Читаем Солнцеворот онлайн бесплатно

Большой черный орел кружил высоко в небе, широко раскинув крылья, заслоняя ими висящую в зените колесницу Гелиоса. Его клекот разлетался над землей с помощью эха, отскакивая от скал вместе с осыпающимися камнями и снежными комками. Острый глаз цепко и гордо осматривал ущелье и хребет, и людей, бредущих по снежному насту. Много людей. Потомков неудачника Икара, что вздумал тягаться с ним, — самим орлом, любимцем Зевса.

Ну, и что получили Икар с Дедалом? Мучительную смерть вместо умения летать. Насмешки Олимпийцев вместо од и почетного лавра на светлые головы. Пустые раздутые сплетни, называемые людьми мифами.

А он — орел — как летал, так и летает. Как был свободен, так и остался. Ни кто, даже Олимпийцы, ни когда и не пытались усомниться в его непокорности, в его царственности, в его непогрешимости. Зевс Величайший даже позволил его пра-пра-прадеду умерщвлять Титана, выклевывая его печень.

Одного не мог понять орел.

Почему боги, раздавая существам, не умеющим летать, власть на Земле, отдали море на владычество китам, сушу — львам, небо — орлам, но править над всеми на Земле и водой, и сушей, и небом почему-то поставил этих жалких, не умеющих ни плавать, ни летать, ни даже ходить как все остальные сухопутные на четырех лапах. И при всем при этом они создали этих тварей похожими на самих себя.

Орел краем зрения заметил, что один из двуногих смотрит на него, скалит зубы и что-то бормочет. Гордая птица оскорбилась и, сделав ленивый взмах могучими крылами, полетела на юг к своему гнезду. Жаль. Теперь не пообщаться с Гефестом. Как они дружили когда-то! Хромой божественный кузнец всегда находил, что рассказать царю птиц. Теперь его заменили на земле другие боги. Жестокие и неприступные, не желающие никакого общения ни с кем, ведущие бесконечные войны за власть над людскими душами.

А эти в низу лишь игрушки в их руках.

Солнце слепило глаза нещадно, усиливая свой свет отражением от девственно белого снега вековых ледников. Ветер с вершин нес с собой мельчайшие искрящиеся осколочки льда, которые впивались в лицо и резали кожу до крови. Из снега, то тут, то там, вырастали почерневшие, загорелые от времени, ошлифованные всеми ветрами глыбы скал.

Глаза слезились. Обветренные губы растрескались. Ноги, обтянутые бахилами из комплекта защитного костюма, уже изодранными об острый наст, проваливались по колено, усложняя продвижение. Люди, те, что пока еще могли идти, уже еле передвигались, а те двое, кого несли на самодельных носилках, почти не подавали признаков жизни. Разреженный воздух раздирал легкие. Они не спали уже трое суток, ничего не ели, кроме сухих и твердых армейских галет, а в дополнение ко всему — пронизывающий холод, не смотря на то, что сегодня двадцать первое июня.

От группы осталось меньше половины. Девять человек лежит на стылых камнях там внизу на дне ущелья, на берегу безымянной бурной речушки. Их преследовали. Шли по пятам, след в след. Люди-волки. У них даже на гербе изображена волчица. По другую сторону гор — Дагестан. Там войны нет. Там свои. Уцелевшим необходимо добраться туда как можно скорее, если хотят остаться в живых. Это понимал и противник, стараясь догнать и уничтожить разведчиков.

Казалось, они находились уже на вершине мира, но впечатление портили орлы, то и дело пролетающие над головами, парящие в немыслимой вышине, высматривающие добычу. Утром облако, зацепившееся за вершину, едва не сбило их с пути, правда, к десяти часам оно, подхваченное нисходящими потоками воздуха, лениво уползло вниз к подножью хребта, и солнце снова слепило воспаленные глаза.

