Читаем Война Поппи онлайн бесплатно

Брэндон

Ох, моя голова! Череп пульсирует болью. Черт, ощущение, будто меня сбил грузовик. Что-то непрерывно капает, капает, капает: звук ритмичный, как сердцебиение, и нечто теплое пропитывает куртку и бронежилет. Прикасаюсь рукой к звенящему уху и чувствую влагу на пальцах. Потрясающе, черт побери. Лопнула барабанная перепонка. Я изо всех сил стараюсь открыть глаза и, даже несмотря на искаженное зрение, могу разглядеть кровь на кончиках своих пальцев. Фоксхаунд ¹перевернут на бок, и мой командир безвольно свисает надо мной, удерживаемый на месте ремнями безопасности. Толстый осколок шрапнели застрял в его шее, и кровь непрерывно капает на меня.

Мой разум медленно оценивает ситуацию со странным ощущением отстраненности: вокруг меня лишь кровь и искореженный металл. Расстегиваю ремень, удерживающий меня в кресле, и со стоном перекатываюсь на живот. Поворачиваюсь, и в тот же момент осколки стекла вонзаются в мои ладони, усиливая поток боли, пульсирующей в каждом дюйме тела. Я смотрю на металлическую решетку на окне. В воздухе висит тяжелый запах дыма, бензина и обугленной плоти, я кашляю, и в мое лицо летит песок из-под разбитого окна. Несмотря на то, что я чертовски дезориентирован, этот запах приводит меня в боевой режим. Мне нужно двигаться. Нужно выбраться отсюда. Я быстро приподнимаюсь на руках. Осколки стекла впиваются в кожу, прорезая ладони, но я едва замечаю это.

Замираю и пытаюсь услышать отчетливые хлопки выстрелов, но все, что я улавливаю, это низкий неизменный гул — одна непрерывная нота, что отдается в моих поврежденных ушах.

Коннор. Где Коннор? Мой пульс учащается. Страх сдавливает меня в своих когтях, заставляя полностью игнорировать любые возможные возражения от израненного тела. Я переползаю через сиденье в заднюю часть фоксхаунда. Коннор лежит у задней двери, неловко растянувшись в углу, его безжизненные глаза смотрят прямо на меня. А изуродованное лицо покрыто ожогами и кровью. Я чувствую тяжесть в груди и задыхаюсь от рыданий, но звук теряется, проходит мимо моих оглохших ушей, потому что я — единственный, кто остался в живых. Они все мертвы. Коннор мертв. Мой лучший друг. Мой брат. Я трясу его в отчаянной надежде, что мои глаза мне врут, что все это ложь. Но его посмертный неживой взгляд по-прежнему остается сосредоточен на мне.

Я перегибаюсь через сидение, а затем падаю, с глухим стуком ударяясь в заднюю дверь. Боль так сильна, что перед глазами на миг темнеет, но я борюсь с подступающим обмороком. Я нужен Коннору. Он не мертв, черт возьми. Я не позволю ему умереть. Я переворачиваю его на спину и распахиваю куртку, судорожно раздирая липучки жилета. Склоняюсь над ним в этом тесном пространстве и надавливаю обеими руками ему на грудь, толкая всем своим весом снова и снова. И я не останавливаюсь до тех пор, пока не ослабевают руки, а мое поврежденное тело рискует сдаться. Ничего. Все тот же безучастный взгляд. Он мертв. Ушел. По моему лицу текут слезы, когда я падаю на спину рядом с ним. Внезапно запах дыма и бензина перестает иметь значения. Без Коннора все теряет смысл. Я притягиваю его ближе, прижимаю к себе безжизненное тело, пока мой мир — наш мир — разваливается на части. Цепляюсь за него, ведь в тот миг, когда отпущу, я должен буду столкнуться с жизнью без него. Но если задержусь здесь достаточно долго, возможно, машина взорвется, и мне уже не придется переживать об этом.

Поппи

“Earthquake”- Em Rossi

Поппи,

Ненавижу писать эти гребаные письма. Это вгоняет меня в депрессию. Но если ты читаешь это, значит, я мертв, и это, признаюсь, отстой. Не дай им играть дерьмовую музыку на похоронах, ладно? Я хочу уйти в лучах славы, чтобы все католики были в шоке.

Все должно было быть иначе. Мы должны были вместе состариться, раздражая наших детей тем, что не торопимся умирать. Мне предназначено было быть тем старым кретином, который пердит на семейном обеде и случайно накладывает в штаны. Серьезно, детка, это жизненные цели.

Я был влюблен в тебя с десяти лет, когда ты приклеила жвачку мне на волосы, после чего выстригла ножницами огромную лысину у меня на макушке. Моя мама рассердилась и побрила меня налысо из чистого принципа. Я выглядел как мудак. Но я все еще был влюблен в тебя, как щенок. Ты держала меня за яйца, и все об этом знали.

