Читаем Сделка онлайн бесплатно

Виктор

Гребаный конец моего гребаного мира. Она на коленях.

Она сидит на полу перед Вороновым, развалившемся на кожаном черном диване. Одна его рука на спинке. Другая – в ее волосах. Она давится членом, когда он прижимает её затылок к своему паху и резко дергает бедрами вперед. Характерный звук горлового минета заполняет кабинет владельца ночного стриптиз-клуба.

Долбаное. Крушение. Титаника.

Моя девочка.

Моя. В темном кабинете, пропахшим виски, табаком и кожей. В белоснежном шелковом платье. Дает трахнуть себя в рот моему лучшему другу.

Время замедляется до чудовищной пытки. Картинка с болью выжигается на обратной стороне сетчатки.

Жилы в узлы. Кровь стынет и густеет.

Кадры из дешевого порно причиняют адскую боль, но, как проклятый мазохист, не могу двинуться с места.

Вот она! Ваша, сука, любовь?! То, чем вы все так дружно восхищаетесь?! Дает поиметь себя до самых гланд?!

Внутри рвет на живую. Буквально. Грудная клетка, ребра, сердце – все трещит по швам. Захлебнуться можно. Любви перегрызают глотку черные монстры.

На первом этаже играет «Happy Birthday». Девочки go-go репетируют ночное шоу. Грузчики заносят короба импортного алкоголя. Во всю готовят вечеринку в честь вернувшегося раньше времени меня. А на втором этаже нашего клуба мой лучший друг зажимает ей нос, заставляя сглатывать.

Ирония судьбы – я прилетел из Германии на несколько часов раньше, чтобы сделать ей сюрприз. Сюрприз получился обоюдным.

С долбанным возвращением! С Днём рождения!

– Глубже, – хрипит Кир, и его пальцы впиваются в ее волосы. – И глотай.

Желчь поднимается к горлу. Спазм тошноты скручивает мой живот, когда, судя по звукам, вырывающимся из его глотки, Кир кончает. Спазм настолько сильный, что приводит в чувство. Я снова могу двигаться.

Шаг назад. Подошва ботинка скрипит.

– Стучаться не… – начинает Кир, но его голос обрывается. Глаза в темноте сначала сужаются. Через секунду расширяются, как у загнанного зверя.

Он узнает меня.

Он знает, что будет дальше.

Кир отталкивает Алю так резко, что она падает навзничь. Нить слюны тянется между её открытым ртом и его ещё пульсирующим членом. Твою же… сейчас вырвет.

– Боже… – её голос дрожит. – Боже, Вить…

Я не могу смотреть на неё. Не могу слушать всхлипы после стонов. Иначе задушу голыми руками. Разворачиваюсь. Вылетаю. Коридор «Койота» – длинный, как тоннель из ада.

– Вик… Блядь, дай объяснить!

Внутренности наливаются тяжелым свинцом, но в голове – мертвая пустота. Ни одной мысли. Все, что я делаю – молча киваю начальнику службы охраны. Я не в состоянии разговаривать.

– Какого чёрта?! С дороги, придурок! Забыл, кто тебе платит?! – кричит Кир, но его оттесняют три здоровенных охранника. – Вить, нет! Блин, стой! Не делай этого!

Дверь клуба захлопывается за моей спиной.

Последнее, что слышу: громогласное, разрывающее барабанные перепонки «Пожалуйста!».

Ночь встречает ледяным дождём. В кармане жжёт помолвочное кольцо. Три карата. Гравировка. Белое золото.

«Моя жизнь. Мое вдохновение. Мое все».

Его судьба незавидная. Либо Нева. Либо мусорка у клуба. Рядом с объедками и шприцами.

Такси.

Бар.

Первый стакан текилы обжигает горло. Сегодня я выпью за свой День рождения. И за то, что через пять-семь лет Воронов выйдет из тюрьмы, лишившись всего. Я запру его в клетке, раз он не в состоянии контролировать свой член.

Что я сделаю с ней? Еще не знаю. Знаю только одно: картина, где мою любовь трахнули в рот, впечаталась в мозг. Я буду видеть ее до скончания дней. Картина? Ха.

