Читаем Король моей школы (СИ) онлайн бесплатно
Король моей школы (СИ)
СТАРОЕ НАЗВАНИЕ: "Любовь — ненависть короля школы". Я помню мальчика, который носил мои книги. Смеялся над шутками. Защищал. Пока я не предала его. Филипп Воронов — безжалостный капитан баскетбольной команды, лучший студент "Альмы", восходящая звезда "Легиона". Он красив, популярен, жесток. И он никогда ничего не сделает ради вашего спасения. Он назвал меня уродиной перед всеми. Разбил так, что я уехала на долгие месяца, но возвращение было неизбежно. Теперь ему запрещено приближаться ко мне. А я вместо открытых насмешек столкнулась с грязными записками и анонимными угрозами. Все указывает на Фила. Но тогда почему он смотрит на меня так странно? Почему шепчет: "Твой настоящий цвет глаз лучше линз"?Если это его новая игра — я уничтожу его. Если нет... Значит, кто-то играет с нами обоими. В тексте есть: от ненависти до любви, нежная героиня, настойчивый и богатый герой
Серия: # cтаршая школа
Романы / Современные любовные романы / Самиздат, сетевая литература / Романы от ненависти до любвиОна шарахается, будто я — чумной. Глаза за очками — круглые, испуганные.
— О, кака-а-ая встреча! — голос хриплый, будто пробежал кросс. Но это не так: я отшел на пару метров от дома. — Мисс «я расскажу всё мамочке и папочке».
Она делает небольшой шаг назад. Я — размашистый вперёд.
— Дай пройти… — дрожащий шёпот едва слышен.
Мне хочется задушить ее, и сила желания ослепляет. Я зол на отца, мать, тупоголового Глеба, подначивающего пошутить над ней последний раз в году. Зол на нее, осмелившуюся сегодня открыть рот на Соколова. Это усугубило ситуацию. Она
— Почему надо было отвечать ему?! Почему надо было реветь, а?! — рычу. Голос вибрирует, как перегретый мотор. — Что ужасного было в замазке на пиджаке?! Что страшного было в пустых словах?!
— Мне нужно дом…
— Из-за твоего стукачества меня закроют в военке! — Баста. Срываюсь на крик. — Без телефона, тусовок и баскета! Я буду ходить по струнке смирно! Из-за тебя!
— Я не говорила… так получилось…
Хватаю её за локоть — тонкий, хрупкий. Другой рукой она прижимает к груди какие-то тетрадки.
— Знаешь, что? Ты заварила — ты и расхлебывай! Вперед и с песней.
Ее кожа под моими пальцами покрыта мурашками. Прохладная и такая нежная, что точно синяк останется. Плевать.
— Куда?
— Будешь всем рассказывать, как я «искренне извинялся».
— Не буду, — она вся сжимается, смотрит вниз, но голос неожиданно крепнет. — Я не буду врать.
— Чего?!
— Может, тебе действительно стоит побывать в этом лагере. Подумаешь, почему все твои шутки — за чужой счёт. За счет того, кто слабее.
От ее намека красная пелена ярости застилает глаза. Я резко дёргаю её к дому, она спотыкается, но упирается.
— Пусти!
Я же могу дёрнуть сильнее. Могу заставить её замолчать. Могу…
— Отпусти, Филипп!
— Да пожалуйста! — Резко отпускаю. Неосознанно толкаю.
Папка с бумагами разлетается, листы застилают асфальт, как белые перья. Я стою над девчонкой, дышу тяжело, сжимаю кулаки.
Она плачет. Прижимает локоть к телу и плачет. Очки сползают на кончик носа, она судорожно их поправляет и снова хватается за поврежденную руку. Черт. Локоть — хрупкая штуковина.
— Ава… — Не знаю, что сказать. Что делать? — Давай я пом…
— Уйди! — Отползает от меня по асфальту. — Оставь меня в покое!