Прости меня. Мне жаль, что я оставил тебя, хотя обещал, что это никогда не случится. Могу честно сказать, что жил без сожалений, пока не столкнулся с мыслью о расставании с тобой. Но ты не будешь одна. Брэндон всегда будет присматривать за тобой, потому что он любит тебя почти так же сильно, как и я. Заботьтесь друг о друге и постарайтесь, чтобы он не утонул в бутылке виски.

Жизнь, может быть, и дерьмо, но она коротка, и она проходит. Солнце завтра все так же взойдет на востоке и сядет на западе, поэтому я ни о чем тебя не прошу, кроме одного: не умирай со мной. Живи. Будь счастлива. Влюбляйся, ведь ты заслуживаешь столько любви, сколько может дать эта жизнь. Мне бы так хотелось быть тем, кто даст ее тебе.

Ты — мой мир, мое сердце. Что бы ни лежало за порогом этой жизни, по крайней мере, я могу спать спокойно, зная, что все лучшие части меня прямо здесь, с тобой. Если закроешь глаза, почувствуешь, что я рядом. Я люблю тебя так сильно, что моя любовь преодолеет и жизнь, и смерть.

Я не говорю тебе "прощай", а всего лишь "до встречи".

С любовью навечно,

Коннор.

Должно быть, я уже в сотый раз перечитала прощальное письмо Коннора. Так странно вчитываться в его слова, зная, что он никогда не вернется домой. Мне все еще кажется, что это нереально и больше похоже на фильм или чужую жизнь.

Но это не так. В возрасте двадцати пяти лет я овдовела.

Машина наезжает на выбоину, и внезапный толчок высвобождает слезы, что таились в моих глазах.

— Поппи, — Хоуп гладит меня по плечу. Я поднимаю глаза и ловлю ее взгляд, который скользит по письму в моей руке. Я ничего не говорю, просто складываю письмо и засовываю его в сумочку. Она проводит пальцами по моей руке, а затем берет мою ладонь, переплетая наши пальцы.

— Я не… — она вздыхает. — Я не знаю, что сделать, чтобы тебе стало легче.

— Ничего.

— Я люблю тебя, Поппи. Как сестру.

Выдавливаю из себя улыбку, теребя изношенный браслет дружбы на запястье.

— Знаю, — отвечаю я. — И я тебя люблю.

Хотя смерть и является частью жизни, с ней тяжело иметь дело. Люди постоянно жалеют вас. Они хотят помочь вам. Но они им не понять то, что вы переживаете. Когда вы теряете того, кого любите, того, кто является частью вашей жизни, все меняется. Ваш мир трансформируется и изменяет форму. Тьма. Вас окутывает непроглядная тьма. Шок и гнев, словно волны, накрывают вас с головой. А потом, в конце концов, приходит онемение. Полагаю, так срабатывает инстинкт выживания. Потому что, какой человек способен жить с болью, которую приносит смерть? Вот где я сейчас нахожусь. Пытаюсь выжить. В онемении…

Машина подкатывается к знаку «стоп», и я глубоко вздыхаю, глядя в окно. За церковью возвышаются надгробия. Деревья, растущие вокруг, выглядят поникшими. Небо кажется темнее. Кладбища, где бы они ни находились, всегда пропитаны угрюмой скорбью.

Водитель открывает дверь, и Хоуп вылезает из машины, а затем оборачивается, чтобы подать мне руку. Я тут же с глубоким вдохом обхватываю протянутую ладонь.

Эта часть… это последнее прощание… всегда сложнее всего. Мне было десять, когда умерла моя мать. Я наблюдала за тем, как ее гроб опускают в землю, и это сломило меня. Я плакала и молилась Богу, зарывшись лицом в пиджак отца. Когда умерла бабушка, я рыдала на плече Брэндона. И когда мой отец покинул эту землю, меня поддерживал Коннор. А теперь все эти люди ушли.

Петли на старой деревянной двери скрипнули, когда Хоуп открыла ее. В огромном соборе было темно и холодно. Переступить этот порог — все равно что вернуться на двести лет назад. Витражи, деревянные скамьи, массивный литой канделябр. И там, в передней части церкви, стоит гроб Коннора. Мои мышцы сводит. Сердце колотится о грудную клетку, а ноги дрожат. Хоуп сжимает мою руку.

— Все хорошо, — шепчет она. — Тебе нужно время собраться?

Я качаю головой, потому что к чему откладывать? Его это не вернет. И ничего не изменит. Я иду по проходу к передней скамье, по пути люди выражают мне свои соболезнования. Я занимаю свое место, и ко мне подходит священник, протягивает руку. Его ярко-голубые глаза полны сочувствия.