Моя муза оказалась шлюхой. Как прозаично.

Второй стакан – за забвение на последующие года.

К черту муз. Да здравствуют шлюхи.

Василиса

«Будь сильной, родная».

В тот день мама оказалась в больнице впервые. На белоснежной кровати лежала она, а плакала от страха я. Она утешала меня, гладила по голове. Она казалась прозрачной нимфой из детской сказки, но в ее болезни не было ничего от волшебства. Это был ад.

Хорошо, мам. Я постараюсь, обещаю. Я буду безупречной. Как ты.

Операция прошла успешно. Раковая опухоль была вырезана, и я думала, что мама останется со мной навсегда. Но если Бог решил кого-то забрать, он заберет.

Ее не стало ровно год назад. Моей родной, любимой, самой лучшей на земле мамочки.

Мама. Как много в этом слове. Я никогда и никому не смогу сказать «мама».

– Пап… – голос дрожит, когда откладываю вилку и отрываю взгляд от полупустой тарелки с омлетом и фасолью.

Гнетущая тишина за завтраком стала новым членом нашей семьи, как и пустой стул между мной и папой. Мы молчали лето, осень, зиму и весну, но так не может продолжаться вечно. Мама всегда говорила, что даже в самые темные времена жизнь не стоит на месте. Мы не должны сдаваться, а мой папа делает это изо дня в день. Только я не могу так. Не могу подвести ее, дом, наше семейное дело, передающееся от родителей к детям десятки лет.

– Пап?

Мы в ресторане при отеле одни. Последние месяцы здесь нет гостей, а из персонала остались лишь те, кто работал на шато многие годы подряд. Скатерти на круглых столах несвежие. От климата морского побережья на светлых стенах появились подтеки, а в нос бьет запах сырости, которого тут никогда не было.

Но папа не видит ничего из того, что вижу я. Не видит увядающих лоз винограда, не видит пустеющего отеля, не видит меня. Словно в тот день он похоронил себя вместе с ней, бросив меня здесь совсем одну. Он похудел и осунулся, постарел на десять лет и стал похож на дедушку, а не на моего папу, каким я его помню. На моего улыбчивого, заботливого любимого папу.

– Я сдала последний экзамен, – скручиваю бумажную салфетку в плотный жгут, старясь не дать горю выплеснуться наружу. Мой любимый, дорогой папочка… Ты тонешь в скорби. Всплывай, умоляю. Прошу, пожалуйста, посмотри на меня. Посмотри, папа! Я здесь, я жива, я рядом!

Но отец только кротко кивает, продолжая равнодушно поедать завтрак.

– Пап, мне нужно поступать куда-то. – Голос осиплый, как при ангине. Незатянувшиеся раны кровоточат с новой силой, заливая бьющуюся от беспомощности душу горячей кровью.

Я тоже скучаю. Папочка, я тоже не могу без нее, но я здесь!

– Пап, посмотри на меня… – сглатываю привычный ком в горле, но слез давно нет. Я выплакала целое соленое море. Плакала в нашей с мамой бухте, в спальне, на уроках и на занятиях с многочисленными репетиторами. И больше плакать не могу.

– Папа! – Подскакиваю на месте. Стул в тишине дерет ножками мраморный пол.

Я похожа на нее, очень похожа. Папа смотрит словно сквозь меня.

Взгляд некогда таких же зеленых, как у меня глаз, поддернут туманной поволокой. Это саван, не дающий увидеть, что случилось с виноградниками, с отелем, с нашим милым шато. Тут все увядает. Умирает. Все стремится к маме.

– Вася… – шелест сухих обескровленных губ. Мое имя звучит словно зов из потустороннего мира. Папин вид пробирает до ледяных мурашек.

– Я хочу уехать.

Малодушно готова бросить родного отца, но я просто… Не могу. Иначе сломаюсь, как он.

Отец ничего не отвечает. Мне кажется, ему все равно. Он не снял кольцо, не убрал ее фото с прикроватной тумбочки. Он не пережил утрату, но сейчас я не смогу помочь.