Нужно наклониться и помочь. Нужно собрать ее бумажки, позвонить в «Скорую» или родителям, но я стою столбом и смотрю на трясущуюся от боли и слез девчонку, которую когда-то защищал от таких же ублюдков, каким стал сам.
Когда-то это все уже было. Только у нее был я.
— Ава…
— Я ничего тебе не сделала! — Всхлип.
— Чёрт… — выдыхаю, отступаю. Запускаю пальцы в волосы, сжимаю пряди. Ощущение, что мне дали по башке битой. Судя по шуму, к нам бежит кто-то из соседнего дома.
— Уходи!
И я делаю то, что она просит.
Разворачиваюсь и бегу.
Быстро. Без оглядки.
Аврора
Затаив дыхание, мысленно повторяю слова, ставшие молитвой.
Поверить не могу, что время пролетело так быстро! Я вернулась домой... И осталось всего две четверти до выпускного…
Окно спальни покрыто морозным узором, коттеджный поселок еще спит, но голубой свет фар до боли знакомого черного внедорожника «Mercedes» уже разрезает темноту раннего утра.
Знаю, что теперь этот автомобиль припаркован у соседей, пусть раньше стоял на нашей парковке. Знаю, для кого греют салон, как приятно там пахнет перцем и ванилью. Знаю, что коричневая кожа задних сидений немного поцарапана.
Это знание не радует. Я бы хотела забыть любые подробности
Обнимаю себя за плечи и отворачиваюсь от окна, не желая видеть того, кто вот-вот выйдет из соседнего дома.
— Аврора, милая, машина готова! — Мягкий голос звучит за дверью комнаты, а тихая поступь шагов говорит о том, что мама ушла в сторону лестницы.
Когда-то я ездила на том черном внедорожнике в компании лучшего друга, но больше мы не сядем в одну машину.
Мальчик вырос и превратился в дьявола.
Сегодня первый день, когда поеду в школу как одиннадцатиклассница. Точнее… не совсем первый. Нет, я не новенькая в гимназии. Хотя как посмотреть. В какой-то степени я действительно «новенькая».
От волнения желудок скручивается в тугой ком. Страх вернуться в гимназию спустя полгода накатывает волнами. Пальцы нервно теребят плотную ткань плиссированной синей юбки — привычка, которая не вписывается в новый образ, но от которой я ещё не избавилась. Порой не успеваю проконтролировать руки.
В отражении высокого напольного зеркала новая я. Эта девочка смотрит на меня с волнением.
Юбка теперь чуть выше колен. Ушитый в талии пиджак и красная ленточка вместо галстука — кажется, я носила форму всю жизнь, но еще никогда не чувствовала себя так комфортно.
Легкие волны золотистых локонов едва тронуты мелированием. Красный полупрозрачный тинт. Красные высокие Converse в качестве сменной обуви завершают новый образ. Линзы ярко-голубого цвета блестят в свете ламп. И никакой оправы от очков.
Я больше не прячусь.
Подношу пальцы к накрашенным губам, вспоминая, как год назад прикусывала их до крови, лишь бы не расплакаться при очередном новеньком прозвище.
«Крот».
«Слепышара».
«Немая».
«Ботаник».
«Гугл-глаза».
«Крыса».
Выбирайте любое. Это не просто слова: я чувствую их мерзкую кислоту на кончике языка.
На запястье звенит браслет. Тоненькая золотая цепочка с крошечным замком. Подарок самой себе в день, когда решила: Филипп Воронов остается в прошлом.
Он внушил мне ощущение собственного бессилия и никчемности, а я верила ему слишком долго.
Это чувство… Чувство, что ты недостаточно хорош — оно вам знакомо?
Вам знаком неконтролируемый страх, сковывающий разум и тело, когда кто-то в школе произносит ваше имя? Вы ждете, как очередное оскорбительное слово, будто кинжал, вонзится между лопаток и оставит болезненный шрам глубоко под кожей?
Сталкивались ли вы с мыслью, что боитесь ехать в школу?