Впереди на уступе заснеженным козырьком нависла скала с небольшим гротом. Измотанные спецназовцы, почуяв короткий привал, ускорили шаги. Здесь, хотя бы, можно укрыться от ветра, и свет не так силен, да присесть не помешает.

Один из разведчиков, что нес вторые носилки, присел возле раненого, пощупал пульс на запястье, затем приложил руку к шее.

— Командир, — сказал он охрипшим голосом. — Кажется, Сашка не дышит.

Старший лейтенант Романов, с большим трудом встал на ноги, и скинул казавшийся уже неподъемным ранец. Сиплое дыхание вырывалось из груди с частыми облачками пара. Он шатающейся походкой подошел к носилкам, рухнул на колени, как подкошенный, и, расстегнув окостеневшими пальцами на груди у раненого бушлат и камуфляжную куртку, приложил ухо к тельняшке.

— Все, — произнес командир, с усилием выпрямляясь. — Нас теперь пятеро.

Странно. Ему показалось, что произнесено это было слишком равнодушно.

Он стянул со своей головы вязаную шапку — от взлохмаченных волос пошел пар. Бойцы последовали его примеру. Затем, не вставая с колен, он медленно завалился на спину, вытянул ноги и закрыл глаза.

— Всем отдыхать десять минут, — прошептал он растрескавшимися до крови губами.

Все тело стонало от бесконечной усталости. Он уже не чувствовал пальцев на ногах, понимая, что скорее всего отморозил их. То же самое было и с руками — трехпалые рукавицы и одетые под них шерстяные перчатки мешали нести носилки и он их снял еще в первый же день погони. Голова кружилась, а под опущенными веками, как на экране кинотеатра, проецировались блуждающие пятна и концентрические круги. В висках гремело так, что, казалось, еще чуть-чуть и с гор от этой канонады сойдет лавина.

Больше всего ему докучал его любимый сустав, выбитый во время прыжков с парашютом. Его сейчас выкручивало с такой силой, что командир еле сдерживал стон. Но стонать и ныть нельзя — бойцы пока в него верят. Но стоит сделать не правильный шаг и все, конец его авторитету, а, значит, и всей дисциплине оставшихся членов группы.

Сейчас совершенно не хотелось ни о чем думать. И без того череп раскалывается. Наконец-то изможденное бесконечным бессонным петлянием и кружением в горах тело, получило отдых. Это все, что сейчас было важно, а остальное подождет. Да сейчас он и не командир вовсе. Так. Простой боец такой же, как все. Ему эти дисциплина и ответственность уже в горле стоят застрявшей костью.

На кой хрен ему все это надо: война, стрельба, потери? На кой хрен его вообще понесло в военные? Сидел бы себе ровно на заднице каким-нибудь бухгалтером или чинушей вшивым и в ус бы не дул. А, если экстрима хочется, шел бы в пожарные. Там этого экстрима завались. Нет же. Насмотрелся фильмов об армейской романтике. Вот-вот! Именно фильмов. «В зоне особого внимания», «Ответный ход». Там мужественный и верный долгу лейтенант Тарасов вытворяет чудеса героизма и смекалки. Ну, и загорелся он после просмотра фильмов стать десантником.

И что теперь? Вот она хренова романтика! Вот он хренов героизм! Из пятнадцати человек в группе осталось только четверо пока еще могущих передвигать ноги и один тяжелораненый в довесок. Боеприпасов мало, жратвы почти нет, медикаментов и перевязочных материалов ноль. Если зажмут где-то в горах и придется принимать бой — жопа. А ведь он чует, что на каком-то этапе их все же догонят, и тогда никакой героизм не поможет.

Хоть бы пурга прошла, следы замела. Так ведь везет же, как утопленникам.

Он открыл глаза. Потолок скального козырька поплыл. Стиснув до скрипа зубы, он поднялся, шатаясь, на слабые ноги. Каждая клеточка его тела кричала ему, что она еще не отдохнула, что еще чуточку покоя ей просто необходима, но, пересиливая боль и усталость, командир, подойдя к уступу, с которого открывался отличный обзор, вскинул бинокль.

