Читаем Создай меня (ЛП) онлайн бесплатно
Создай меня (ЛП)
Поцелуй смерти - 0,5 В возрасте тринадцати лет меня продали – я была обречена на сексуальное рабство. Николай Иванов – глава русской преступной группировки – стал для меня подарком судьбы. Он спас меня от участи, гораздо худшей, чем смерть. Он пообещал сделать меня сильной, потому что выживают только сильные. Слабые умирают: всеми забытые и никому не нужные. Мир, в котором я живу сейчас, полон крови и насилия. Здесь родиться человеком уже само по себе является слабостью. Моя жизнь – это не борьба добра со злом. В моей жизни плохое борется с еще более отвратительным. Естественный отбор: либо убиваешь ты, либо тебя. И если это меня не убьет, то сделает железной?
Романы / Современные любовные романы / Эро литератураЛ.П. Ловелл
Серия:
Аннотация
В возрасте тринадцати лет меня продали – я была обречена на сексуальное рабство. Николай Иванов – глава русской преступной группировки – стал для меня подарком судьбы. Он спас меня от участи, гораздо худшей, чем смерть. Он пообещал сделать меня сильной, потому что выживают только сильные. Слабые умирают: всеми забытые и никому не нужные.
Мир, в котором я живу сейчас, полон крови и насилия. Здесь родиться человеком уже само по себе является слабостью. Моя жизнь – это не борьба добра со злом. В моей жизни плохое борется с еще более отвратительным. Естественный отбор: либо убиваешь ты, либо тебя.
И если это меня не убьет, то сделает железной?
Жизнь умеет подкинуть дерьма. Ты можешь родиться в любящей семье, иметь шанс чего-то достичь, а потом вдруг все летит под откос. В результате несчастного случая погибают родители. Родственников, способных взять на себя заботу о тебе, нет. Как результат – ты оказываешься здесь, в приюте.
Именно так и произошло с нами двумя: со мной и моей младшей сестрой Анной. В одно мгновение нежной залюбленной восьмилетней девочке вынужденно пришлось научиться защищаться. В приюте мы живем уже пять лет, и я прошла здесь настоящую школу выживания, хоть это место и позиционируется, как место заботы о детях-сиротах, но, видимо, понятие о заботе каждый трактует по-своему. Но одну истину я усвоила раз и навсегда: единственный человек, которому на тебя не наплевать – это ты сам.
Я сижу на нижней полке кухонного шкафа, ожидая, когда сотрудники столовой уйдут. Слышен звон убираемых кастрюль и сковородок, потом гаснет свет, лишая меня возможности хоть что-то разглядеть. Дождавшись щелчка замка, выхожу из своего убежища. При мысли о еде в желудке урчит. На цыпочках я пересекаю кухню и открываю дверь кладовки. Заметив порезанную буханку хлеба, вытягиваю пару ломтиков, прихватываю два яблока и тихонько закрываю дверцу. Главная хитрость – это не брать слишком много, иначе рискуешь быть замеченной. Попасть сюда несложно, труднее всего выбраться. Кухня находится в подвале, и при запертой двери единственный выход – крошечное окошко, расположенное на уровне земли.
Заворачиваю свою добычу в найденную тут же салфетку, запрыгиваю на один из металлических рабочих столов и, дотянувшись до окошка, с силой дергаю старый шпингалет. Рама открывается с громким скрипом, и я вздрагиваю, опасаясь, как бы поблизости не оказалось старшей приюта. Вот уже несколько месяцев я ворую еду из кухни и знаю, что старшей мегере это известно, просто ей пока не удалось меня поймать.
Российское правительство выделяет детским домам, вроде нашего, определенную сумму на каждого ребенка: на одежду, уход, питание. Думаю, заведующая приютом увидела в этом определенную возможность для себя. Как я уже говорила, в этой жизни можно рассчитывать лишь на себя, и она определенно заботилась только о себе. Ей нравилось относиться к нам как к домашнему скоту: чем меньше тратишь на содержание, тем больше оседает в кармане. Нас кормили один раз в день. Одежду мы донашивали друг за другом до тех пор, пока та не превращалась в лохмотья. Из-за недоедания Анна мучается от спазмов в животе и постоянных головокружений, поэтому я ворую для нее еду. Кража в таких незначительных объемах должна быть практически незаметна, но здесь замечают все.
Я подтягиваюсь на руках и протискиваюсь в окошко. Рубашка цепляется за ржавую металлическую раму, и я слышу звук рвущейся ткани. Вот дерьмо. Чтобы выбраться, я извиваюсь всем телом. Какая ирония судьбы – повезло же, что я так отощала от голода, что теперь могу воровать еду через маленькое окошко в кухне.
