Читаем Салатовые дни онлайн бесплатно
Кот Коуптакапе
Салатовые дниСайдноты А. Л. Е. В.
© Кот Коуптакапе, 2016
Данные длинноты были написаны в период с ноября 2014-го по июнь 2015-го, не считая эпилог, сочиненный в зале ожидания Казанского вокзала в октябре того же года. Многие читатели найдут это произведение откровенной беллетристикой и, наверное, будут правы. Записки молодого человека, переживающего кардинальные изменения в личной жизни и жизни общества, написанные в пылу адского нежелания приспособляться, едва ли могут быть документом, свидетельствующем о желании перемен, сколько их подразумевающем.
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Оглавление
Салатовые дни
О записях
Пояснение
Предисловие
Явление
1
2
3
4
5
Недоразумение
1
2
3
4
5
Отдаление
1
2
3
4
5
Преломление
1
2
3
4
5
Чудо
1
2
3
4
5
Допущение
1
2
3
4
5
6
Эпилог
Невошедшее
Про написанное
Про перебор
Гололед
В четвертом лице
Троллейбус
Башня
Шарик
В полночь
Про фатализм
Про уволившегося и уволенных
Про ревность к жизни
Любовь
Хромой и косой
На остановке с карандашом
Место в жизни
О дружбе
О смыслах существования
Башня
Недоразумение 6
О записях
Данные длинноты были написаны мной в период с ноября 2014-го по июнь 2015-го, не считая эпилог, который я сочинил, сидя в зале ожидания Казанского вокзала в Москве в октябре того же года. Многие непритязательные читатели найдут это произведение откровенной беллетристикой, в отношении чего будут конечно же правы. Записки 20-летнего молодого человека, переживающего кардинальные изменения в личной жизни и жизни общества, выведенные без претензий на большое произведение и написанные скорее в пылу адского нежелания приспособляться, нежели с гражданских позиций, едва ли могут быть документом, свидетельствующем о желании перемен, сколько их подразумевающем.
Жизнь, медленно перетекающая из счастливой молодой влюбленности в фатальный пик кризиса, из которого нет выхода, — едва ли новая тема для подостановочных и подростковых (шизоиды простят мне этот оксюморон) рассуждений об обществе. Данную тему затрагивал весь букварь писателей, многие, собственно, начинали с нее свою литературную карьеру. Однако в современном мире <литературы>, где на главное место выходят все проблемы романтизмов, реализмов и даже диалектизмов, мире, растворенном в постмодернисткой эстетике (и этике), штампах, рекурсивных отсылках и игре с канонами мира через их словесные производные, никто не брался за них по-настоящему.
Современным романам присуща откровенная однобокость. Писатели эскплуатируют арсеналы идей, но делают это выборочно и штучно. Некоторые пытаются выстроить метаязык, снисходя до читателя в своей образованности, другие плодят боевики в буквенной обложке, третие создают и воссоздают миры, которые были бы рады препарировать. Но ведь никто не живет! Откуда берется тот опыт, которым пытаются подпитывать нас литературоведы, неизвестно. Проза так глубоко ушла в себя, что будет справедливо назвать ее лирикой в прозе. Современная литература (жизнь) проглатывается; со всеми собирательными образами, штампами и представлениями о себе. Современная литература (жизнь) работает ради денег; с договорами, контрактами и текстами, воссоздающими себя раз за разом. Современная литература (жизнь) создает полигоны для испытания несбыточного и прогнозирования очевидного. Современная литература (жизнь) умирает, медленно и безостановочно, как человек, который пытается создать ее через силу, написать ее телом, но не духом.
Нет смысла превращать литературу в волокиту: единственный путь выпустить литературу (жизнь) на свободу — документировать себя. В современном мире более нет проблем, о которых мы могли бы предостеречь. Единственный выход — предостеречь себя своей литературой от настоящего.
Все описанные в повести события произошли на самом деле, но в другом порядке.
Пояснение
Прежде на этом месте был небольшой рассказ о том, как выдуманный герой собирается написать мемуары другого человека.
Дневники, действие которых сосредоточено не на известном повествователе, а на обычном проходимце и людях, с которыми он знаком, по мнению автора, не могли нести в себе оттенок прозы, тем более, мемуарной, способной удержать интерес читателя, а потому должны были быть обрамлены тем, что могло бы представить все сказанное в совершенно ином, художественном, свете.
Автор так больше не считает.
Теперь вместо этого обрамлена каждая история. Фразой, которая могла вспомниться из случайных разговоров, так и не нашедших себя в канве повествования. Объяснение этому не сложно будет отыскать в самом тексте.
