Читаем Старуха 5 (СИ) онлайн бесплатно

На работу Юрий Борисович приходил обычно часикам так к девяти, а иногда и вовсе к полудню: утром, по давно заведенной традиции, работали исключительно женщины. То есть не столько по традиции, сколько потому, что из шестнадцати дикторов только четверо были мужчинами и их, мужчин, просто на все передачи не хватало. Особенно не хватало их по выходным, ведь по воскресеньям на работу ходил лишь один, а второго — подсменного — просто при необходимости вызывали если дежурный диктор не мог работать по какой-то причине. Что было совсем нетрудно проделать: после того, как весной тридцать восьмого для Комитета по радиофикации и радиоинформации НТК выстроил три жилых дома практически рядом со студией, любому из дикторов до работы пешком неспешным шагом было дойти от силы минут семь.

Но в это воскресенье Юрия Борисовича подняли уже в четыре утра, причем даже не по телефону (а телефоны были поставлены в квартирах каждого диктора… как, впрочем, вообще во всех квартирах домов Радиокомитета): к нему домой буквально вломился редактор отдела новостей. И отдельно предупредил, чтобы Юрий Борисович «оделся поприличнее»: вообще-то все знали, что он и на работу часто приходил в майке и сатиновых шароварах, обувшись в сандалии на босу ногу, объясняя это тем, что «слушатели-то меня не видят». Но «приличный» костюм у него имелся, причем даже два: после того, как в Москве заработало телевидение, кто-то наверху решил, что и по телевизору новости должны читать дикторы с радио — и всех их немедленно «приодели». Причем так приодели, что весь мир обзавидоваться мог, даже слухи ходили, что Оле Высоцкой, Насте Головиной, Наташе Толстовой и Жене Гольдиной костюмы лично академик Синицкая шила. Слухи, конечно, врали — но вот покрой этих костюмов точно Вера Андреевна предложила, она такие сама себе и придумала…

Но до сегодняшнего дня из дикторов радио на телевидение по праздникам приглашали лишь Олю Высоцкую и — по разу — Вову Герцика и Колю Дубравина, а остальные на экранах телевизоров еще не появлялись. Но все когда-то случается в первый раз, тем более что Вова сейчас вообще в отпуске был, а «подсменным» сегодня назначен Боря Рябикин, про которого деятели телевидения сказали, что «на экран такого выпускать нельзя, чтобы дети по ночам писаться от страха не стали». Зря сказали, ведь Боря рожи им корчил просто от веселости характера — но с телевизионщиками не поспоришь…

Так что Юрий Борисович за десять минут облачился в лучший костюм, галстук нацепил — и поспешил в студию. С тем, чтобы начать работу уже на первом, пятичасовом выпуске новостей. Но какую ему предстоит читать новость, он еще не знал: редактор лишь сказал, что «позвонили сверху, сказали, что читать должен Левитан — а что читать, не сообщили, просто предупредили, что будет важное правительственное сообщение и текст к пяти часам в студию привезут». Поэтому предчувствия у диктора Радиокомитета Юрия Борисовича Левитана были самые мрачные.

В студии тоже народ был несколько… пришибленный. Всё, как и всегда, к передаче было готово, но не слышались обычные шутки и тихая перебранка редакторов и электриков, а Зоя Викторова и Оля Дмитриева, которые должны были отработать с утра, сидели тихими мышками в углу редакторской, даже не озаботившись традиционным уже чаем с плюшками. А ведущий редактор утренних передач на немой вопрос Юрия Борисовича лишь тихо сообщил:

— Ждем, позвонили уже, сказали, что машина выехала.

Машина — машиной, а радио работало точно по часам, в пять утра передача должна была начаться независимо вообще ни от чего. Так что напряжение в студии все нарастало — и лишь когда минуты за три до начала хлопнула входная дверь, люди в студии расслабились. Точнее, наоборот собрались: нужно было работать, и работать, как ни в чем не бывало. А все внешние неудобства — зачем советскому народу о них знать?

Так что сразу после того, как пробили кремлевские куранты, Юрий Владимирович, глядя через стекло студии на то, как редактор судорожно распечатывает конверт с текстом, свои глубоким голосом точно по расписанию начал «работать»:

— Товарищи, прослушайте важное правительственное сообщение…

Лиза Емельянова, постоянно ходившая в студии в тапочках на толстой войлочной подошве, выхватила листы бумаги из рук редактора и абсолютно неслышно, как это умела проделывать лишь она одна, вошла в студию и положила текст на стол перед диктором. Неслышно перебирать бумаги на столе многие дикторы умели, но Лиза это проделывала столь виртуозно, что даже среди «своих» она получила прозвище «тихоня».