Едва оказавшись на свободе, я протягиваю руку назад и закрываю раму. Звуки скрипучих петель и опустившегося шпингалета кажутся слишком громкими, и я, задержав дыхание, вжимаюсь в стену. Сердце бешено колотится в груди. Риск оказаться пойманной вызывает выброс адреналина. И я снова бегом пересекаю небольшой дворик и толкаю створку окна нашей с Анной комнаты. С нами живут еще две девочки, но, честно говоря, они с нами не общаются. Они приехали несколько месяцев назад, и одна из них довела Анну до слез. Я пригрозила, что ночью обрею её налысо, если она еще хотя бы раз взглянет в сторону Анны. Теперь при моем появлении они съеживаются и боятся даже смотреть на нас с сестрой. Хотя я вроде не угрожала никого убить, но эти девочки не единственные. Остальные тоже сторонятся нас. С нами никто не дружит, но мы и не нуждаемся в друзьях. Главное, что мы есть друг у друга, а большего и не нужно.
Перекинув ногу через подоконник, я вваливаюсь в комнату. Анна резко выпрямляется и прижимается к стене.
— Тише, — шепчу я, поглаживая ладонью ее ногу.
— Ты напугала меня, — выдыхает она.
— А кто еще полезет в наше окно? — закатив глаза, тихо говорю я и осторожно закрываю окно. Знаю, что, скорее всего, соседки по комнате проснутся, и знаю, что они иногда замечают, как я исчезаю по ночам, но молчат.
Скинув обувь, я забираюсь под одеяло и устраиваюсь рядом с Анной. Она отодвигается к стене, освобождая мне место. Вообще-то я должна спать на верхнем ярусе кровати, но не припоминаю, когда провела там хотя бы одну ночь. Анне снятся кошмары, и она, проснувшись, кричит, если меня нет рядом.
— Вот, держи, — я разворачиваю салфетку и протягиваю ей два кусочка хлеба и два яблока.
Анна отщипывает маленькие кусочки и кладет их в рот, а я с грустью наблюдаю за своей младшей сестрой, которая неторопливо смакует хлебный мякиш.
— Яблоко я припрячу, — сверкнув улыбкой, Анна убирает яблоко под подушку и укладывается в кровати, а я устраиваюсь рядом с ней. Заправляя светлый локон ей за ухо, встречаю взгляд ее сапфировых глаз – таких наивных, чистых. Я очень хотела бы сберечь эту чистоту. Хотела бы защитить сестру от всего на свете, но это становится все труднее и труднее. Злобная заведующая и так уже ненавидит меня за неповиновение, а сейчас только и думает, как бы отыграться на мне. Остается только надеяться, что она не поймает меня на воровстве еды.
Я целую сестру в лоб.
— Люблю тебя, букашка.
— И я тебя люблю, — выдыхает она, глаза ее закрываются, дыхание становится ровным. Под размеренные вдохи и выдохи сестры я тоже засыпаю.
Просыпаюсь я от удара по лицу, эхо от звонкой оплеухи гудит в черепной коробке. Мгновенно открыв глаза, я сажусь на кровати и вздрагиваю при виде заведующей. Она стоит передо мной, уперев одну руку в бок, а в другой руке сжимает яблоко.
— Идем со мной, — бросает она с приторной улыбкой на лице.
Анна прижимается к стене, и я чувствую, как дрожит ее тело.
— Все в порядке, — говорю я ей. Мне известно, что сейчас произойдет, и не хочется, чтобы Анна это видела, поэтому я встаю и следом за злобной теткой выхожу из комнаты. Пройдя через всё здание приюта, она подходит к двери кабинета, открывает ее, входит и останавливается спиной ко мне. Я вхожу следом, закрываю дверь и стою в ожидании, не поднимая глаз.
Она разворачивается и наотмашь бьет меня по лицу тыльной стороной ладони. Удар такой сильный, что я падаю на колени и, сплюнув на пол кровавую слюну, ощупываю ладонью разбитые губы. Мегера с каменным лицом подходит ближе и нависает надо мной. С виду она похожа на школьную учительницу – седые волосы, собранные в пучок, юбка до колен, шерстяной жакет. Производит впечатление милой пожилой дамы, но это совсем не так. И это не первая встреча ее руки с моим лицом.
— Ты воруешь еду! — выкрикивает она. — Неблагодарная! Неблагодарная и испорченная! Я была слишком снисходительна к тебе, Уна Васильева.
Я ничего не отвечаю, и злобная тетка указывает на стул.
— Садись.
Я сажусь, а она громко кого-то зовет. Я слышу, как открывается дверь, но не отрываю взгляда от заведующей. Людям за пределами этих стен она кажется милой женщиной, которая работает в детском доме, но на деле она совершенно другая. Я-то вижу ее истинное лицо, и она об этом знает.
Тот, кто вошел в комнату, подходит ко мне сзади, привязывает запястья к подлокотникам стула и отходит. В панике я пытаюсь высвободить руки и срывающимся голосом спрашиваю:
— Что вы делаете?
