Читаем Страх онлайн бесплатно

Дойдя до полкового дома, капитан Заметов уже не мог более сдерживаться и ускорив шаг, почти вбежал в подъезд, после чего оглянулся и вздохнул с облегчением.

Мимо подъезда качающейся походкой прошли двое подгулявших мастеровых.

Почти всю дорогу, они шли позади Заметова, то нагоняя его вплотную, то немного отставая от него.

Накануне у Михайловского манежа офицер застрелил какого-то мастерового, окликнувшего его; две недели назад офицер ударил пьяного шашкой; раньше — офицер едва спасся от толпы, вбежав в подъезд, а еще раньше один офицер, оскорбленный пьяным, должен был застрелиться.

Капитан Заметов мысленно перебирал все эти случаи и рука его невольно ложилась на эфес торчащей из кармана пальто шашки.

В то же время ему мучительно больно было думать, что он, мирный и не злобливый, может быть оскорблен.

Ему хотелось ускорить шаг, перейти на другую сторону, взять извозчика, но извозчика не было видно, а бежать от возможной опасности ему казалось позорным и он шел, принуждая себя к спокойному, неторопливому шагу.

Только на лестнице полкового дома он вздохнул с облегчением и тут же почувствовал что-то унизительное для себя.

Он должен был признаться, что только-что пережил омерзительные минуты страха.

Капитан Заметов никогда не считал себя трусом и теперь, в первый раз, испытал это унизительное чувство.

Он шел по лестнице, поднимаясь в четвертый этаж, и думал о том, что-бы он сделал, если-бы.....

Слов: „получил оскорбление“ он не произнес даже мысленно.

Что?

Он даже приостановился на ступеньке лестницы.

Нет! обнажить шашку и рубить безоружных пьяных он не мог-бы.

И разве это неистовство „смыло“-бы?

— Застрелился-бы, как тот, — вслух произнес он и горько усмехнулся.

Как иногда глупо может пресечься жизнь!....

— Готовь чай! — сказал он денщику, входя в свою уютную холостую квартиру. Денщик помог ему снять пальто и шашку, неслышно скользнул в кухню и там тотчас загромыхал самоварной трубою, а Заметов прошел в спальную, сюртук заменил тужуркой, сапоги — туфлями и, вернувшись в комнату, служившей ему гостинною и кабинетом, сел за письменный стол.

Он высыпал из коробки кучу купленных им по случаю марок и хотел любовно пересмотреть и рассортировать их, но пережитое им волнение снова овладело его мыслями, и он откинулся к спинке кресла, рассеянно смотря на груду разноцветных марок.

За этой грудой высилась красивая бронзовая чернильница, а за нею — то же из бронзы — фигура строгой девственницы, держащей в руке шар матового стекла, электрический свет из которого освещал большой письменный стол с массою безделушек и целым рядом изящных рамок с фотографиями сослуживцев, родственников и друзей капитана.

Дорогое пианино, пушистый ковер во весь пол, широкий турецкий оттоман, оружие, развешанное на дорогом ковре над оттоманом, шкаф с книгами в красивых переплетах и большой ценный аквариум все свидетельствовало о том, что капитан Заметов не стеснен средствами и живет довольной, спокойной жизнью.

Холостой и обеспеченный, он делил время между службою, обществом и мирными занятиями: чтением, музыкой, аквариумом и марками, из которых составлял коллекцию.

Общественная жизнь занимала его мало, политика еще меньше; и вдруг — этот случай, который сразу нарушил весь строй его мирной жизни.

На другой день после обычных занятий в роте он завтракал в офицерском собрании.

Против него сидел бравый молодой подполковник, окончивший есть и медленно пивший красное вино.

— Вчера я испытал скверное ощущение, — сказал Заметов, обратясь к нему.

— Да? — произнес подполковник и, протянув через стол руку, налил вина в стакан Заметова, — какое и по какому поводу?

Заметов рассказал.

— Неприятно, но, ведь, при вас шашка и револьвер, — заметил спокойно подполковник и прибавил: — все-таки я-бы пропустил их вперед.

— Могли толкнуть, сказать грубость....

— Шашкой! — он отхлебнул из стакана.

— Но это отвратительно! пьяный мастеровой и я его рублю шашкой!

