Читаем Сайдноутинг онлайн бесплатно
Кот Коуптакапе
Сайдноутинг
© Кот Коуптакапе, 2016
Люди значимые умирают в мегаполисах, живут в них же. Мегаполис как центр мысли определяет их путь творца, оттого жизнь в их произведениях кренится к обсуждению вещей для людей полисов наиболее значимых — нет для москвичей и питерцев провинциальных проблем, как нет и людей, их определяющих.
Я же, в свою очередь, представляю те самые обделенные меньшинства. Привычка москвича для меня проблема, поиск работы — дело всей жизни, а любовь ввиду недостатка выборки длится в три раза дольше.
Издание первое и последнее. Орфография авторская.
Предисловие автора
Он проснулся вспотевший. В его голове все еще чередовались образы забываемого сна. Что-то связанное с девушкой, которая в итоге представилась его сестрой и улыбнулась. Она сказала что-то про целесообразность знакомства под дождем и даже упомянула имя какого-то советского режиссера, чье творение было снято в оттепель.
— Сет! Сет! — из запертой двери доносился голос Карен. На самом деле, Карен — не Карен, а парень это я. Иногда мне становится дико скучно, и люди в голове быстренько меняют имена. Черт побери, ведь Карен и сон с советским режиссером в оттепель готовят почву для диссидентов.
Я свободный художник. Мир настолько замкнулся на себе, что теперь все мало-мальски образованные люди так себя зовут. Говорят что-то про тренд и собственное предназначение, но я бы обозвал их манеру говорить, размышлять и выбирать темы для обсуждения отсутствием самости. Зато я особенный с нестриженых ногтей мизинца левой ноги до нестриженого мизинца правой стопы.
Родители уехали и наставили меня принимать феназепам, чтобы больше не пребывать в депрессии (будто бы я против). А в моей голове все до сих пор складывается в дешевую западную беллетристику с переводным языком, такая вот напасть. Сейчас я приподниму голову и прокомментирую собственное действие со стороны.
— Сет!
Не отвлекай, боже мой. Может быть, ты и реальна, так зови меня по-русски.
— Леш!
Откуда на мне носки? Который час? Я просыпаюсь около 9, но ведь меня будят теперь. 8:51. Скажите мне, она реальна? Я встаю на воршистый ковер, мне надо вспомнить не употреблять притяжательные местоимения в комментариях. Вспомнил, все просто замечательно. Ужасный фильм я смотрел перед сном — маленького аутиста называли человеком со сверхспособностями, а полчаса спустя экранного времени он влюбился в азиатку — ну разве не сюр?
Открою дверь. Медленно, а ведь в ней совсем нет стекол, чтобы разобрать за ними расплывший силуэт. Сплошная белая деревянная крашеная дверь. Поверхность эмалированная. Поворот ручки. Подожди, Ирин.
— Ну что еще?
— С днем рождения! — сует мне в руку маркер марки Шарпи, обшарпанный и маркий.
— Не узнаешь?
— Да, ты подарила мне маркер, который я подарил тебе. Очень молодежно, без суеверий и предрассудков.
— Дареное не дарят, по-твоему?
— Какая глупость. Спасибо. Надеюсь, он еще пишет.
— Я носила его в ранце, но однажды колпачок спал, мне кажется, он засох. Один конец, как минимум.
— Вазектомично.
— Ха-ха, — уходит, плавный переход.
Погодите, у меня во рту смердит, я почищу зубы. Если бы увидели Ирину впервые, вы бы с ума сошли от того, как она плывет по полу в своих светло-серых носках. У меня до сих пор замирает сердце, когда я представляю ее передвигающейся вот так, если нас разделяют стены, кварталы и даже горные породы. Однажды ты просыпаешься в 17, и люди начинают представлять интерес — на мир спускается метафизика, и вы начинаете любить действительность наконец-то сформированным когнитивным аппаратом. Лучше, если у вас не было секса. Ну зачем ты так ходишь? Мы же друзья.
В свободное время я пишу роман. Я хочу очень близко напасть на действительность. Хочу, чтобы он звучал так, будто бы все произошло на самом деле — будто дневниковые записи другого человека были написаны мной. Честно, я совсем не смыслю в постмодернизме, и не знаю, выйдет ли из моей затеи что-нибудь толковое. Вот кажется мне, что я не настоящий — и вот эти четыре стены будто бы рушатся — бам! — дрожь! — сплюнь — как Хоуп в новом арке The Darkness, когда распрашивает Джеки, а вдруг она не настоящая (а ведь она и вправду об-новленная, но эта об-новленная она — такая же выдуманная героиня комикса, как и Хоуп обыкновенная, которая в прошлой вселенной попросту мертва). Мурашки берут. Колгейт кончается.
***
Ирина лежит на диване и листает ленту VK. Знаете, однажды минут десять читал отрывок выходящего романа от Корпуса на Афише, и подсознательно запрограммировал себя на то, что все описанное там — нон-фикшн — мне тогда показалось, что я читаю попросту очерк. Я сажусь рядом с Ириной —
— Подвинься.