Отдельно взятый эпиграф не связан с историями, которые открывает: наложение смыслов возможно, но не подразумевалось изначально. Каждому новому разделу книги соответствует свой собеседник.
Автор надеется, что данная амбивалентность подачи сыграет произведению воспоминаний только на руку.
Предисловие
Павел: <…>
Что он сказал? Мне не хватает слов. Я совсем его не знаю, я не смог уместить его личность в час общения. Я запомнил отстраненные детали, складки на рубашке, дикцию, но я не могу воспроизвести их здесь и сейчас. Его голос преображается каждый раз, когда я пытаюсь его вспомнить — не намного, но мутирует. Предложение, которое он произнес, я запомнил его почти точно — я читаю его, оно рождает его, каждый раз, но это он лишь в тот момент. Как огонь спички, который погаснет через пару мгновений.
Десять людей, десять людей в моей голове могут жить своей жизнью, но Павла я знаю слишком плохо. Я узнаю его по осанке, по тому, как сидит на нем красный худи, когда я второй и последний раз узнаю его голос в троллейбусе в продолжении своих визитов в РПБ, по порядку слов в случайном интернет-диалоге, но воспроизвести его я не в состоянии. Мне придется взять на себя обязанность передать его таким, каким он был. Это гораздо сложнее, чем сложить личность в художественном произведении по обрывкам. Всегда обрывки. Всегда объекта идолизации. Мы не замечаем того, к чему не испытываем чувства. Мы сравниваем их с теми, кто нам дорог больше всего. И если это он, это он! Он вырвался из тьмы, выпрыгнул на поверхность, он стоит рядом, но не замечает.
Он обрывок. В этой истории он просто прохожий. Не больше, чем кот. Раздавленный кот — и вот все растет вокруг из точки — мертвый кот лежит на шоссе. Центральная улица, недалеко от двух перекрестков. Строит себя холодное майское утро. И вот я появляюсь на сцене, как фигура, я поднимаюсь по ступеням в один из пресловутых Перекрестков — универмаг, чтобы купить Лене сигарет и всего остального, но на ступенях стоит Павел. Который пока всего лишь случайный прохожий. Парень в рубашке с животом тридцатилетнего, бешеной улыбкой и такими же глазами, который стреляет у меня сигарету.
— Что слушаешь?
Что я слушаю — основополагающий вопрос. Вся моя жизнь — это песня, температура, ветер, влажность воздуха и запах, который не приелся, чтобы вспоминать, что он был. Прохладное майское утро, влажность воздуха — отлично, чтобы закурить, в наушниках Мак Демарко с любой песней из альбома 2.
Почему Демарко? Пускай он выглядит как наркоман. Его можно ненавидеть, прослушать песню, полюбить ее и отложить, потому что я сноб и чилиться под гитарные рифы никогда не умел. Он такой же как Павел, вы только в глаза ему гляньте — бешеные, все те, кто дожил до 26 — только он этого не знает. Я решил отойти от снобства, поэтому Демарко, и в конце концов он умеет петь.
И эта книга, перед вами, она про все то же, что вы еще не отметили — музыку в наушниках, сигареты, прохожих и Лену.
Явление
1
Я медленно вспоминаю, чего мне не хватает в это прохладное сумрачное летнее утро, пока не показалось еще солнце и не стало вновь напекать мне волосы и пока люди не вылезли из своих квартирок и пока улицы не начали шуметь экстенсивно, я вспоминаю кваканье лягушек, соразмерно прекрасное, не тихое и не громкое, умиротворяющее и спокойное. И, наверное, все под конец жизни рады провести остаток дней в подобной тишине, вдалеке от навязчивой сумятицы. Я стараюсь не думать о том, что не вышло в этой жизни — планах, которые медленно плавали в шуме города и о представлениях о чувствах к людям, которых я любил и буду вспоминать, пока не потухнет моя возможность мыслить. Я начинаю думать, что возвращаться назад, к моментам прошлого, совсем не мой путь, что в эти последние недели, а, может быть, месяцы я бы хотел побыть наедине, остаться в зелени и раствориться в природе. И я не буду не прав хотя бы раз в жизни.
Я вспомню серое. Утра, которые не нравились мне больше, чем следовало. Бесконечные попытки нарисовать что-то, самообман и вакханалию жизни людей, чей путь кардинально отличается от моего. На остановке, в 5 утра, ко мне подошел парень и сказал, что верит, что я стану кем-то великим, что мне не следует не жалеть ни себя, ни людей. Как и все из его круга, он проповедует эту сиюминутную псевдомудрость, проецируя собственный опыт на других, выискивая сотоварищей по дао, но делает это крайне глупо. Мне забавно. Он стыковал свой лоб с моим. Он твердил снова и снова, послушай меня, не гонись за девушками, не слушай никого, повторял он. Я верю.
