Читаем Сень (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Шэд Бласс зашла в кабинет Сталина на ближней даче. И, как оказалось, зашла туда Таня Ашфаль очень вовремя...

Сень

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Сень

Пролог

Иосиф Виссарионович, очнувшись, обнаружил, что лежит он на диване, причем в очень неудобной позе: ноги на подлокотнике, голова — без подушки… и голова эта довольно сильно болит. Хотя, конечно, и не так сильно, как болела она… несколько минут назад? Интересно, сколько времени прошло? Опустив глаза, он увидел, что у стола, в кресле кто-то сидит. Кто именно — поскольку сидевший находился напротив настольной лампы — было не разобрать, а вот нимб вокруг головы был виден отчетливо. Иосиф Виссарионович даже на секунду подумал, что поповские россказни — не такие уж и сказки, но, чуть приглядевшись, понял, что нимб — это всего лишь свет от лампы, проходящий сквозь густые волосы визитера.

— Что здесь происходит?

— Ничего страшного, — ответил ему приятный женский голос, — Просто вы вдруг решили сделать шаг в могилу, а я случайно оказалась рядом и решила, что в могилу вам еще рановато. Ну и оттащила вас, как смогла. По-моему, получилось неплохо.

— Шаг в могилу?

— В какой-то степени да. Инсульт, довольно сильный, развивающийся. Если бы вам не была оказана помощь, то это минимум потеря речи на некоторое время, а максимум… но я случайно оказалась здесь и от могилы вас оттащила. Правда для этого мне пришлось сделать вам операцию… вы не волнуйтесь, если вы не будете рану раздирать, то завтра от нее почти и следов не останется.

— Операцию? Здесь?

— Ну не тащить же вас в госпиталь! Да и операция была несложной… для меня. Сейчас минут через десять голова у вас окончательно пройдет… я рекомендую вам после этого просто пойти поспать. Сразу скажу: а всего лишь оттащила вас от края могилы, но вы в любой момент снова можете в нее шагнуть… а мне такого не надо. Так что я теперь буду всегда за вами следить, буду везде вас сопровождать… как тень: почти незримо и не слышно.

Иосиф Виссарионович опустил ноги на пол: все же они немного затекли, пока он лежал на диване ногами вверх.

— А сколько времени я… сколько времени прошло?

— Немного, минут десять я делала операцию, еще минут пятнадцать вы приходили в себя. Насколько я понимаю, вас никто беспокоить в это время не должен был, так что никто и не подозревает, что здесь вообще что-то случилось. Пусть и дальше не подозревает: целее будет.

Сталин немного подвинулся поближе к столу.

— Так, охрану звать не надо: я их всех убью, а они люди хорошие, верны делу коммунистической партии и преданы вам лично. Так что пусть и дальше живут и охраняют вас от злодеев.

— Я вижу, они уже доохраняялись.

— Не волнуйтесь: кроме меня к вам вот так никто не пройдет, товарищ Власик вашу безопасность поставил на высочайший уровень. Просто у меня есть свои, очень специфические навыки, но кроме меня на Земле таких вообще ни у кого нет.

Иосиф Виссарионович наконец смог сесть: голова вроде на самом деле болеть стала меньше и движения перестали причинять мучительную боль. Сидя он смог лучше рассмотреть гостью — и заметил ее очень белые волосы.

— А я вас знаю, — не удержался он.

— Нет. Вы знаете, точнее вы думаете, что знаете ту, обликом которой я пользуюсь. Но и ее вы не знаете. Однако вам пока и не надо: я зайду… послезавтра, попробуем вас направить в противоположную от могилы сторону. Вы же так целенаправленно игнорировали мои попытки сохранить вам здоровье, что путь этот будет не самым простым… но пройти его вам придется.

— Вы мне угрожаете?

— Упаси господь! Если мне кто-то мешает, то он… мне просто мешать перестает, я с такими спорить даже не собираюсь. Но вот если меня не слушаются пациенты, то приходится их заставлять выздоравливать. Репутацию, знаете ли, приходится поддерживать: у меня еще ни один пациент не умер и я очень не хочу испортить столь замечательную статистику.

— Тогда я предупрежу охрану…

— Не надо никого предупреждать, я сама прихожу куда хочу когда мне надо и ни у кого при этом разрешения не спрашиваю. Я просто приду послезавтра и мы, если вам захочется и у нас будет время, поговорим. Надеюсь, вам захочется, вы на суицидника не похожи.

— На кого?

— На суицидника, то есть на самоубийцу. Вам хочется жить, мне необходимо, чтобы вы жили — так что у нас интересы, получается, общие и нам будет о чем поговорить.