Дотрагиваюсь до лба, автоматически, температура субфебрильная, я это чувствую, смотрю на ладони, пытаюсь усмотреть какие-то изменения на них, в глаза больше не бьет солнце — просто отлично, ладони кажутся немного бледнее, чем те, которые я привык наблюдать. Смотрю на Ирину, проскальзывая по серым джинсам и толстовке кофейного цвета, смотрю в глаза, чтобы забыть цвет под хрусталиком и винить себя после.
— В третьем сезоне Ньюсрум будет шесть серий.
— Жаль. Он ведь последний?
— Да.
Мы не смотрим друг на друга — как минимум, Ирина. Я хочу сказать она, но не могу. Когда дело доходит до Ирины, она только Ирина и никак не она. Рассматриваю ее лицо, с притяжательными местоимениями все замечательно, как видите. Смотрю несколько мгновений, машинально перевожу взгляд и наивно пытаюсь уставиться на что-то интересное: «Плотность нарратива при шизофрении», «Выпадающие мысли в произведениях авторов начала 20-го века», литография желтой субмарины, we all live in a yellow submarine, yellow submarine, yellow submarine.
— Ирин?
— Что?
— Почему ты здесь?
— То есть?
— Было бы классно, если бы оказалось, что я сплю, ты ненастоящая, а вся реальность — претенция на Waking Life Линклэйтера. Названия на корешках дурацкие, они всегда этому способствуют.
— Это просто инсталляция, и не существует слова «претенция».
— Оно должно. «Выпадающие мысли в произведениях авторов начала 20-го века». Жду-не дождусь прочитать. Я уже рассказывал тебе, что влюбился в ту девушку с красными волосами?
Скажи «I got useless crushes on fabulous redheads», пожалуйста, Ирин — но ты не знаешь эту песню.
— Хорошо, что я блондинка.
— Цвет волос не способствовал моей влюбленности. Это просто… голос, манера делать паузы, атмосфера. Я бы сказал, феромоны, но не думаю, что они проникают через экран.
— Женя написала.
— Ты уходишь?
— Минут через двадцать.
— Ирин?.. Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю.
Стоп. Нет, давайте остановимся. Не как друга, я люблю тебя — Паузы, паузы, паузы. Момент был неподходящий. Отыщите мое невообразимо исполинское беспокойство. Буквально только что меня переполняли чувства, я признаюсь Ирине, и Ирина отбрасывается от них шаблонным ответом совершенного неподразумеваемого контекста. Будто я хотел признаваться вот сейчас вот — если бы не честно обозначенный по отношению к ситуации гормональный сбой.
Ирина все так же лежит на диване. Ничего не произошло. Ну конечно. Я же знаю, что она сомневается на 15% процентов в том, что я, быть может, имел в виду совершенно иное. Она, я сказал она. Да я не в себе. У меня бегают глаза. Смотреть на потолок. Или на субмарину. Лучше на потолок. Быстрый взгляд на Ирину. Смотрит в телефон — 15% зарядки. Да нет, быть не может. Ирин, я тебя люблю. Я сейчас зарыдаю, боже мой.
***
Нужно подумать о чем-нибудь отвлеченном. Если я когда-нибудь напишу роман и вставлю подобный эпизод, то, черт побери, действие не закончится тишиной и непринятым контекстом. Как-нибудь я смогу обойти все препятствия и выражу ситуацию «правильно». Добавлю дву-умыслия, параллельные плотлайны, все будет идеально.
— Мне пора.
Оборачиваю голову и смотрю на циферблат. Двадцать минут минули. Я не понимаю. Смотрю на собственные часы. 9:20. Не может быть. Она исчезает, сбегает, уплывает на своих серебряных носках. О чем я думал?
— Я позвоню, обговорим празднование.
Поворот ключа.
Предисловие
Павел:
Что он сказал? Мне не хватает слов. Я совсем его не знаю, я не смог уместить его личность в час общения. Я запомнил отстраненные детали, складки на рубашке, дикцию, но я не могу воспроизвести их здесь и сейчас. Его голос преображается каждый раз, когда я пытаюсь его вспомнить — не намного, но мутирует. Предложение, которое он произнес, я запомнил его почти точно — я читаю его, оно рождает его, каждый раз, но это он лишь в тот момент. Как огонь спички, который погаснет через пару мгновений.
Десять людей, десять людей в моей голове могут жить своей жизнью, но Павла я знаю слишком плохо. Я узнаю его по осанке, по тому, как сидит на нем красный худи, когда я второй и последний раз узнаю его голос в троллейбусе в продолжении своих визитов в РПБ, по порядку слов в случайном интернет-диалоге, но воспроизвести его я не в состоянии. Мне придется взять на себя обязанность передать его таким, каким он был. Это гораздо сложнее, чем сложить личность в художественном произведении по обрывкам. Всегда обрывки. Всегда объекта идолизации. Мы не замечаем того, к чему не испытываем чувства. Мы сравниваем их с теми, кто нам дорог больше всего. И если это он, это он! Он вырвался из тьмы, выпрыгнул на поверхность, он стоит рядом, но не замечает.
