Читаем Сачлы онлайн бесплатно
— А ты не знаешь, эти подрывные элементы Замановы уже написали в Москву или собираются?
— Откуда мне знать!
— Заткнуть рот Заманову сырой землей, — вынес не подлежащий обжалованию приговор Субханвердизаде и подтвердил его ударом кулака по столу. Подумав с минуту, он добавил: — О тебе в Москву напишут в первую очередь.
Дагбашев отступил на шаг, словно увидел в кустах змею.
— Зачем Заманову писать обо мне в столь высокие инстанции?
— В нашем районе беззакония переходят всяческие границы, и Заманов знает об этом.
— Значит, я выпущу из тюрьмы Абиша и не стану затевать дела против Баладжаева, — заявил Дагбек.
— Едва ли это поможет, — охладил его надежды Субханвер-дизаде. — Грехов столько набралось, что тебя обязательно положат на обе лопатки, и ты, несчастный, в расцвете молодости будешь отдан на волю рока!
— Где же твоя преданность, дружба? — спросил Дагбашев, хотя давно уже знал, что искать эти сокровища в душе Гашема-гаги было бы наивным.
Субханвердизаде сосредоточенно смотрел вдаль.
— Где же сейчас Заманов? — понизив голос, поинтересовался он. — Где он, этот амшара, сын амшары?
— Должно быть, в Чайарасы.. — «Лесной друг» придет сюда?
— Обещался утром заглянуть, — отвернувшись, сказал Дагбашев. — А может, и ночевал в городе.
— Надо ж знать, где ночует Заманов.
— Видимо, в доме «ударника» Ярмамеда. В деревне Чайарасы.
— Вот ты и дай этот адрес Зюльмату!
После этих слов Дагбашев замахал обеими руками:
— Признаюсь, Гашем-гага, не по мне такие дела! Ведь это расстрелом пахнет. Не хочу, нет, нет!
Свирепый Субханвердизаде сильно встряхнул за плечо попятившегося Дагбека:
— Хочешь избегнуть расстрела, так выполняй приказ! Не бойся, у меня припасено десять тысяч рублей, разделим их пополам. Осенью Зюльмат уйдет на тот берег Аракса, а ты уедешь в отпуск и знатно попируешь с веселыми бабешками… Хе-хе! Вообще-то каждого из нас поджидает смерть, — с философским безразличием сказал Субханвердизаде. — Земля, словно голодный волк, глотает всех без разбору, обрекая наши тела на съедение могильным червям. Эх!..
Дагбашев трясущейся рукою выхватил из кармана оставшиеся деньги.
— Я не предполагал, что может так кончиться. Гашем-гага, ради бога, возьми обратно!
— А кто снабжал бандита патронами? А?..
— Я, я снабжал, но ведь убийство Заманова… Гашем, умоляю, — отпусти душу мою, пока не пролилась кровь!
— Ты выполнишь мое поручение, — раздельно, твердо сказал Субханвердизаде. — Допустим — последнее… Но сейчас отказываться уже поздно!
Дагбашев опустил голову, — да, поздно…
Вернувшись от председателя, Баладжаев аккуратно разделся, повесил одежду на вешалку и улегся в кровать.
— Что с тобой? Да перейдут на меня твои недуги! — восклицала перепуганная жена, но он не отвечал, непрерывно стонал, поминутно облизывал запекшиеся губы.
Забыв все обиды, жгучую ревность, Ханум вертелась около кровати, то прикладывала руку к его лбу, то пыталась поставить термометр.
Баладжаев слег неспроста, стонал он не от боли, а от душевных переживаний. Откуда взять двадцать девять тысяч, чтобы вернуть их в кассу и заткнуть этим пасть Субханвердизаде? С невероятной жадностью он захватил множество врачебных должностей и загребал обеими руками зарплату, но ничего не откладывал про черный день, сорил деньгами направо-налево. Беюк-киши преуспевал, ему до сих пор везло, и он, конечно, жил широко — зимою закатывал приятелям баснословные пиры, на которых засиживались допоздна, упивались всласть; поздней весною и летом устраивал пикники на берегу горного ручья, сам свежевал баранов, сам жарил шашлыки, и каждый кусок сочного душистого шашлыка сопровождал тостом в честь незабвенного и любимого Гашема-гаги… А ныне этот самый «любимый» гага отвернулся, грозит судебной расправой, будто никогда и не знался с Баладжаевым. О, конечно, доктор понимал подспудные причины такого коварства!.. Сачлы дала отпор распутнику, а может, и пощечину влепила. Но опозорить и уволить из больницы такую безупречно чистую девушку, прилежную, умную, имеющую специальное медицинское образование, не так-то просто. Значит, нужно сперва ударить по ее начальнику, припугнуть Баладжаева!
После напряженных раздумий Баладжаев пришел к мудрому выводу, что выгоднее всего прикинуться больным и переждать грозу в постели.
Стонал он с утра до ночи так жалобно, так заунывно, что на улице было слышно, а супруге его уже казалось, что Беюк-киши тает день ото дня, словно ледяная глыба под лучами знойного летнего солнца. Ханум насильно разжимала сомкнутые губы Баладжаева и вливала чайной ложечкой куриный бульон в его пересохшее горло. Страх охватывал ее при мысли, что дети осиротеют, а она останется вдовой. В бессилии она ломала руки, взывала к милосердию аллаха.
— Убирайся ко всем свиньям с этим бульоном, — огрызался Беюк-киши и поворачивался к жене спиною, пристально смотрел на шитый шелками хорасанский ковер.
Наконец он велел жене немедленно привести к нему Гюлейшу.
Ханум охотно отправилась на розыски, забыв, что еще так недавно считала ее развратницей, сплетницей и чуть ли не воровкой…