Подполковник пожал плечами.

— Здесь рассуждать не приходится. Вопрос защиты воинской чести. Оскорблены не вы, а офицер; наш мундир, наше достоинство. В другое время я отправил бы его в участок, а теперь, — глазки подполковника сверкнули веселым блеском, — я отправлю его к праотцам! — и он самодовольно раскатисто засмеялся.

— Князь! — окликнул он проходившего поручика.

Поручик остановился и поздоровался с Заметовым и подполковником.

— Что расскажете?

— Скаламбурил, — хвастливо сказал подполковник, — вот с ним случай был — он повторил рассказ Заметова; — а я сказал: в другое время я отправил бы его в участок, а теперь отправлю к праотцам! а? хорошо?

— Прекрасно! очень метко! — отозвался поручик, — воспользуюсь сегодня этим за обедом у Крундышевых.

— Дарю! — самодовольно сказал подполковник.

Заметов обратился к поручику.

— А какого мнения вы, князь, об этом.

— О чем, собственно?

— Как бы вы поступили, если бы вас.... ну, в случае столкновения?...

Поручик вспыхнул и сухо ответил:

— Я не допускаю мысли быть оскорбленным! — но тотчас улыбнулся и прибавил:

— Впрочем, во избежание всяких случайностей я теперь всегда езжу. Советую и всем!

— Ха-ха-ха! это тоже хорошо сказано,— одобрительно отозвался подполковник.

К ним подошло несколько офицеров.

— Чего это вы так весело разговариваете? — спросил старый капитан, подходя с рюмкой в руке.

— Острим по поводу возможных столкновений с пролетарием, — ответил подполковник.

— На случай усмирения?

— Нет! в случае, если наткнешься на какого нибудь.... наглеца, — пояснил поручик.

— Бац! и — готово! — энергично сказал капитан с рюмкою.

— Я того-же мнения, — подтвердил подполковник, — по этому поводу я сейчас с-острил: в другое время я..... — и он повторил свою фразу.

Все рассмеялись.

— Я несогласен с этим, — когда стих смех сказал совсем молодой подпоручик, — все зависит от самого случая, от его обстановки, психологии. Неужели я за пьяное слово убью человека?

Он приостановился, ожидая ответа, но все кругом молчали и в этом молчании чувствовалась неловкость. Подпоручик смутился.

— И мне кажется можно всегда избежать этого; во время остановиться. Особенно теперь, когда к нам все так враждебны, мне кажется ненужно... — подпоручик запутался и умолк.

— Именно теперь-то и нужно, господин подпоручик, — резким голосом проговорил подошедший полковник, — и только вашей молодостью можно объяснить столь поспешное рассуждение, — окончил он и прибавил: — в Севастополе полковой командир за оскорбление своего офицера обещался жителей расстреливать. Вот трезвое понимание чести, а ваши рассуждения, извините меня, пустые сентименты!

— Но я только про возможность избежать... — вспыхнув от смущения проговорил подпоручик.

— Бежать от опасности? — сухо произнес полковник, — надеть статское платье? Нет-с, молоды, подпоручик! молоды...

Подпоручик сконфуженно замолчал.

— Вы напрасно так говорили в собрании, — сказал ему Заметов, когда они вместе вышли на улицу, — полковник этого не забудет, и вы у него уже на дурном счету.

— Я потом сообразил это, — улыбаясь ответил подпоручик, — но не мог не сказать. Помилуйте, все на нас так смотрят, а мы еще стрелять! это невозможно... и так много крови!

— Невозможно, — повторил Заметов, останавливаясь у своего подъезда, и, крепко пожав руку подпоручика, сказал: — вы бы ко мне как нибудь. Я всегда дома.

Он прошел к себе.

— Обед принеси. Я не пойду в собрание, — сказал он денщику и переодевшись лег на оттомане и стал думать о том же.

Началось это с того 9-го января и затем нарастало день ото дня. Словно рыли яму и она с каждым днем делалась все шире и глубже, и скоро будут с одной стороны — военные, а с другой — все остальные.

Разве это возможно? а тут — стреляй.... нет!

Но если... вдруг? Выйдешь на улицу, а какой-нибудь студент или фабричный....

Заметов почувствовал, как у него зашевелились волосы на голове.