— А как вас найти? Впрочем, это нетрудно…

— Не надо меня искать. Те, кто этим займется — умрет. Но зачем? Я и сама найдусь, когда будет нужно. Когда вам это будет по-настоящему нужно.

— Ну… хорошо. Но если я вас не знаю, то как к вам обращаться? Я же не могу разговаривать неизвестно с кем.

— Логично рассуждаете, и это радует: значит, последствия инсульта мне купировать удалось. А обращаться… я приду послезавтра, примерно в это же время. И в разговоре обращайтесь ко мне по имени. Меня зовут Тень.

— Подпольная кличка? Позывной?

— Возможно вы удивитесь, но это мое имя. Официальное имя… я вам тут оставлю таблетки, одну примите завтра утром, одну — вечером перед сном. И третью утром уже послезавтра: мне, откровенно говоря, не хочется вас еще раз оперировать. Я сейчас уже пойду, а вы все же ложитесь спать. Как там у вас с давлением?

Женщина протянула руку у шее Иосифа Виссарионовича, зацепив при этом рукавом лежащую на столе авторучку — которая со странным звоном упала на пол. Иосиф Виссарионович машинально поглядел на то место, куда она упала и ничего не увидел. А когда снова поднял глаза, то обнаружил, что в кабинете никого нет.

— Померещится же такая чушь! — недовольно подумал он. Но вдруг заметил стоящую на столе небольшую прозрачную коробочку с таблетками. Коробочка прижимала клочок бумаги, на котором он прочитал: «одну утром, одну вечером и третью утром послезавтра. До встречи!» Он еще раз, более внимательно, оглядел комнату: в кабинете точно никого больше не было. Но коробочка с запиской со стола не исчезли…

Глава 1

Утром товарищ Сталин проснулся в очень хорошем настроении. Потому что впервые за несколько последних лет у него ничего не болело, а он еще и выспался прекрасно. Но потом он вспомнил о вчерашнем визите…

Она сказала, что про ее он ничего не знает, но, скорее всего, они тут сильно ошибалась. Товарищу Сталину по должности положено знать очень многое, тем более о таких… странных личностях. Что там Лаврентий про нее рассказывал?

— Только хочу сразу предупредить, — начал тогда свой рассказ Берия, — поначалу будет информация сугубо медицинская, но без нее вообще ничего понятно не будет. К тому же большая часть этого медицинского из ее же рассказов известна стала, но всё то, что смогли врачи наши проверить, полностью ее слова вроде бы подтверждают. Итак, начнем. Сначала — установочные данные. Девочка Татьяна Васильевна Серова, родилась в деревне Некрасовка Рязанской области третьего марта тридцатого года. В документах в госпитале ей год прибавили, но об этом потом. В семь лет из-за смерти матери — отец ее еще до рождения дочери погиб — девочку взяла тетка, проживающая в Пушкине под Ленинградом. С началом войны тетка перебралась в Ленинград, где устроилась на работу в полевой госпиталь. Осенью сорок второго госпиталь разбомбили и девочка осталась круглой сиротой. Установить, где она жила до конца февраля, не удалось, а в феврале ее отправили в эвакуацию, и на станции Ковров сняли с поезда поскольку она уже почти умирала. И вот дальше начались чудеса. Но о чудесах чуть позже, сначала с установочными данными закончу. Так вот, рост сейчас — как и в сорок третьем — метр сорок восемь, вес — сорок четыре килограмма, это сейчас, а в сорок третьем и тридцати не было в связи с голодом и дистрофией. В сорок четвертом было замечено, что девочка необычайно сильная и невероятно выносливая.

Берия отхлебнул чаю, откашлялся:

— Весной сорок третьего к нашему сотруднику в Коврове обратились тамошние врачи из местного госпиталя, с просьбой — просьбой странной — выяснить, откуда тринадцатилетняя девочка могла набраться медицинских навыков. Именно необычность просьбы подвигнула этого сотрудника направить соответствующие запросы, и ленинградская часть ее биографии как раз и было частично определена. Врачам в госпитале сообщили, что девочка, скорее всего, помогала тетке в госпитале, где каких-то знаний и навыков и набралась…

— Очень интересно, а главное — совершенно необычно. И это всё?

— Это даже я до начала сказки не дошел. Наш сотрудник, передавая собранную информацию врачам, поинтересовался, почему те у девочки это не спросили — и узнал, что девочка, оказывается, полностью потеряла память. То есть не совсем полностью, но вот события своей жизни она перестала помнить совершенно. Видимо, в связи с тем, что она уже один раз умерла.