А Юрий Борисович глубоко вздохнул, опустил взгляд на лежащие перед ним листы с текстом, и — ни делая ни малейшего перерыва с ранее произнесенным — начал зачитывать это самое «важное правительственное». При первом же взгляде на текст по спине Юрия Борисовича пробежали мурашки, но голос у него не дрогнул, и он сообщил всему советскому народу:

— Советское правительство с глубоким прискорбием сообщает, что сегодня, в половине четвертого ночи, остановилось сердце верного сына советского народа, Председателя Государственного комитета по планированию товарища Куйбышева Валериана Владимировича…

Канарис, стараясь не обращать внимания на очень недовольную физиономию фюрера, продолжал свой доклад:

— По счастью нам удалось выяснить количество этих новых танков русских. Тяжелых танков КВ у них уже изготовлено около ста сорока штук и сейчас их «Красный путиловец» достиг, вероятно, предельной мощности и производит по два, иногда по три таких танка в неделю. По нашим данным, попытка наладить производство таких танков в Челябинске закончилась полным провалом, так что в течение года их количество гарантированно не превысит триста единиц. Несколько хуже ситуация со средним танком Т-34, их количество уже превышает тысячу штук, в Харькове производится по два танка в сутки, налаживается его производство в Сталинграде и, скорее всего, до конца года там русские смогут делать их столько же, сколько и в Харькове. Но и здесь есть весьма положительный, с нашей точки зрения, момент: русские сейчас в состоянии производить около ста моторов для тяжелых и средних танков в месяц, то есть даже меньше, чем самих танков, а ресурс большинства моторов составляет около пятидесяти часов. Так что через год у них все равно танков будет довольно мало.

— А у нас?!

— Я, пожалуй, присоединюсь к мнению адмирала, — ответил на взгляд фюрера в его сторону Шпеер. — Сейчас мы легко можем произвести за месяц свыше сотни танков Панцер-три и до пятидесяти Панцер-четыре, а при необходимости… при небольшом дополнительном финансировании мы в состоянии эти числа увеличить еще на четверть. Что же до русских тяжелых танков, то замечу, что МАН и Даймлер уже подготовили для полигонных испытаний свои машины, и у меня есть уверенность в том, что когда эти испытания закончатся, обе компании смогут и их производить минимум по паре десятков в месяц. Нам лишь потребуется выбрать лучший вариант… и профинансировать изготовление.

— Вы все только о деньгах и говорите! У нас что, где-то растет денежное дерево? Да вам не одно дерево нужно, а целая роща!

— Мы пока обсудили лишь танки, но у нас открылись и другие возможности. Чешские танки все же полное дерьмо…

— А Гот их хвалит!

— Ну да, по сравнению с нашими «единичками» и «двойками» они смотрятся не так уж и плохо, — ответил Гитлеру Тодт. — Но Даймлер совместно с французами провел доработку нашего Панцера-один… то есть на французских заводах за год полторы тысячи «единичек» нетрудно переделать в вариант «F» — а это уже серьезная машина с двадцатимиллиметровой полуавтоматической противотанковой пушкой. Любой русский легкий танк эта коробочка уничтожит с расстояния до восьмисот метров. Кроме того, за это же время мы легко поставим дополнительную броню на «двойки» — и у русских легких танков шансов против наших уже не будет.

— Но у них есть, как нам сообщил адмирал, и тяжелые.

— С ними еще проще: я уже упомянул о том, что чешские танки — дерьмо. Но за год сами чехи три сотни ЛТ-35 и больше тысячи ЛТ-38 превратят в самоходные орудия, «Рейнметалл» для них противотанковые орудия на семь с половиной сантиметров поставит с удовольствием, и я уже переговоры с ними провел. А это — смерть уже средним русским танкам, и даже тяжелым: мы провели испытания и оказалось, что эта пушка гарантированно пробьет броню русского «КВ» с километрового расстояния. Еще мы успеем переделать под самоходные орудия больше тысячи французских игрушек, которые они танками называют. Так что адмирал прав: через год, что бы русские не делали, мы получим подавляющее превосходство в бронетехнике. А не примерное равенство в силах, как сейчас…

— Ну хорошо, однако где вы собираетесь взять броню для всех этих новых танков?

— А это, оказывается, уже совсем просто: ЮС Стил готова нам поставить за год, даже за полгода до тридцати тысяч тонн броневого листа под наши размеры, а Бетлехем Стил — продаст даже больше, до пятидесяти тысяч тонн, испанцам.

— Но наверняка они захотят получить от нас оплату золотом…

— Французским золотом, причем жидким, — и на эти словах Фриц Тодт рассмеялся. — Один ящик шампанского за тонну брони — мне кажется, это недорого. И да, они готовы вина взять гораздо больше, чем будет нужно для оплаты металла.

— Это интересно, а они нам корабельную броню…

— К сожалению, мой фюрер, они поставили условие, что броня будет поставляться не толще двух дюймов. И листами размером не более чем шесть футов на двадцать, но для производства танков и самоходок нам этого вполне хватит. А на остальные деньги… там есть одна очень интересная компания, официально вообще бразильская, и она предлагает нам забыть о проблемах с поставками каучука. Но они только деньгами и хотят получать оплату, причем американскими долларами, однако французы нам эту проблему с удовольствием помогут решить…

— То есть вы все за то, чтобы отложить операцию на год. Но вы уверены, что русские за это время…

— Мой фюрер, — не дал договорить Гитлеру Канарис, — я не успел сообщить самое главное. У нас есть абсолютно достоверные сведения о том, что Советы собираются резко сократить численность своей армии. У них остро не хватает рабочих, и они уже приступили к сокращению, только за май и половину июня они просто расформировали четыре пехотных дивизии и одну кавалерийскую. А к следующей посевной, то есть к апрелю, они сократят количество солдат в своей армии вообще до двух миллионов человек! И эта информация абсолютно достоверная…

— Вилли, а ты сам-то веришь в этот бред?