Вера. Принимать все без рационализации, не вдаваться в детали, не искать и не находить, забрасывать и бежать. Вера. Мне не нужна вера. Я счастлив с собой. Когда не вижу факты чужой жизни, когда мое эго не желает лучшей жизни, только из-за того, что она будто бы возможна. Мне все равно. Я уже нашел себя, и если это не назвать счастьем, то чем же еще?
Мне приснилось что-то. Но это были не образы. Это было ощущение. Ощущение взрослости и всеобщего понимания. Ощущения мудрости, которой мне так не хватало. Это ощущение чередовалось со звуками с улицы, которые я впитывал без обработки. И во сне это мешалось в невообразимый опыт. Такого больше не будет. Черт побери, как странно было чувствовать в ту минуту то, что чувствовал я. Это было что-то трансцендентальное, что-то совсем не мирское, но в то же время я почувствовал себя человеком, полным, как никогда.
Ну и пусть.
На деле все правильно. Осознание конечности бытия, разбавленное безответными чувствами. Если я придумал свою скорую смерть, то впереди у меня жизнь одинокого непризнанного гения, человека без стереотипов, грозного циника и мягкого романтика. И противоречие в душе будет двигать мной до самого конца. Но я не хочу, чтобы вы представляли, что я чувствую, слишком больны все эти скупые попытки нащупать то, чего нет. И слишком тягостны мечты.
Сколько великих мертвы. Сколько неизвестных. Я только пытаюсь пожалеть себя. Все это верно. Пытаюсь выпросить у жизни то, что есть у других. Пытаюсь нормализовать свой опыт. Это не я. Счастье универсально. Я его видел. Оно не изменит форму, если я встречу его снова. Жить в постоянном чувственном довольстве — мировоззрение человека бедного и завистливого. Жизнь уходит на то, чтобы стать образцом здравой формы рассудка, и я уверен, что у меня есть все шансы воспринимать действительность абсолютно вопреки возрасту.
2
Сегодня 28 апреля, день ничем не примечательный и вряд ли выдающийся. Стоит отметить, что в троллейбусе я заметил человека в бандане и очках, напомнившего мне Дэвида Фостера Уоллеса. Второй раз за всю жизнь мы пересеклись. Я не уверен, узнал ли он меня, обратил ли на меня внимания в прошлый раз или этот. Я помню, что прошлая встреча с ним зажгла во мне идею писать. И я написал твит (черт побери, как сложен постмодерн в этом веке), твит про писателей, которые не умирают, а подделывают свою смерть и отправляются путешествовать. И твит этот добавила в любимые Лена. Быть может, ей был близок контекст, а может она просто была в хорошем настроении и пыталась выйти со мной на контакт, спустя полгода, самые тяжкие полгода, самые неопределенные и самые жалкие.
Я обману себя, если скажу, что не испытываю к ней ничего. Пустота, которая образовалась после того, как она исчезла из моей жизни, так кардинально и бесповоротно, до сих пор не заполнилась и вряд ли когда-нибудь заполнится.
Ищу работу, обозван нарциссистом и человеком немного высокомерным. В субботу прогуливался по городу в поисках «Соляриса» Лема, прочесть который хотел исключительно для сравнения с картиной Тарковского. Обход мой затронул три книжных, и в первом я заметил объявление о поисках продавца. Оттуда меня отправили в главный офис, бибколлектор, где сообщили, что начальство заявится только в понедельник. Я прикупил «Бестиарий» Кортасара в глянцевой мягкой обложке и нашел Лема в «Читай-городе», где так же распросил старшего продавца в очках о кандидатах на работу. Ответ не заставил себя ждать, пусть весьма презренно, но мне посоветовали искать ту в разделе вакансий на сайте и как бы между делом упомянули «Шупашкар», в котором планируют в свором времени открыть очередное отделение (неудивительно, с такими-то ценами и ротацией), но об этом я также знал. Знаю, знаю, знаю обо всем, но никому не нужен.
Наступил понедельник. В бибколлекторе я вновь расспросил о вакансии. Из служебного помещения вышла директор, милая красивая женщина, 35—40, со строгими чертами лица и щедрыми иссиня-черными волосами, в оливковом пулловере. Диалог закончился на моем очном образовании, которое вряд ли можно совмещать с работой. У меня взяли телефон и сказали, что позвонят. Я вышел и, выкурив сигарету, смутно понял, что дал неправильный номер — и понимая, что ничего мне не светит, но, утруждая себя вопреки канонам «это вышло не случайно», вернулся и дал правильный. Кого я обманывал?
Простите мне мой сухой язык.