— Учу тебя дисциплине, — она улыбается, подносит к губам сигарету и прикуривает ее. Раньше я не видела, чтобы она курила. Выйдя из-за стола, мегера подходит ко мне, взгляд ее полон ядовитой злобы. — Ты будешь знать свое место, Уна. Ты никто. Ты ничто. Никому не нужная сирота. Повтори это! — кричит она мне в лицо, брызгая слюной. От зажатой между ее пальцами сигареты комната наполняется едким запахом табачного дыма. В ответ я с вызовом смотрю на нее, давая понять, что отказываюсь подчиняться, и ей меня не сломать. Грубая деревянная поверхность стула оставляет занозы в моих голых ногах, потому что короткие шорты не в состоянии их прикрыть. Кожаные ремни, которыми пристегнуты мои запястья к подлокотникам стула, изрядно потрепаны, но все еще обдирают кожу, когда я пытаюсь освободиться от них. Наша начальница любит, чтобы живущие здесь дети беспрекословно подчинялись и вели себя спокойно. Но я не такая. Я не согласна мириться с такой судьбой и не хочу подобной жизни для своей сестры.
— Я поставлю тебя на место, девчонка! — шипит она. — Ты надолго это запомнишь! — и к моему плечу прижимается горящий кончик сигареты. Это очень больно. Правда. Я стискиваю зубы, чтобы сдержать рвущийся из горла крик. Запах паленой кожи проникает в мои ноздри, и я давлюсь от привкуса собственной горелой плоти. На губах заведующей появляется кривая усмешка. Она наслаждается моей болью, поэтому я стараюсь побороть свои инстинкты.
Стиснув зубы, я выпрямляю спину и смотрю ей прямо в глаза. Мне не в первый раз приходится терпеть ее жестокое обращение и, видимо, не в последний. Сила ее наказаний варьировалась от нескольких красных полос на заднице после ремня до алых кровоточащих ссадин на спине и ударов по лицу, в результате которых у меня оказались сломанными один или два зуба. Естественно, чем больше она старалась, тем более выносливой я становилась. Настолько выносливой, что могла скрывать желание кричать и плакать от боли. Но весь ужас не в самой боли, а в том, что когда мне ее причиняют, я осознаю, что совершенно одна, и что никто не придет, чтобы защитить меня.
Истязательница смотрит на меня сверху вниз, и я в ответ, глядя на нее в упор, сплевываю к ее ногам очередную порцию окрашенной кровью слюны. Когда-нибудь она поплатится за все то зло, что совершила: настанет день, и убью ее. Но сначала до этого нужно дожить.
Я рассматриваю трещину в старом кафельном полу. Сердце мое бешено колотится, и я хватаюсь за руку Анны, пытаясь унять дрожь. Мы стоим в общем строю с остальными, и каждый из нас желал бы сейчас провалиться сквозь землю. Все что угодно, лишь бы не привлечь к себе внимания. И каждый едва дышит от страха, понимая, в какой мы опасности. Ногти Анны впиваются мне в руку – ее потная ладошка крепко сжимает мою. Я стараюсь отгородиться от звука тяжелых шагов, но пара ботинок, появившаяся в поле моего зрения, закрывает трещину на кафельной плитке, на которой я сосредоточена. Тяжело сглотнув и зажмурившись, я начинаю молиться всем богам, чтобы они меня услышали, и этот человек прошел мимо. Но, как всегда, мои молитвы издевательски игнорируются. Прохладные пальцы касаются моего подбородка.
— Открой глаза, девочка.
Я подчиняюсь и с трудом сдерживаюсь, чтобы не всхлипнуть. Это лицо отпечатано в моем подсознании – ночной кошмар, от которого каждый детдомовец просыпается с криком. Для всех он Дудочник – как герой легенды, который с помощью игры на своей дудочке увел из города всех детей. Только этому типу не нужна дудочка. Он просто забирает сирот – никому не нужных, брошенных, отчаявшихся и всеми забытых. Ничто не пугает так, как звук его шепотом произнесенного имени и рассказы о том, что происходит с детьми, которых он забирает… вернее, покупает. Ведь наша «хозяйка» не только морит голодом и избивает детей, но и торгует ими.
Внешне Дудочник выглядит как самый обычный мужчина: короткие, тронутые сединой волосы, ничем не примечательное лицо, а вот глаза… Именно его глаза заставляют меня дрожать от страха. В них нет жизни. Такие должны быть у дикого животного, а не у человека.
— А вот эта хорошенькая, — произносит он с садистской улыбкой, не сводя с меня своих убийственных глаз. — Сколько?
Заведующая делает шаг вперед и, заложив руки за спину, смотрит на меня прищуренными глазами.
— Она не годится в шлюхи.
Дудочник бросает на нее такой взгляд, что та отшатывается и опускает голову.
— Я не спрашивал, годится или нет.
Заведующая искоса поглядывает на меня.
— Она непослушна. Ее невозможно перевоспитать. Мы пытались.
Я смотрю на нее и чувствую кожей волну ненависти, поднимающуюся во мне, словно отряд насекомых, ползущих вверх по моему телу. Свободной рукой потираю левое плечо, ощущая под ладонью следы ожогов, нанесенных мегерой всего несколько дней назад.
Губы Дудочника кривятся в улыбке, и он поворачивается ко мне. От его масляного взгляда у меня сводит внутренности.
— Сколько лет?
— Тринадцать, — отвечает заведующая.