Тогда что? что тогда?

И страх возможности столкновения охватывал его все сильнее, вызывая мучительный вопрос: „что сделать“?

Вечером к Заметову зашел его сосед и приятель, капитан Родаков.

— Едем в „Фарс“. Преотличная по нынешнему времени штука. Смеешься. Немного — даже много — сала, и ни о чем не думаешь!

— Что идет?

— А не знаю! Гадость какая нибудь. Я просто надумал. Дома скука; в клуб ехать — продулся. Вот и надумал. Едем!

— Нет, — решительно отказался Заметов, — и тебе не советую....

— Почему?

— Так. Нам теперь на людях неудобно.

— Вот чудак! — и Родаков хлопнул рукой о колено, — эк, тебя напугали! во первых, мы не того полка; а во вторых, люди-то тоже не бешенные. С чего им на меня бросаться? Так не едешь?

— Нет! скажи мне, подпоручик Холоднев у тебя в роте?

— У меня.

— Что он за человек?

— Славный парень, только не военный. Не знаю, зачем и пошел по нашей линии. Дисциплина ему несродна; сентиментален, мечтателен и читает много. Я его сначала в школу нарядил, а теперь убрал. И сам влетит, и меня подведет. Так не едешь? — он ткнул папиросу в пепельницу и встал, поправляя портупею шашки.

— Нет.

Родаков ушел.

„Вот ведь, не думая сказал, а сказал до обидного правду, — подумал Заметов, возвращаясь из передней; — действительно, есть в нас нечто специально военное и в ком этого нет, тот не наш. И во мне, значит, есть это; иначе не служил бы я уже 12-й год. А если есть это особенное, то и рознь есть и теперь она во вражду обратилась. Да, есть военные и невоенные!“ и Заметов покачал головою.

Странно, что ни о чем этом он раньше и не думал. Ходил на учение, на караулы, на парады, говорил „слушаю“ и „распекал“, веселился, занимался и считал за „честь“ служить в своем полку. Когда объявилась война, он ни минуты не колебался идти, если позовут. Когда выяснилась возможность идти за заставы и, быть может, расстреливать рабочих и народ, он совершенно не задумывался над этим; когда стали повторяться случаи нападения на офицеров, он даже не обсуждал их.

А теперь, после пережитого им глупого страха, все эти вопросы вдруг встали перед ним и не дают ему покоя.

Ему вдруг вспомнилось милое, задорное личико одной барышни, которая настойчиво спрашивала его:

— Стреляли бы вы, если-бы вам приказали?

Он отделался тогда шуткою, ответив смеясь:

— Я командир и сам не стреляю....

Что-бы теперь он ответил этой барышне?...

Он нервно прошелся по комнате и сел к пианино.

Надвинулись сумерки и густыми тенями затянули углы.

Заметов стал перебирать клавиши, а в голове его проносился ряд беспокойных вопросов.

— Дома? — услышал он в передней знакомый голос.

— Дома! — радостно отозвался Заметов, опустил крышку пианино, осветил комнату и пошел навстречу входящему гостю.

Это был полный мужчина со светлой окладистой бородой и вытаращенными глазами.

— Саша! ну, здравствуй! — сказал он сиповатым голосом, целуясь с Заметовым, — жена тебя целует и зовет навестить ее.

— Когда приехали?

— Третьего дня, — ответил гость, бросая на стол шарф и шляпу, — если-бы ты знал, что за гадость!

Он махнул рукою и тяжело опустился в кресло.

— Ну, рассказывай! я сейчас чаем скомандую. — Заметов распорядился и вернулся в комнату.

Гость медленно раскуривал сигару.

— Ну, говори!

Гость выпустил струю дыма.

— Две недели прожили и все время дрожмя дрожали. Вот и весь рассказ! приехали и сейчас нам соседи стали передавать, что было. Приходят это их делегаты и говорят: „так и так, на такое-то число к вам будем!“ — и являются! амбары открывают, ригу, и все к себе; а помещик сидит и дрожит. Такого не трогают. Хрюмин, — помнишь его? — вздумал защищаться и выстрелил. Его убили, а усадьбу, сожгли. Прямая пугачевщина!

— И ты видел? у тебя были?