— Соболезную вашей утрате, миссис Блэйн. Коннор был достойным человеком.

Я сглатываю и борюсь со слезами, потому что не хочу показаться слабой перед этими людьми. Смерть — это часть жизни, но в этот раз она разрушила мою.

— Благодарю, отец Перри, — отвечаю я.

И похороны начинаются. Череда псалмов и молитв. Все как в тумане, пока толпа не поднимается и идет к кладбищу позади церкви. Я жду, пока все выйдут, и лишь тогда встаю, в последний раз скользя взглядом по дубовому гробу, где лежит его тело.

Холодный ветер воет над холмами. Ветви дуба скрипят и стонут. Вокруг могилы слышны тихие разговоры людей, и я чувствую на себе их взгляды, пока мы с Хоуп идем по кладбищу.

Я вижу, как мужчины в форме несут гроб на плечах. Их лица непроницаемые. Жесткие. Мрачные. Хоуп снова хватает меня за руку и протягивает салфетку. Я беру ее, не сводя глаз с земли под ногами.

Ремень скрипит, когда они устанавливают гроб на место. Все мое нутро стянуло в тугой узел. Закрываю глаза, пытаясь вернуться в воспоминания. Любые счастливые воспоминания о Конноре. О Брэндоне. Но в миг, когда я убита горем, я не могу найти ни капли счастья даже в своей памяти. Священник декламирует начало ирландского благословения, и мое сердце медленно разрывается от горя, грудь пылает, а разум парализован.

— Не стой и не плачь над могилой моей,

Сейчас я не сплю, я вовсе не в ней,

Я в тысяче буйных ветров…²

Люди бросают розы на крышку гроба, пока его медленно опускают в землю, а я стою прямо здесь, на краю могилы Коннора, с красным маком в руке. Прямо перед тем, как первая земля засыпает гроб, я бросаю свой мак в могилу.

— Я всегда буду любить тебя, — шепчу, вытирая слезы, и поворачиваюсь к могиле спиной.

Его больше нет…

Я и он, мы оба жертвы войны.

Брэндон

“Friction” — Imagine Dragons

10 месяцев спустя

Шум снаружи просачивается по коридору в то место, где я стою и жду. Рев толпы и их крики отдаются эхом в бетонных стенах подвала этого чертова паба.

— Леди и джентльмены, поприветствуйте на ринге, единственный и неповторимый Брэндон Крушитель Блейн!

Это сигнал для меня, и каждый раз, когда я слышу его, словно получаю удар под дых. Я не могу драться под своим настоящим именем. Брэндон О’Кифф погиб в Афганистане вместе со своим лучшим другом Коннором Блейном. Крушитель Блейн не настоящий. Его не существует. И в этом вся ирония, потому что я должен существовать. А он должен жить, потому что без него в этом мире холодно и горько.

Я прохожу сквозь дверной проем в комнату, полную пьяниц и картежников. Они орут и трясут пригоршнями наличных. В этом месте, в самом чреве Лондона, сосредоточены мрак и грязь, куда продажные анонимы приходят обменяться ударами, пролить кровь и очиститься от своих демонов.

Толпа скандирует снова и снова: "Крушитель, Крушитель, Крушитель".

Я не обращаю внимания на крики. Я игнорирую их, ныряя между канатами на ринг, представляющий собой не что иное, как жалкий квадрат из залитого кровью бетона. Эти люди любят бои. Они жаждут крови, словно акулы, кружащие в воде.

Мой противник — какой-то татуированный блондин с севера, я уже и забыл его имя. Пружиня на носках, он бьет кулаком в воздух, упиваясь криками толпы. Я же стою неподвижно, держа руки вдоль тела, пока жду удар гонга.

Вот этот самый момент — это все, что у меня есть. Единственное, в чем я хорош. И в результате я люблю и ненавижу это одновременно. Я мысленно заглушаю крики и вопли, голоса комментаторов, которые трещат в микрофон, все посторонние звуки, до тех пор, пока единственным, что я слышу, не остается собственное ровное дыхание и медленное биение сердца в груди. Я отключаюсь от всего вокруг, помимо себя и него, потому что в данный момент лишь это имеет значение. Прямо сейчас, за пределами этого ринга, больше ничего не существует, и в этом заключается странное чувство блаженства.

Раздается звон гонга — и он приближается ко мне, как поезд, покачиваясь на ходу. Я пригибаюсь, уклоняюсь и подпрыгиваю, прежде чем атаковать его хуком справа. Мой кулак с громким треском врезается в его щеку. Он отшатывается и отступает на несколько шагов. На секунду мне кажется, что он устоит на ногах, но потом он падает, как мешок с дерьмом. И остается лежать.