Читаем Сны хрустальных китов онлайн бесплатно

Облик его давно затерялся в моей памяти. Дольше всего помнились глаза: огромные серые, обрамлённые длинными ресницами. Две проруби, смотрящие внутрь, в самую сердцевину. Но время покрыло их льдом, занесло мелкой снежной пылью. И не осталось ничего от лица, которое я когда-то знал лучше, чем линии на собственных руках.

Голос, звавший меня по имени, ещё раньше превратился в завывание вьюги. Я не мог вычленить слов, не мог понять смысла, но продолжал бежать прочь от него в моих снах. А потом и он затих. Смешался со скрипом снастей, с криками грузчиков и надсадным звоном корабельного колокола.

Остались лишь запахи. Сладковатый душок пропитавшихся водой досок и солоноватый аромат океана. А ещё — привкус металла, острый, как лезвие княжеского меча. Он пригвоздил меня к палубе, заставил опустить взгляд. Сколько раз я обещал себе этого не делать. Сколько раз злился, но снова не совладал с собой. И когда тяжесть стали легла на плечо, почувствовал, как оно леденеет, несмотря на две тёплые рубахи и кожаную куртку.

Я рвался в бой. Пролетай в тот час над нами тварь, я бы убил её голыми руками. Но она прилетела гораздо позже и заполнила мир иными запахами: гари и крови, боли и смерти.

Он позволил мне встать. Мне всегда лишь позволяли. Так псу дают доесть украденный со стола кусок, устав от его проделок.

Милость твоя, князь, костью мне в горле встала. Уж и не проглотить, только скулить остаётся да царапать когтями землю. Колется она, гонит подальше от надёжного берега, крепче ветра раздувая паруса кораблей. И пахнет дорогой парчой да розовым маслом.

Но сколько масла не лей, как не украшай себя золотом, не скрыть уже твоего страха, князь. Не скрыть, исходящего от тебя гнилостного духа. Как и лёгкое дрожание меча в ослабевающей с каждой минутой руке, отзывающееся во мне неподдельной радостью.

Я не желал князю смерти. Я любил его. Искренне и глубоко, как только брат может любить брата. И ненавидел ровно также. Немощь его стала моей силой, придала мне уверенности. Словно мальчишка закричал я в серую хмарь утра:

— Я вернусь и притащу тебе голову чудища! — и десятки глоток подхватили мой крик, пока князь смотрел на меня укоризненно.

Чего же ты ждал от меня?

Спросить бы, да нет уж на свете не тех сильных рук, что сажали меня в седло. Нет и рта, что отдавал приказы своим верным воинам. И корона, вожделенная мною, давно перестала сиять на хмуром челе. И не найти больше ни одного ответа, сколько вопросов не задавай.

Остались только запахи: моря и снега. Тоски и тлена.

Исследовательское судно «Элоиза» третий год бороздило просторы Небесного мира. Запас припасов стремительно таял, равно как и энтузиазм участников экспедиции. Матросы шептались между собой: мол, у капитана совсем с головой не в порядке. Загнать их в этот сектор космоса мог только настоящий псих. И пусть официально главным на корабле считался вовсе не Фредрик Лайтенд, а профессор физики невидимых излучений Валиус Юсфен, но именно капитан рулил «Элоизой» как в прямом, так и в переносном смысле. Сухенький старичок сначала вяло возражал ему, пытался спорить, но уже через неделю оставил это гиблое занятие. Проще гору сдвинуть.

Ночные дежурные уже вовсю зевали, мечтая о тёплых койках в каютах, дневные — ещё смотрели красочные сны, когда командир цеппелина проснулся. Жёсткий краешек книги впился ему в бок, но разбудило Фредрика вовсе не это. К неудобствам он давно привык, не обращая на них никакого внимания. А вот игнорировать собственные сны ему до сих пор не удавалось. Не сны… кошмары. Он не помнил, когда в последний раз видел что-то хоть сколько-нибудь приятное. И снилось ли таковое ему вообще.

Начало своей жизни, той жизни, что навсегда была утеряна капитаном, он помнил смутно. Все события этого короткого периода превратились для Лайтнеда в бесконечное восхождение по заснеженным горам. Он понимал, что, как и сейчас, тогда на Элпис также сменялись времена года, но в его памяти не осталось места ни лету, ни весне. В ней поздняя осень перетекала в зиму, а на смену зиме вновь приходили листопады и холода.

Одним движением поднявшись с кровати, Фредрик отправился к умывальнику. Холодная вода быстро освежила его, но до конца стереть гадкое ощущение прилипшей к лицу паутины не смогло. А всё эта духота. Он больше не мог выносить недостаток свежего воздуха, а более этого — чуть слышный запашок нестиранных носков. От него невозможно было избавиться. Система воздушной фильтрации корабля не справлялась, и капитана неотвязно преследовало желание высунуть голову из иллюминатора.

От этого глупого поступка его удерживало только то обстоятельство, что иллюминаторы попросту не открывались. Да и разбей Фредрик толстенное стекло, ему бы не удалось осуществить свой план. При малейшем намёке на разгерметизацию срабатывали защитные щиты. Насколько быстро это происходило, Лайтнед смог убедиться пару месяцев назад.