В паре километров внизу виден отряд преследователей, растянувшийся в две цепочки. «Двигаются довольно-таки умело, — подумалось ему. — Минут через сорок или через час догонят».

— Суки! — вырвалось у него вслух. — Встаем, мужчины. На том свете отоспимся.

Бойцы нехотя зашевелились, начали вставать, поправлять амуницию, мочиться. Один из разведчиков, взглянув на мертвого, спросил:

— Что с Сашкой делать будем?

Командир обернулся, в покрасневших глазах прописались боль и усталость.

— Придется оставить.

— Оставить? — бойцы насторожились.

— Да, оставить, — попытался рыкнуть командир, а получилось, прохрипел. — Сейчас о живых надо думать. Снимите его с носилок и уложите вон там за камнями. Носилки заберем с собой — какие ни есть, а дрова. Скворца потащим поочередно, меняясь. Шевелитесь.

Он отвернулся. В горле застрял колючий комок, обида на самого себя, на свою беспомощность накатила удушливой волной. Какой же из него командир, если своих людей как мусор на пикнике раскидывает направо и налево.

Он опять скрипнул зубами. Хватит нюни распускать, как гимназистка. Они бойцы, а не какие-нибудь барышни кисейные. Есть необходимость, значит, действовать будем соответственно. И плевать — нравится им это или нет. Чуть расслабишь солдат, и трещина неповиновения уйдет за горизонт. А там и до анархии рукой подать. Всякое послабление на войне порождает трусость.

— Все? — он обернулся к бойцам. Бойцы стояли возле кучи камней. Покойного Сашку уже обложили камнями. Один из бойцов держал в руках жерди, которые недавно были носилками.

— Может, все же крест поставим? — спросил боец.

— Ага! — ответил Романов с сарказмом. — Еще и салют дадим, и батюшку на панихиду позовем. Все будет, сержант, но потом, когда вернемся домой. А сейчас ноги в руки и уходим. Кошмар, ты идешь первым. Будешь тропить дорогу. Власов и Самарин несут Скворца. Я замыкающий. Вопросы? Вот и чудненько. Полетели.

Снова искрящийся снег хрустел под заплетающимися ногами. Ветер усиливался и гонял поземку, как озверевший прапор новобранцев. Небо постепенно затягивалось густыми облаками. Значит, будет пурга.

С одной стороны это хорошо — враг может сбиться со следа и уйти куда-то в сторону. Но с другой… можно и самим влипнуть так, что мало не покажется. В горах иногда бывают такие бураны, что не видно собственной вытянутой вперед руки. Ничего не стоит потеряться, растянув цепочку чуть подлиннее. А еще можно провалиться в какую-нибудь трещину, не заметив ее вовремя. А еще… Да, мало ли этих всевозможных «еще» поджидает беспечных самоуверенных глупцов в горах? С горами не шутят.

Когда-то на первом же занятии по горной подготовке у себя в уральском отряде нынешний командир группы, поднявшись всего на один метр на ледник, сорвался и сломал ногу. Все тогда смеялись над ним, а он усвоил для себя урок на всю жизнь, и теперь, ведя оставшихся от группы людей, он старался вести, как можно более безопаснее, так чтобы все остались целы.

Спецназовцы уже по четыре раза сменили друг друга, неся Скворца, не приходящего в сознание, спускаясь в очередное ущелье или распадок и снова карабкаясь вверх. Руки одеревенели, казалось, они состоят лишь из одного только льда, негнущегося, хрупкого, обтянутого потрескавшейся исцарапанной кожей. Легкие рвались от тяжелого дыхания, издавая далеко не музыкальные звуки.

Выйдя на очередной гребень, командир остановил группу, поднес к слезящимся глазам бинокль и посмотрел в том направлении, откуда они только что пришли. Черт! Противник все ближе. Еще на пару сотен метров сократить расстояние и они смогут в нас стрелять.