Кто бы что не говорил, невозможно не обращать внимания на детскую жестокость. На подростковую травлю. На насмешки, злые шутки и на их последствия.
В своих фантазиях я всегда была смелее, умнее, красивее. В фантазиях я знала, что ответить на хамские подколы. Я имела смелость быть не тенью самой себя, а настоящей Авророй. Но все это было в фантазиях до сегодняшнего дня.
Не всем дано быть смелыми от природы. Кому-то приходится тренировать в себе смелость, сражаться со страхами и, не смотря на проигрыши, пытаться еще и еще.
Слышу, как за окном хлопает дверь автомобиля. Значит, он сейчас уедет. Можно спускаться.
Последний раз бросаю взгляд на взволнованную девушку в зеркале, подмигиваю ей и легко улыбаюсь.
— Все хорошо. Никто тебя больше не тронет.
Хватаю с заправленной кровати аккуратный красный рюкзак и выхожу из своего безопасного уютного мира.
С сегодняшнего дня я сама буду защитником для себя, раз тот, кто был рыцарем, решил стать палачом.
Аврора
В салоне маминой Panamera пахнет духами с легким шлейфом тюльпанов.
Смотрю в окно, на сонный зимний Питер, когда мы выезжаем из коттеджного поселка на расчищенную от снега трассу. В утренних сумерках мелькают деревья в пушистых белых шапках из снега, высокие столбы фонарей и проносящиеся мимо машины.
— Ты же знаешь, что еще не поздно сменить школу? — Боковым зрением замечаю: мама бросает на меня взгляд из под ресниц. Ее пальцы с безупречным нюдовым маникюром сжимают руль чуть сильнее.
Моя мамочка — самая красивая, заботливая и лучшая женщина в мире. Наверное, я из тех детей, которым повезло иметь такую маму.
— Если скажешь прямо сейчас, мы с папой сможем тебя перевести. В конце четверти поменять решение не получится.
Папа готов носить ее на руках. Иногда он зовет ее самой требовательной музой времен и народов, и это очень точно описывает Василису Бестужеву. У нее невозможно упрямый характер, особенно, когда речь идет о семейном отельном бизнесе и папиных картинах.
У нее светлые волосы, аккуратно уложенные в волну, достающую до плеч. Чистые зеленые глаза с небольшой сеткой морщинок в уголках. А еще у нее изящные изгибы фигуры, которые не передались мне ни на сантиметр. Я похожа на нее, но худее и выше.
— Милая, решение за тобой.
Я больше не хочу убегать. Один раз сбежала — это было фатальной ошибкой и уроком на всю жизнь.
— Полгода осталось доучиться, мам. А это одна из лучших школ страны. Все хорошо.
Да и давайте признаем, что быть новым человеком в выпускном классе — то еще «удовольствие». В своей школе я знаю учителей и их замашки. Знаю, у кого я на хорошем счету, а у кого нельзя расслабляться.
— Атанасия и Кирилл провели с ним ряд бесед. Летом Фил приходил в себя в кадетском лагере.
Да, я помню, как именно он мне сообщил об этом. И последствия нашего общения — фантомная боль в локте. Из-за меня его лишили лета.
— Мам, мне не интересно, как он провел лето.
Мама останавливается на светофоре и поворачивается ко мне. Ее зеленые глаза становятся серьезными, и я вижу, как она старается изо всех сил, чтобы не свернуть обратно домой. Она не хочет, чтобы я возвращалась в «Альму».
— Милая, пообещай, пожалуйста: если Филипп что-то сделает, ты больше не будешь молчать.
— Думаю, такой красотке он больше ничего не сделает, — хитро улыбаюсь маме, намекая на то, что именно она позволила мне накрасить губы полупрозрачным красным тинтом и разрешила осветлить волосы.
Я не чувствую себя «красоткой» по-настоящему, но есть кое-что, что я поняла этим летом.
