Читаем Сачлы онлайн бесплатно

— Что поделаешь, уважаемый Али-Иса… Такова, видно, наша с тобой доля. Думаю, если мы даже зарежем жертвенного быка, нам и тогда не смыть с себя: мне — моего бекского происхождения, тебе твоего кулацкого прошлого.

— Но разве это справедливо, доктор, разве справедливо? — сокрушался Али-Иса. — Неужели я до самого светопреставления, до самого трубного гласа пророка Исрафила должен носить на своем лбу эту печать — бывший кулак?! Честное слово, эта мысль постоянно терзает меня, я не могу обрести душевного покоя. Всегда, когда на собраниях произносится слово «кулак», сердце мое обрывается, уходит в пятки, а коленки начинают дрожать.

— Да, разумеется, это большое несчастье, — согласился доктор, — однако надо смириться. Пусть на лбу у каждого будет написано о его деяниях. Я вот о чем хочу попросить тебя, Али-Иса… Ты — человек одинокий и, как и я, уже перевалил на ту сторону горы жизни… Не позволяй, чтобы больных объедали.

Али-Иса потупил глаза:

— Откровенно говоря, доктор, в этом есть и моя вина. Грешен. Каюсь, грешен. Ох, грешен!

Нехорошо, очень нехорошо, — пожурил его Везирзаде. — С этим надо покончить.

Али-Иса закрыл ладонью правый глаз, давая понять, что он готов беспрекословно подчиниться.

В этот момент по противоположной стороне улицы прошла Рухсара. Доктор Везирзаде взглядом проводил ее, сказал Али-Исе:

— Вот с кого надо брать пример, исполнительная, аккуратная, честная. Хороший фельдшер. Много читает. Только уж очень грустная всегда. Кажется, вот-вот заплачет. Вы обратили внимание?

— Да, обратил. Чистая душа эта Рухсара. Наши больные очень любят ее.

— Настоящий ангел.

— Однако и ее, бедняжку, хотят опорочить. Как вам это нравится, доктор?

— Вот как?!

— Да.

Доктор Везирзаде нахмурился, покачал головой:

— Неприятная история. Впрочем, на этом свете все случается. Мало ли скверных, завистливых людей?

— Вот именно, вот именно, — подтвердил Али-Иса. — Некоторые стремятся запятнать ее, даже меня заставили подписать какую-то бумагу, подписи собирали. Я раскаиваюсь, что сделал это.

— Безобразие! — возмутился доктор. — Это не по-мужски! Как ты мог, Али-Иса? Неужели твоя совесть не протестовала? Или ты не мужчина?

— Выходит так…

— Скверно. Зачем тогда ты носишь усы? Сбрей их, не позорь нас, мужскую половину рода человеческого.

— Меня вынудили. Ведь у меня на лбу эта проклятая печать — бывший кулак. Я боюсь за свою судьбу. Вы не знаете наших людей, доктор. Вам тоже могут пришлепнуть на лоб печать, которую потом ни за что не оттереть.

— Кому?.. Мне?

— Да, вам. Да и не только вам, здесь самого аллаха способны опозорить и оклеветать.

— Еще не родился такой человек, который мог бы меня опозорить! — сердито сказал доктор. — Я никогда ни от кого не скрывал и не скрываю своего прошлого. И ваш секретарь райкома тоже все знает обо мне. Но что ты имел в виду, сказав про печать, которой может украситься мой лоб?

— А вы не рассердитесь на меня, доктор, если я вам расскажу все?

— Нет, говори, Али-Иса.

— Помните, в один из первых дней вашего приезда Афруз-баджи, жена райкомовского работника Мадата, пришла показать вам своих ребятишек?

— Помню, ну и что?

— Афруз-баджи очень хотела, чтобы вы посмотрели ее дочурку Гюлюш, которая обожглась кипятком…

— Так, дальше.

— Вы, осмотрев руки и ноги девочки, похвалили нашу Рухсару, нашу Сачлы, которая лечила Гюлюш.

— Да, похвалил. Она заслужила эту похвалу, так как на теле девочки не осталось шрамов от ожогов.

— Я как раз об этом и толкую… — Али-Иса умолк. Чувствовалось, он не решается говорить все до конца. Нагнувшись к клумбе, сорвал розу, протянул доктору, затем взял его под руку, и они пошли медленно в сторону больницы. Али-Иса снова заговорил: — Так вот, доктор, вы похвалили Рухсару, а потом поцеловали ее в лоб.

— Да, поцеловал. Но что в этом особенного? Она — моя студентка, можно сказать, моя дочь… — На глазах старика заблестели слезы. — Жизнь прожита, но я все-таки видел плоды своих трудов. Их не так уж много, однако они есть. Рухсара — моя ученица…

— Трудно ей приходится, — вздохнул Али-Иса.