Из зеркала, висящего над умывальником, на него взирало усталое лицо со следами от подушки на левой щеке. Длинные пряди невыразительного блекло-русого цвета занавесили правую. Глаза такого же непримечательного цвета пасмурного неба, прямой нос да подбородок с ямочкой. Ни красавец, ни урод. Обыкновенный мужчина сорока с небольшим лет. Так и не вытертая вода стекала в чашу умывальника, пока он вглядывался в своё отражение. Собственный облик приводил Фредрика в замешательство, заставляя вот так каждое утро торчать у зеркала по несколько долгих минут. Лайтнед будто пытался вспомнить, как выглядел раньше, потом неизменно тряс головой и отходил подальше от умывальника.

— Уходи, — прошептал капитан незнакомцу в зеркале. — Уходи. Ты — не я, и мне никогда не стать тобой.

Потом прикрыл глаза, почти прижав голову к зеркальной поверхности и резко выдохнув, повернулся. Будь его воля, он бы запретил все зеркала. Но её едва хватало лишь на то, чтобы удерживать относительный порядок на цеппелине. Да и то, чем дальше «Элоиза» удалялась от родной планеты, тем сложнее это давалось Фредрику. То тут, то там возникали склоки; то там, то тут что-то шло не по плану. И всё чаще капитан слышал разговоры о том, что они ничего уже не найдут, и если Лайтнед ещё сохранил остатки разума, он обязан отдать приказ о возвращении домой.

Накинув поверх просторной рубашки мундир — синий и густо расшитый золотыми нитями, Фредрик присел за стол. На столешнице в несколько слоёв лежали разнообразные карты. Самая большая из них свешивалась почти до пола. Незнакомому с воздухоплаванием человеку от этих разрисованных кусков пергамента толку было немного. Но там, где обыватель видел одни цветные пятна да цифры, Лайтнед представлял себе настоящие туманности и звёздные системы. Эта экспедиция была уже четвертой на счету Фредрика и самой продолжительной из них. Одиннадцать лет он скитался по Небесному миру, и не осталось ни одного уголка, куда бы ни залетал его цеппелин. Конечно, в пределах, который позволяли исследовательские корабли третьего поколения. Пока Лайтнед и его команда ловили далёкие сигналы, на Элпис уже смастерили судно получше, в этом капитан не сомневался. Но своё нынешнее обиталище он бы не променял и на самое мощное транспортное средство.

Если люди перестали волновать Фредрика относительно недавно, то ценность некоторых вещей он понял уже давно. Как и познал преданность к ним. Первый раз увидев корабль, ещё стоящий на специальных стропилах на верфи, Лайтнед почувствовал нечто, что можно было сравнить с любовью с первого взгляда. Узнавание, единение. Словно эта громадина, как и он сам, лишь притворялась чем-то другим, на самом деле являясь лёгким и быстрым бригом. И, правда, под тоннами металла и древесины скрывалась душа настоящей покорительницы космоса.

Хотя на земле, скованная множеством креплений и опутанная лигами проводов, «Элоиза» больше напоминала мифического зверя гиппопотама, застрявшего в рыбацкой сети. Фредрику пришлось до предела задрать голову, чтобы увидеть верхние уровни технического отсека. Сигарообразный купол из прочной стали сверкал в свете Глаза Птицы, не давая, как следует, рассмотреть цеппелин. Под ним, как детские ступни, прилепленные к ногам взрослого, лепились жилые отсеки. Их условно называли гондолой, хотя Лайтнеду многоярусная конструкция больше напоминала осиное гнездо. Сходство усиливали ползающие по поверхности корабля рабочие. Они что-то завинчивали, заколачивали и приваривали, так что шум стоял невообразимый. И сквозь все эти звуки до Лайтнеда долетали вскрики главного инженера верфи:

— Осталось совсем немного. По сути, это уже наведение марафета. К тридцатому числу всё будет готово, не сомневайтесь.

Фредрик и не сомневался. Он смотрел на судно, не отрывая глаз, пытаясь одним взглядом объять его целиком. Но это было невозможно: почти шестьсот локтей[1] в длину и сто в высоту, цеппелин был устрашающе велик и казался таким же неповоротливым. Через неделю они снова встретились: Лайтнед и корабль, уже окрашенный в ровный серый цвет и подготовленный к взлёту. Но мнение капитана ничуть не поменялось. Он по-прежнему видел на месте монстра прекрасную быстрокрылую чайку. Видел изящный нос и паруса, видел мачты и реи.

И не раздумывая, черкнул в специальном документе название — «Элоиза». Главный инженер покачал головой. Как-то не принято было называть исследовательское судно женским именем. Всё чаще их нарекали безликими сочетаниями, вроде «Дикий вепрь» или «Звёздный странник», а то и вовсе оставляли рабочую аббревиатуру с номером. Традиция придумывать капитанам названия для своих кораблей корнями уходила в древние времена, когда существовали только морские их разновидности. Но если раньше в это вкладывали особый смысл, веря, что правильное имя — залог удачного похода, то теперь осталась лишь пустая дань прошлому. Для всех, но не для Лайтнеда. Он искренне верил, что теперь неразрывно связан с цеппелином, что дав ему название, определил свою судьбу на ближайшие годы.

