не только это, — он тяжело вздохнул. — Может, спать?

— Нет, — заупрямилась я. — В тебя стреляли. Целестина в больнице. Дядя Ильдар мёртв. И теперь тебя посадят. А ты говоришь, что добился своего?

— Малыш, не хочу тебя расстраивать, но да, я не всесилен. Не всё пошло так, как я планировал, — лёг он на спину, положил меня на плечо и укрыл одеялом. — Подозреваю, тем, кто стоял за Сагитовым очень не понравилось, что посадили не меня, а Патефона. И всё, что я сделал до этого — тоже, ведь это коснулось их сфер влияния, доходов и личных интересов: Госстройнадзор, прокуратура. Я знал, что рано ли поздно мне вынесут приговор, что я стал силой, которая им неподвластна. Но те, кто стоит над ними, решили, что я буду полезнее живым, чем мёртвым, и приказали меня не трогать. Этого я и хотел.

— И что ты хотел предложить взамен?

Он засмеялся.

— Хороший вопрос. То, что мог. А я мог бы предложить то, что украл мой отец. Или то, что принадлежит мне. Но пока я всего лишь продемонстрировал свои возможности. И то, что твой дядя Ильдар никого не послушался и решил свести со мной личные счёты, так или иначе всё равно закончилось бы для него плохо. Главное, что это не закончилось плохо для тебя.

— И для тебя. Но теперь тебя посадят! — снова подскочила я.

— Малыш, верь мне. Я с этим разберусь. Ну, по крайней мере постараюсь, — добавил он задумчиво.

— Но кто они, эти люди? — подняла я лицо. — И что они потребуют за твою жизнь?

— Не знаю, любопытный ты мой зверёк, — наморщил он нос и потёрся о мой.

— Бринн сказал, что всё это может быть связано с вашим отцом.

— Чёртов Бринн! Мы первый день женаты, а он мне уже надоел в нашей постели.

— Забудь про Бринна, — обвила я его шею руками. — В любом случае я очень тобой горжусь. И верю, что у тебя всё получится, не сомневайся.

— М-м-м-р-р-р, — довольно заурчал он, подтягивая меня на себя.

— Но всё же, что спрятано под двумя оставшимися номерами?

— Если бы я знал, жопка ты моя хитрая, — зарылся он лицом в мои волосы и засмеялся.

— И вредная… — добавила я.

И это всё, что я смогла добавить, тая в его руках…

Я жалела, что всё же уснула в ту ночь. Хотя что нам одна ночь! Разве бы её хватило? Разве бы мы успели за одну ночь всё?

Запомни меня таким…

Родной, я не хочу помнить. Я хочу видеть тебя таким. Счастливым.

Если бы я могла изменить тот день!

Но, увы, я не могла.

И теперь я понимала, что взамен у Моцарта решили забрать куда больше, чем он думал.

У него решили забрать всё.

 Глава 2. Моцарт

— Снимите, — кивнул адвокат на наручники, в которых конвоир завёл меня в комнату для свиданий.

Мой адвокат по уголовным делам, Валентин Аркадьевич, мужик седой серьёзный, даже хмурый, с покрытым благородными морщинами лицом, что скорее прибавляли ему суровости, чем лет, сегодня выглядел ещё мрачнее, чем два дня назад.

 И я без слов понял, что всё хуже некуда.

— Что-то ещё? — спросил, едва дверь за конвоиром закрылась, а Барановский, что пришёл с Аркадьевичем, принялся суетливо расхаживать вокруг стола.

— Сгорел завод Зуевского.

— Проклятье! — выдохнул я и ткнулся лбом в столешницу.

Ёбаное дерьмо! Хотелось взвыть, но что я, девочка. Поэтому поднял голову. Тяжело вздохнул. Потёр лицо руками.

— Как Бук?

— Соответственно ситуации, — ответил сдержанный Валентин Аркадьевич.

Согласно его стратегии, я, как попугай, твердил на каждом допросе: «При ответе на поставленный вопрос я воспользуюсь статьёй 51 Конституции РФ». Что означало: имею право не свидетельствовать против себя. Ничего не рассказывать и не объяснять.

И молчал как рыба об лёд.

Но мало того, что под давлением улик, следствие шло в невыгодном для нас направлении. Всё просто летело к дьяволу в задницу. В эту адскую зловонную дыру, откуда я хер знает, как буду выкарабкиваться.

— Будут какие-нибудь распоряжения для ваших людей?

— Те же, что и раньше, — потёр я виски. — Ни во что не вмешиваться. Не спорить. Ничего не предпринимать.

Он молча кивнул. И, наверно, один понимал, что я просто жду. Жду, когда те, кто это устроил, скажут, чего именно от меня хотят. И тогда буду думать, что с этим делать.

А пока я думал только о том, как отсюда выбраться.

Именно поэтому очередной раз как блоха на сковородке по небольшой комнатке вокруг нас прыгал господин Барановский, на которого крашеные стены и решётки на окнах производили неизгладимое впечатление. Настолько неизгладимое, что он приезжал третий раз и третий раз места себе не находил.

— Сядь ты, не скачи, — кивнул я на прикрученную к полу лавку напротив себя, когда адвокат оставил нас одних.

— Сергей, я не могу. Понимаешь, не могу, — снимал и надевал он обручальное кольцо, уже прижав задницу. — Ну как я оформлю тебе депутатскую неприкосновенность? Тем более задним числом. Так не делается!