— Звучит несколько… бредово, действительно. Но это на самом деле так: наш агент смог получить копию приказов с перечнем расформируемых подразделений и датами расформирования, и пока все у русских идет в соответствии с этими приказами. Там примерно десять процентов солдат они будут переводить в охранные войска — то есть в военизированные части охраны предприятий, а остальных направляют в основном на восток, в новые села. У Советов по плану только на Хоккайдо, которые они теперь именуют Йессо, полмиллиона крестьян и рыбаков будет переселено…

— Ну хорошо, вы меня убедили. Но, Вилли, при любых изменениях в политике Советов вы мне сообщайте незамедлительно. Даже если новости появятся посреди ночи, вам понятно?

Вера, открыв глаза, увидела сидящую рядом с кроватью врачиху — ее она уже видела не раз, вроде ее Лидой зовут. А Лида, в свою очередь увидев, что Вера глаза открыла, громко кому-то сообщила:

— Она очнулась, заходите! — После чего приоткрытая дверь распахнулась и в спальню зашли перепуганный Виктор и очень взволнованный сосед.

— Лида, что со мной?

— Вы сознание потеряли, вероятно давление резко упало. Но в остальном все в порядке, признаков инфаркта или инсульта я не наблюдаю. Только давление у вас все еще пониженное.

— Витя, кофе мне крепкого чашку и стакан сока виноградного принеси… пожалуйста.

— Старуха, ты чего это тут вытворяешь? — сердитым голосом, но было видно, что эта сердитость нарочитая, поинтересовался Лаврентий Павлович. И то, что волновался он по-настоящему, Вера тоже заметила.

— А я сама не знаю… что произошло-то?

— Ты утром видимо проснулась, встала по будильнику, — Лаврентий Павлович кивнул в сторону тихо бормочущего что-то «Изумруда», — а потом брякнулась без сознания. Он перепугался, врача вызвал…

— Это и странно: Витя, как нормальный отец двоих карапузов, должен спокойно спать даже под артобстером и только плач ребенка его разбудить сможет. А тут всего лишь жена на кровать упала…

— Не только на кровать, а непосредственно на него, причем прямо на голову.

— Да, а голова у него крепкая, — пробормотала Вера, потирая спину. — А случилось-то что? Какая-то важная новость по радио, но я, похоже, до конца дослушать не успела.

— Куйбышев ночью умер…

— Слава богу!

— Старуха, ты с ума не сошла? Чем тебе-то товарищ Куйбышев насолил, что ты его смерти радуешься?

— Лаврентий Павлович, я хотя и контра, но не сволочь, и смерти Валериана Владимировича совсем не радуюсь. Он же лично меня человеком сделал, и НТК он сам создал! Я ему за это всю свою жизнь благодарна буду! А радуюсь я совсем другому: когда Левитан начал сообщение читать, я подумала, что война началась и очень испугалась. И сознание из-за этого потеряла…

— И с кем ты воевать собралась?

— С фашистами, с Германией.

— Вот с Германией война не началась. И ни с кем не началась, так что успокойся. И можешь аж до завтра спокойная ходить: совещание по сокращению армии завтра в шесть вечера состоится. А на будущее усвой: зампред ГКО пугаться и терять сознание не должен, даже если враги бомбу рядом с его домом сбросят. Работа у нас такая, что пугаться мы права не имеем. Поняла?

— Чего уж тут непонятного… вы, Лаврентий Павлович, все же выйдите ненадолго, я все же оденусь, а то в халате…

— Я уже совсем ухожу. А ты сегодня выздоравливай и сил набирайся. Всё, до завтра…

— Погодите, тогда вопрос сейчас задам, пока вы не ушли. Почему о смерти Куйбышева так вот объявляли, первой новостью за день, ни свет ни заря…

— Это кто-то в Радиокомитете перестарался. Валериан уже совсем плох был, последние два дня уже без сознания лежал, врачи сказали, что шансов у него почти нет — вот Иосиф Виссарионович и распорядился некролог подготовить и о смерти его народу сразу объявить. А то раньше, когда кто-то… ну ты знаешь, а мы объявляли об этом через день-два, враги про нас много гадостей в своих газетах писали. Ну а чиновников ты наших знаешь: раз приказано «сразу», то им это «сразу» аж в заднице печет… Не принимай близко к сердцу, все мы когда-нибудь… А он для страны очень много сделал, и ты права: помнить о нем мы всю жизнь будем. Всё, я пошел — у меня на самом деле очень много дел на сегодня распланировано…

Перед началом совещания к Вере подошел Иосиф Виссарионович:

— Вера Андреевна, я тебя прошу еще раз подумать: может, все же оставишь работу в университете? А то мне Лаврентий вчера сказал, что ты от переутомления…