Что ж. Его чаяния пока оправдывались. «Элоиза» беспрекословно слушалась Фредрика. Выглядящая нелепо на земле, в безвоздушном пространстве она показала всю свою мощь и небывалую манёвренность. И хотя воздушный фильтр уже плохо справлялся с нагрузкой, а системный анализатор периодически оповещал об ошибках то одного устройства, то другого, в общем и целом, держалась молодцом. За два года Лайтнед ещё крепче полюбил цеппелин, переживая любые неполадки, как собственную болезнь. А потому запашок не стиранных носков скорее не раздражал мужчину, а заставлял его грустить. Запас прочности таких вот исследовательских судов относительно небольшой: всего десять-пятнадцать лет. Это при условии, что через каждые год-два их пригоняют на завод и проводят полный ремонт всех систем. Команде же «Элоизы» приходилось справляться со всеми поломками своими силами, а потому некоторые начали бояться, что просто не дотянут до порта приписки. В лучшем случае — застрянут на орбите какой-нибудь безлюдной планетки. В худшем — двигатели могли окончательно отказать, и тогда корабль навсегда завис бы посреди открытого космоса.

Капитан знал об опасениях остальных членов экипажа. Знал, что за спиной его называют ненормальным. Но отступить уже не мог. Вряд ли кто-то позволит ему возглавить пятую экспедицию. Да и не выдержал бы Лайтнед нового ожидания на Элпис. Пока они двигались, хоть куда-то, но двигались, оставалась надежда. Стоит оказаться на планете, как Фредрик снова почувствует себя прикованным к её поверхности, почувствует безысходность и отчаянье. Они-то и гнали мужчину всё дальше и дальше. А кошмары не давали хоть на день забыть о действительной цели этого путешествия.

Было всего четыре утра по корабельному времени. Дежурный не зажёг ещё дневные светильники, и каюту капитана освещала лишь одна одинокая лампа. В жёлтый круг света попала чернильница и небольшой секретер, в котором хранились личные документы Лайтнеда и его главное сокровище — серебряный компас. Совсем небольшой, меньше четверти ладони и такой старый, что металл потускнел, а узор на крышке и, вовсе, стал черным. Кое-где виднелись царапины и даже одна небольшая вмятина. То были немые свидетельства богатой на события истории компаса и его владельца.

Как всегда перед тем, как откинуть крышку, капитан несколько секунд пристально смотрел на эти отметины. Словно надеялся узреть письмена, вдруг проявившиеся на потускневшей поверхности. Но ни тайных посланий, ни каких-либо ответов не находилось. Всё то же искусно отчеканенное переплетение листвы да старинный герб посредине.

Мало нашлось бы специалистов, знающих, чей он или какому государству принадлежал. Род, владеющий гербом, давно угас, а столица той страны сменила название. Да и само изображение птицы с длинным хвостом и короной на голове наполовину стёрлось от бесконечных прикосновений и попыток хоть как-то отчистить компас. Когти и клюв её затупились. Часть самоцветных камешков, разбросанных по завиткам перьев, отскочила, оставив после себя рубцы.

Лайтнед задержал свой взгляд на них, нежно пробежал пальцами по тонкой кромке листвы, и, наконец, открыл компас. Тот час стрелка, до того покоящаяся, начала бешено вращаться по кругу. От севера к югу и обратно. Уже несколько месяцев капитан наблюдал подобное, и каждый раз, стоило стрелке на долю секунды замереть на месте, сердце Фредрика останавливалось вместе с ней. Но, как и день, и два дня назад, то была лишь задержка, лишь отсрочка его приговора. И снова указатель спешил пронестись по кругу, а сердце болезненно сжималось в груди.

— Скажи, милая, неужели мои поиски напрасны? — пробормотал мужчина, закрыв глаза. Перед ними плясали то ли пятна, то ли цветные вспышки раскалённого газа.

Успокоиться. Откинуться на спинку неудобного казённого стула. Налить из высокого графина воды и неспешно, глоток за глотком, выпить целый стакан до дна.

Когда-то он любил пировать. Любил безудержное веселье и мог не просыхать неделями. Но тогда ему было с кем веселиться, и было что праздновать. С той поры всё вино стало отдавать для Фредрика горечью, а вместо приятного шума в ушах слышаться утробный рёв страшного зверя. Только вода могла освежить его. Лучше всего чистая и холодная, а не стоящая уже целую неделю, так что стенки кувшина стали осклизлыми.

— Что за мерзость?! — выплёвывая первый же глоток обратно в стакан, ругнулся Лайтнед. Вот и новый признак грядущего бунта, говорящий о настроениях экипажа даже больше, чем сухие записи в судовом журнале или перешёптывания за капитанской спиной.