Он обрывок. В этой истории он просто прохожий. Не больше, чем кот. Раздавленный кот — и вот все растет вокруг из точки — мертвый кот лежит на шоссе. Центральная улица, недалеко от двух перекрестков. Строит себя холодное майское утро. И вот я появляюсь на сцене, как фигура, я поднимаюсь по ступеням в один из пресловутых Перекрестков — универмаг, чтобы купить Лене сигарет и всего остального, но на ступенях стоит Павел. Который пока всего лишь случайный прохожий. Парень в рубашке с животом тридцатилетнего, бешеной улыбкой и такими же глазами, который стреляет у меня сигарету.
— Что слушаешь?
Что я слушаю — основополагающий вопрос. Вся моя жизнь — это песня, температура, ветер, влажность воздуха и запах, который не приелся, чтобы вспоминать, что он был. Прохладное майское утро, влажность воздуха — отлично, чтобы закурить, в наушниках Мак Демарко с любой песней из альбома 2.
Почему Демарко? Пускай он выглядит как наркоман. Его можно ненавидеть, прослушать песню, полюбить ее и отложить, потому что я сноб и чилиться под гитарные рифы никогда не умел. Он такой же как Павел, вы только в глаза ему гляньте — бешеные, все те, кто дожил до 26 — только он этого не знает. Я решил отойти от снобства, поэтому Демарко, и в конце концов он умеет петь.
И эта книга, перед вами, она про все то же, что вы еще не отметили — музыку в наушниках, сигареты, прохожих и Лену.
Явление
Ирине:
1
Я медленно вспоминаю, чего мне не хватает в это прохладное сумрачное летнее утро, пока не показалось еще солнце и не стало вновь напекать мне волосы и пока люди не вылезли из своих квартирок и пока улицы не начали шуметь экстенсивно, я вспоминаю кваканье лягушек, соразмерно прекрасное, не тихое и не громкое, умиротворяющее и спокойное. И, наверное, все под конец жизни рады провести остаток дней в подобной тишине, вдалеке от навязчивой сумятицы. Я стараюсь не думать о том, что не вышло в этой жизни — планах, которые медленно плавали в шуме города и о представлениях о чувствах к людям, которых я любил и буду вспоминать, пока не потухнет моя возможность мыслить. Я начинаю думать, что возвращаться назад, к моментам прошлого, совсем не мой путь, что в эти последние недели, а, может быть, месяцы я бы хотел побыть наедине, остаться в зелени и раствориться в природе. И я не буду не прав хотя бы раз в жизни.
Я вспомню серое. Утра, которые не нравились мне больше, чем следовало. Бесконечные попытки нарисовать что-то, самообман и вакханалию жизни людей, чей путь кардинально отличается от моего. На остановке, в 5 утра, ко мне подошел парень и сказал, что верит, что я стану кем-то великим, что мне не следует не жалеть ни себя, ни людей. Как и все из его круга, он проповедует эту сиюминутную псевдомудрость, проецируя собственный опыт на других, выискивая сотоварищей по дао, но делает это крайне глупо. Мне забавно. Он стыковал свой лоб с моим. Он твердил снова и снова, послушай меня, не гонись за девушками, не слушай никого, повторял он. Я верю.
Вера. Принимать все без рационализации, не вдаваться в детали, не искать и не находить, забрасывать и бежать. Вера. Мне не нужна вера. Я счастлив с собой. Когда не вижу факты чужой жизни, когда мое эго не желает лучшей жизни, только из-за того, что она будто бы возможна. Мне все равно. Я уже нашел себя, и если это не назвать счастьем, то чем же еще?
Мне приснилось что-то. Но это были не образы. Это было ощущение. Ощущение взрослости и всеобщего понимания. Ощущения мудрости, которой мне так не хватало. Это ощущение чередовалось со звуками с улицы, которые я впитывал без обработки. И во сне это мешалось в невообразимый опыт. Такого больше не будет. Черт побери, как странно было чувствовать в ту минуту то, что чувствовал я. Это было что-то трансцендентальное, что-то совсем не мирское, но в то же время я почувствовал себя человеком, полным, как никогда.
Ну и пусть.
На деле все правильно. Осознание конечности бытия, разбавленное безответными чувствами. Если я придумал свою скорую смерть, то впереди у меня жизнь одинокого непризнанного гения, человека без стереотипов, грозного циника и мягкого романтика. И противоречие в душе будет двигать мной до самого конца. Но я не хочу, чтобы вы представляли, что я чувствую, слишком больны все эти скупые попытки нащупать то, чего нет. И слишком тягостны мечты.
Сколько великих мертвы. Сколько неизвестных. Я только пытаюсь пожалеть себя. Все это верно. Пытаюсь выпросить у жизни то, что есть у других. Пытаюсь нормализовать свой опыт. Это не я. Счастье универсально. Я его видел. Оно не изменит форму, если я встречу его снова. Жить в постоянном чувственном довольстве — мировоззрение человека бедного и завистливого. Жизнь уходит на то, чтобы стать образцом здравой формы рассудка, и я уверен, что у меня есть все шансы воспринимать действительность абсолютно вопреки возрасту.
2