– Прости, пап.

Я ухожу. Убегаю. Улетаю из родного дома, чтобы вернуться сюда той, кто сможет вдохнуть жизнь в это некогда прекрасное место.

Василиса

– Вась, пожа-а-алуйста, – канючит девичий голос в трубке. – Ну, крошка! У тебя же и так пары допоздна. Посиди час-два в кафешке, а?

Пытаюсь сдуть с лица короткую прядь, пока одной рукой держу ноут, другой – телефон с болтающей по ту сторону Кариной. Плечом толкаю массивную дубовую дверь универа и жмурюсь.

К шести часам вечера закат заливает набережную канала Грибоедова мягким рассеянным светом. Лучи танцуют в витражных окнах старинных особняков, стройным рядом выстроившихся вдоль воды. Солнечные зайчики пляшут в темно-коричневых стеклах тяжелых дубовых дверей. Спускаюсь со ступенек, а волосы снова лезут в глаза.

– Вась, ты там жива? Посидишь, а?

– Тебе сегодня повезло. Ноут у меня с собой, так что посижу. – Шум и гам толпы смешиваются с визгом тормозящих машин, музыкой из многочисленных кафешек и смехом идущей сзади компании ребят. – Тем более, мне еще нужно выбрать тему дипломной.

Быстренько шагаю в сторону Невского, стараясь обогнать толпу студентов впереди. На самом деле я бы и без ее просьбы не приезжала. Нет желания наблюдать за любовными утехами подруги с ее невероятно раздражающим напыщенным индюком, зовущимся по какому-то недоразумению парнем.

– Спасибо-спасибо-спасибо! – Карина срывается на счастливый писк. – Но лучше б ты мужика в кафе выбрала, а не дипломную. Это тебе Кирилл передал. И еще привет.

Вот индюк же.

Глубоко вдыхаю, понимая, что тот самый Кирилл слушает наш разговор. Более того, он в нем еще и участвует. В воздухе едва уловимо ощущается аромат только-только ушедшего августа. Легкий ветер ласкает кожу, раздувая воротник блузки и распущенные волосы. Пахнет сладким крепким кофе из соседней «Шоколадницы». Злиться и раздражаться в такой момент просто невозможно, да и чужие придурки – не моя забота.

– Только не смей передавать ему ответный «привет». Но можешь сказать, чтобы перестал таскаться к нам в квартиру.

Сворачиваю с главной улицы в переулок, и ноги в босоножках тут же намокают. На пути – лужа красно-кирпичного цвета, в которую стала. Вода из торчащей трубы дома стекает на асфальт тонким ручейком.

– Не нуди, Вась. Тебе просто влюбиться надо, и сама все поймешь. Как можно так долго быть одной в самом романтичном городе на планете?

О, вот на счет «самого романтичного на планете» с удовольствием бы поспорила. Обшарпанные дома, вечная серость и хтонь, испражняющиеся по ночам на улицах посетители баров и этот непередаваемый запах туалета, который можно почувствовать, свернув с центральной улицы в проулки. Но рука с телефоном ноет, и надо аккуратно пройтись по бордюру, не проявив «чудеса» грации.

– Ладно, Карин. Я бы поболтала, но ваше время пошло. Точно хочешь потратить его на меня? – Знаю, что подруга уже через пару секунд сбросит и окажется в объятиях скользкого индюка. Не знаю почему, но бывает, интуиция кричит о том, что от некоторых людей нужно держаться подальше. Кирилл Воронов – тот самый случай.

– Говорю же, ты истинная зануда, – и слышу мужской самодовольный смешок на фоне, – но спасибо еще раз! Не скучай!

Карина отключается. Прячу телефон в сумку и, как гимнастка в цирке, пытаюсь пройти по раздолбанному бордюру.

Одержимая, нездоровая влюбленность Карины непонятна по мне многим причинам. Что она нашла в этом придурке?