— Нет. Это до нашего приезда было. Сначала общая паника, а потом одумались: войска позвали. Ну и все, как надо. Передрали их всех за милую душу; что осталось — отняли; кого надо — в острог упекли и смирили. Мы приехали, так у нас казаки стояли. — он два раза пыхнул сигарою и плотнее сел в кресло.

— При вас, значит, уже тихо было?

— Тихо-то тихо, да от этой тихости мороз по коже. Прежде они к тебе и за советом, и за помощью, и в крестные зовут. Чувствуешь, что среди своих. А теперь.! Встретится — отвернется. Промеж себя сходки. В лесу, на реке, по дороге только и слышишь: „вставай, поднимайся“ или: „отречемся“! Ей Богу, мальчишки орут! Прежде мы и к соседям, и пикничек, на реку или в лес, а теперь едешь и казаки с тобою. Вот тебе и деревня, и лоно природы!

— А сестра что?

Гость был женат на сестре Заметова.

— Просидела безвыходно. Две недели пробыли, пока я деньгами не обернулся и — сюда! решил продать землю. Ну ее! да, брат, революция!....

— Кто-же укрощение чинил. Казаки?

— Нет. Там у нас какая-то пехота стоит; так роту пригнали.

— И стреляли?

— Понятно, не без этого. Что говорить, всего было! да, брат, революция! — повторил он вздохнув, — жить страшно! бомбы, „руки вверх!“ экспроприации эти. Просто невероятно. Идешь ты, тебя за твои эполеты — бац по затылку! — Заметов вздрогнул. — Иду я, меня в ухо: „руки вверх!“ и — по карманам. Это что-же? разве это жизнь? теперь мужик, рабочий, студент... браунинг у всякого. Это что-же?..

На его полном лице отразился животный страх. Он понизил голос, вытаращил еще больше глаза и, опираясь на локотники кресла, нагнулся всем корпусом к Заметову.

Его страх передался и Заметову.

— Я у себя на двери цепь завел, комнаты изнутри запираю, револьвер под подушкою. Вчера взял из банка деньги, еду и дрожу. На Невском среди дня убьют и ограбят.

— Со мной вчера был случай, — сказал Заметов и передал о своем страхе.

— И за милую душу! придет это ему в голову плюнуть тебе в лицо, — Заметов даже отшатнулся, — да, да! и плюнет! а там стреляй!.. да, брат, революция!

Денщик вошел на цыпочках и доложил, что чай подан.

Они перешли в маленькую, уютную столовую с мебелью в русском стиле.

На столе была сервирована закуска, стояли водка, вино, ром и кипел изящный никелированный самовар.

Зять Заметова с жадностью начал есть и, жуя и проглатывая, с полным ртом продолжал говорить без умолку.

Заметов налил себе чая и, мешая ложечкой в стакане, внимательно слушал его, постепенно заражаясь его страхом.

А зять Заметова видимо был смертельно напуган.

Богатый барин, владевший 25 тысячами десятин в трех губерниях, он получал с одного имения доходы, с двух других арендные деньги и жил вдвоем с женою широкою, светскою жизнью, ни о чем не думая.

И вдруг, какие то аграрные беспорядки.

Порублен лес, увезен хлеб, сожжена в Саратовской губернии усадьба, от аренды отказываются и управляющие пишут про разные ужасы, а денег не шлют.

А тут говорят про какое-то принудительное отчуждение, а мужик чуть не с дубьем...

— Бумаги падают, падают, — шептал он, тараща глаза, — именья теперь к чертям, а там: за то, что ты офицер — голову чик! за то, что у тебя деньги — тоже! да, брат, революция! уф! дожили. Налей-ка чаю.

Заметов налил и заговорил.

— Я во весь век никому дурного не сделал. Живу почти замкнуто. До сих пор ни в каких усмирениях не участвовал. Почему же я теперь должен жить под угрозою?

— Офицер! этого, брат, им довольно.

— Кому им?

— Революционерам, вот кому! подожди, еще увидим!...

В маленькой комнате стало душно. Полное лицо гостя покраснело и залоснилось.

— Однако! — спохватился он, взглянув на часы, — час ночи! иду!

Он быстро встал и поцеловался с Заметовым.

Заметов вышел проводить его.