Дудаевцы идут, не сдерживаемые ничем, и к горам они привыкли получше, чем бойцы, как никак, а это их родные места. Они здесь выросли. Каждый уступ, каждый камень, небось, знают. А у спецназовцев раненый, да еще наседает грозный враг по имени усталость. Да и больше их раз в десять, и вооружение с амуницией натовские, что называется с иголочки.

— Товарищ старший лейтенант, — произнес Власов, вытягивая руку в сторону. — Кажется, нас отсекают.

Командир направил бинокль в том направлении, куда указал боец. Сначала он не увидел ничего, кроме камня и снега, но, наконец, окуляры выцепили из однотипного пейзажа какое-то движение. Он зацепился за это движение глазами, как якорем, потянул его в свое замерзшее сознание. Мать честная! Их действительно отсекали. Наперерез группе шел еще один отряд человек в двадцать, прячась за гребнем.

Старлей опустил бинокль, осматриваясь по сторонам, выискивая путь к отступлению. Ага! Если пройти по гребню на юг, то можно будет укрыться за теми чернеющими скалами, стоящими полукругом, торчащими из ледника вертикально, как зубы древнего животного. А там спуститься вниз и уйти по распадку. Вот и ветер крепчает, уже и снег пошел. Глядишь, так и оторвутся от преследователей. Главное — не паниковать.

Он махнул рукой:

— Быстрее. Вон к тем скалам. Ускорить шаг. Власов тропи шустрее. Не спи, боец. Некогда спать. Кошмар замыкающий.

Они с Самариным подхватили носилки с так и непреходящим в сознание Скворцом. Безумные горячие мысли бились в заледеневших висках, словно бой курантов на Спасской башне Кремля. Бим-бом! Бим-бом! Впе-ред! Впе-ред! Непослушные несгибаемые ноги выписывали кренделя по протоптанной Власовым тропе, то и дело, спотыкаясь, подворачиваясь, даже на ровном месте. Ветер, окончательно озверев, пронизывал насквозь, лупил по окоченевшему лицу хлопьями снега. Обычно хлопьями падает мокрый снег, но здесь в горах все необычно для равнинного человека. А, значит, опасно. Нужно быть готовыми ко всему. Впе-ред! Впе-ред! Нужно держать ритм.

Вот и скалы. Группа проскользнула между каменными исполинскими зубами и вышла к гладкому пологому спуску. По другую сторону высилась отвесная скала, покрытая сплошной узорчатой облицовкой из сосулек, будто когда-то вода здесь стекала водопадом. Если съехать по спуску, как с детской горки, то можно сократить время и расстояние. Единственная сложность — носилки. Эх! Сюда бы лыжи, да, где их взять? Стоп! В ранцах у бойцов должна быть полиэтиленовая пленка.

Пленка нашлась у всех и у командира в том числе. Придерживая носилки, чуть приподнимая их над ледяным спуском, группа съехала вниз без каких либо трудностей. Даже настроение поднялось. Словно в детство вернулись. Но в отличии от веселых беспечных детских забав, тут вплеталась в изгибы человеческих судеб беспощадная смерть, жестоко карающая расслабившегося, зазевавшегося весельчака. Потому разведчики лишь мазнули по лицу тенью улыбки, и, вскочив на ноги, побежали, если можно назвать бегом семенящий неровный шаг, к распадку.

Теперь тропу пробивал Романов. Было немного легче от того, что под ногами был твердый наст, но, однако, сложность возникала из-за скольжения. Спецназовцы, не сговариваясь, перешли на необычный шаг — они почти не отрывали стопы ото льда, словно к истрепанным бахилам привязали коньки.

Метрах в ста от места спуска отвесная скала, что высилась слева, сворачивала на восток. Группа повернула вдоль неприступной стены, таким образом, скрываясь от глаз преследователей.