Нет, внешность у Кирилла неплохая. Медные, слегка вьющиеся волосы оттеняют светлую кожу, шоколадные глаза и улыбка светятся ярче уличной подсветки Питера, а винтажный красный кабриолет Cadillac DeVille 1980 года, на котором Кирилл рассекает по улицам города, несомненно, относятся к его плюсам.

Могли бы относиться. Если бы губы не растягивала вечная мерзкая ухмылка, а глаза не смотрели бы на всех свысока. Хотя нет. Даже тогда ни подтянутое тело, ни симпатичная мордашка, ни игра на бас-гитаре в какой-то любительской группе не смогли бы перекрыть его мерзкий, скользкий, до тошноты вертлявый характер и сквозящее в каждом жесте самолюбование.

Такие, как он, обычно нравятся девчонкам в пубертатном периоде, когда ромкомы про плохих парней, меняющихся ради любви к серой мышке, становятся чем-то вроде энциклопедии по новому миру романтических отношений. Но в реальности, во взрослом возрасте… Чем могут привлекать придурки и все эти бэд-бои?

– О, Василёк! С новым учебным, да? – Весёлый голос бармена приветствует, стоит только открыть тяжелую деревянную дверь с облупившейся краской и проскользнуть в заведение. «Свои люди» выручали меня все эти года, когда нужно было посидеть где-то после пар.

– С последним учебным. – Улыбаюсь забитому татуировками Тимуру. – В честь чего давай самый большой объем.

Большой объем супа сейчас бы, а не кофе, но супа здесь нет.

– Может, тебе сразу в пивной налить? Там литровые бокалы.

– Запомню это предложение. Перед сессией попробуем.

Пока жду еду, незаметно расстегиваю под столом босоножки и вынимаю ступни из мокрой обуви. Тут тепло, надеюсь, высохнут к вечеру. А спустя пару минут совсем некультурно вгрызаюсь в круассан с ветчиной.

Открытые в ноутбуке страницы и ссылки уносят в мир управления отельным бизнесом. Совсем скоро предстоит занять место отца, а я не чувствую себя… Не знаю. Кто будет воспринимать всерьез соплячку?

Самоуничижения на сегодня запланировано не было, Василиса.

Постепенно бар заполняется посетителями, тишина сменяется разговорами и рок-балладами, доносящимися из пары стареньких колонок на стенах. Вибрация телефона заставляет хлипкий стол задрожать.

«Готова поспорить, что тебя отвлек все-таки не мужик, а диплом. Мое время вышло, путь свободен:)»

Уже десятый час, с ума сойти. Вот это затянуло в мир гостеприимства и продвижения отельных услуг. Быстренько закрываю ноут, складываю в чехол и прощаюсь с Тимуром. Тёплая ванна, жди меня. Аккуратно придерживаю скрипучую дверь, закрывая. Мурлычу под нос «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди», разворачиваюсь дороге и…

– Да твою же!

Дурацкий понедельник! Или что там сегодня?! Какая из планет в раке, козероге или в чем они там бывают?! Что происходит с этим днем?!

Прилипающие к коленкам и бедрам мокрые брюки холодят кожу и вызывают табун крупных мурашек. Грязные капли на носу, щеках, глазах собираются в ручьи. Белоснежный костюм убит.

А пронзительный, разрезающий тишину улицы свист резины свидетельствует о том, что мотоцикл тормозит по мокрому асфальту, пока я медленно и со злостью выдыхаю.

– Эй, ты там как?!

Я точно кого-нибудь сегодня убью. И спрячу труп в одной из питерских подворотен. Романтика!

Василиса

Спокойно. За убийство посадят. За решеткой нет ни ванны, ни еды. А спрятать труп я точно не смогу.

Медленно провожу пальцами под глазами, стараясь не сделать все еще хуже, стряхиваю капли, моргаю. Вижу перед собой расстегнутый ворот черной байкерской куртки. Это шутка? У того, кто сегодня заправляет небесной канцелярией, отвратное чувство юмора.

– Вот че-е-ерт… – Взгляд голубых, как студеное небо, глаз со светлыми длинными ресницами бегает по моему мокрому лицу.