Я не стала эталонно красивой. Но я и не была
Я — не уродец. Никто из носящих очки, брекеты, слуховые аппараты или другие штуки по медицинским показаниям не может называться уродом. Мы не виноваты в собственных дефектах.
— Аврора… — она пытается сохранить строгость, но уголки губ дрожат в ответной улыбке, — просто постарайся не…
— Знаю-знаю, в ваших с папой глазах я всегда красотка, — отшучиваюсь, не дав маме закончить. Сегодня не день для серьезных и грустных тем, правда.
Я тут вообще-то во всю играю роль героини фанфиков, изменившейся за лето.
В руках вибрирует телефон. Невольно улыбаюсь, глядя на милого парня-шатена на селфи.
— Это снова Матвей?
— Ма-а-ам, это просто Матвей. — Делаю ударение на слове «просто».
Матвей такой же ботаник, как и я. Был, точнее. Он занимался и занимается вокалом, выступает на конкурсах и на первом курсе универа даже обрел друзей. Это дает мне надежду на то, что и в моем случае не все потеряно.
— Я ничего не сказала, — теперь мама открыто улыбается, но не развивает тему. Матвея она знает уже лет пять.
До гимназии мы добираемся на удивление быстро, или это мне так кажется. Я была бы рада ехать ещё час.
Мама останавливается на парковке перед старым, отреставрированным зданием в духе дореволюционного Санкт-Петербурга. Трехэтажный бежевый дворец с высокими белоснежными колоннами и гербом в виде головы льва прекрасно вписывается в картину заснеженной северной столицы.
Пафосно, претенциозно. Попасть сюда могут либо очень одаренные дети города, либо очень обеспеченные.
Рядом с нами ряд блестящих иномарок, из которых выходят ученики.
Родители стараются пристроить сюда детей не только ради высококлассного обучения, собственного бассейна, обсерватории, библиотеки и спортивных секций, сколько ради социальных связей, полезных во взрослой жизни.
Малыши спешат в школу: бегут, выдыхая пар на морозе. Мои ровесники вольготно прогуливаются вдоль кованного черного ограждения, украшенного маленькими золотыми розами из металла.
Целую маму на прощание, еще раз пообещав, что больше не буду молчать.
Морозный воздух обжигает легкие, но ком появляется в горле не от январского холода. Высокая фигура капитана гимназисткой баскетбольной команды скрывается за парадными дверями школы.
Здесь ничего не изменилось.
Тетя Марина все в той же темно-синей форме сотрудника «Альмы» дежурит в гардеробной и провожает малышей острым взглядом. У шкафчиков толпятся компании друзей. Родные стены коридоров увешаны портретами ученых.
Я скучала по гимназии. По высоким потолкам, по лакированным чуть скрипучим полам, по духу старины и инноваций, живущему в стенах дворца-особняка.
Замедляю шаг, когда дохожу до кабинета математики.
Бессменная свита самопровозглашенного короля — его лучшие друзья Дима Юсупов и Максим Разумовский. С ними «Мисс гимназия», начинающая модель, та, на кого младшеклассницы смотрят с восхищением и та, кто когда-то первой подхватила ненависть Фила и придумала большинство обидных прозвищ. Полина Вильская с идеально гладким высоким хвостом. Последний в их компании Глеб — самый безобидный. Он неслышен за смехом Фила, невиден за внешностью Макса и невзрачен по сравнению с медалистом Димой.
Все они образуют живую рамку вокруг своего короля. Их смех слишком громкий, слишком искусственный. Будто они играют в фильме под названием «Те самые говнюки из твоей школы».
Ладони моментально становятся влажными, а во рту пересыхает.
Он стал еще выше.
Взрослее.
Рыже-медные чуть вьющиеся волосы спадают на лоб, подчеркивая нарочитую небрежность образа. Закатанные рукава школьной рубашки обнажают загорелые предплечья с едва заметными веснушками.
Он стоит, прислонившись плечом к стене. Перекидывает баскетбольный мяч из руки в руку с той показной легкостью, от которой у девочек перехватывает дыхание.