— А что, можно несколько раз умереть?

— Оказывается, можно. Переходим к медицинской части. Когда у человека останавливается сердце, то наступает так называемая клиническая смерть. Но если его быстро запустить снова, но человек по сути оживает. Тонкость в том, что если его запустить позже, чем через шесть минут после остановки, то человек этот превращается в овощ: оказывается, смерть человека столь ужасна, что природа предусмотрела специальный механизм избавления от ужаса: какими-то ферментами, образующимися в отсутствие кислорода, вся память стирается. Причем стирание начинается с так называемой кратковременной памяти, то есть человек сначала забывает именно момент своей смерти. А через шесть минут — вообще все, включая даже безусловные рефлексы. Но при определенных условиях — например при сильном переохлаждении — этот период может увеличиться, минут до десяти или даже чуть больше… У этой девочки сердце не билось девять минут, это зафиксировал врач, который ее с поезда принял. Он педиатр, с еще дореволюционным стажем, опытный, ошибиться в этом не мог. А запустилось сердце у нее снова когда что-то с проводами случилось: там даже лампочка взорвалась, а медсестра, которая рядом с телом девочки стояла, сказала, что и ее вроде как током немного зацепило. В общем, сердце у нее снова заработало — и оказалось, что долговременная память у нее стереться успела, а кратковременная — как раз нет. И она запомнила, как умирала. Вероятно, из-за этого она полностью поседела: у нее на голове волосы стали как снег белыми. Но только на голове… в смысле, брови, ресницы — всё осталось прежним.

— Действительно, даже слушать о таком — и то ужасно. А уж пережить…

— Она пережила, хотя оголодала так, что у нее сил не оставалось даже рукой шевельнуть. И говорила она с трудом, но первым делом попросила еды, причем дающей много быстрой энергии. Яблоко, сироп… Короче, девочку с того света вытащили — ну, или она сама оттуда вылезла. А через неделю уже она вытащила с того света главного хирурга госпиталя, у которого случилась остановка сердца. При этом сослалась на того врача, которому она в ленинградском госпитале вроде помогала… в общем, медикам очень захотелось с тем врачом проконсультироваться, и в Ленинград ушел запрос на сбор более подробной информации. Но об этом тоже потом.

— Почему?

— Сказочность истории нарушится, так что сначала про саму девочку закончу. С потерей памяти она, вероятно, потеряла и все навыки общения с людьми, но быстро их восстановила. Очевидно, считая правильным такое общение, как к ней относились окружающие в госпитале, а потом и в школе. Поэтому она со всеми людьми ведет себя одинаково, что с детьми, что со взрослыми — и ведет со всеми как заботливые взрослые с маленькими и беззащитными детьми. Или с непослушными детьми, она любого взрослого может «наказать за непослушание», причем достаточно неприятным способом, а сразу после этого может и приласкать-погладить. Например, если взрослый человек сделал что-то хорошо, она его конфеткой угощает или печеньем…

— Забавно…

— А если плохо, то она может человека пнуть, причем очень больно. И все, кто от нее пинок получил, говорят, что боль была просто безумной. К тому же боль эта не проходила, пока она что-то там не делала, что-то вроде легкого массажа. Но почти все, кого она так пинала, потом были ей за эти пинки благодарны… об этом тоже потом поподробнее скажу. Но все это — и угощения, и пинки — она проделывает абсолютно равнодушно. Не сердится, не радуется успеху, а просто угощает или пинает — вроде, как это простая необходимость в данной ситуации. И никогда ни с кем ни о чем не спорит, но если оппонент по ее мнению неправ и может нанести какой-то вред другим людям, она не объясняет, почему тот неправ, а показывает.

— Это как?

— Например, она не захотела или не сумела убедить Голованова в том, что ее препарат какой-то летчикам давать нельзя — и чтобы он понял это, она его просто убила.

— Как убила?

— Вколола ему препарат какой-то… адреналин вроде. А когда Александр Евгеньевич действительно умер, она его оживила и объяснила, что с ним произошло. Не испытывая при этом ни раскаяния, ни даже смущения. Ну убила маршала — и убила, дело-то житейское. Ведь потом-то оживила… И да, она всегда, когда что-то делает, абсолютно убеждена в своей правоте. Насчет Голованова — врач, который над ней опекунство оформил, чтобы ее в детский дом не сдали, спросил, а что бы было, если бы она Голованова оживить не смогла. А она спокойно ответила, что потому и убивала, что заранее знала о том, что оживить его будет нетрудно. Или, в худшем случае, трудно — но в том, что она его оживит, у нее ни малейших сомнений не было.

— Завидная самоуверенность…