Читаем Ручей онлайн бесплатно

Не ждёт, не ждёт мой кучер нанятый,

Торопит ветер-господин.

Я принесла тебе для памяти

Ещё подарочек один.

© М. Цветаева

— Ночной Глаз всё больше жмурится, скоро закроется совсем, — с намёком в голосе сказала Мать, и любовно дотронулась носом.

Грей отвернулся. Он помнил свою первую охоту и первый провал. Помнил жгучее нетерпение, с которым ожидал снисхождение гейма, святого безумия битвы, и то отчаяние, которое обрушилось на него после, когда и ему, и семье стало понятно, что он, скорее всего, пустой. Смущённая Мать привела морально раздавленного сына пред нос и очи Матриарха, его Бабки.

— Ничего, — сказала та, осмотрев рослого Грея, — не у всех с первой охоты получается. Самца ты выкормила ладного, Дочка, подождём.

И они с надеждой ждали следующей охоты и… нового фиаско.

— Он тяжело перелинял весной, — стыдливо поясняла Мать своим Сёстрам.

Мать жалела Грея — мало того, что сын, ещё и без гейма. Грей до сих пор болтался на положении маленького, пока семья брала большую добычу, и по ельнику бегал — романтик и глупец. Обе его Сестры теперь возвращались, преисполненные торжества, счастливые, липкие от тёплой ещё крови на шкурах, пахнущие пищей и удачей, а он, как детёныш, собирал кочей под корягами, да мать приносила кость.

Сестры Грея презирали, одна дерзко сказала, что на вторую же течку выберет пару и тоже станет Матерью, а его ни одна самка не выберет, потому что он урод. Мать лишь повернулась в её сторону — та осеклась и поджала хвост, но слова были сказаны, правдивые слова.

Потому что в стае Грей был уродом, пусть не внешне. Пусть его шкура была толстой и жёсткой, как у всех, кости крепкими, как у всех, зубы острыми — как у всех, а хвост гибким и цепким, хоть за ветки цепляйся, хоть добычу хватай — это не играло никакой роли. Взрослый муст без гейма — для семьи балласт, как старик или калека.

Чтоб семья выжила, росла и процветала, чтоб плодились Матери, добыча всякий раз должна была становиться больше, и насытить всех, включая детёнышей. А больше — значит опаснее. Его ровесники уже хвалились шрамами, другие и вовсе не вернулись с охоты, что поделать, так устроен мир.

— А что случается с одиночками? — спросил Грей у Матери после первого провала.

— Если Мать больше не может рожать для семьи — она уходит, — чуть подумав, ответила та. — Если муст стал немощным и опустел — он уходит. Если детёныш родился слабым — его выносят прочь из логова. Семья — превыше всего. Пустой, не можешь слиться — лишний. Здоровая кровь не восполнит рану — лишний. Мусты слишком малы, чтобы выжить в одиночку, а враги велики и сильны. Лишних семья отдаёт Лесу, таков закон.

Грей любил рассвет, когда семья укладывалась спать: Матриарх в центре, рядом с нею привилегированные мусты: лучшие из Дочерей, да Внучек, да самые отважные воины, затем — остальные мусты. Малыши присасывались к Матерям, молодёжь сворачивалась клубками ближе к выходу. Грей ложился у самого порога, чтоб незаметно улизнуть, а потом бежал, сколько духа хватало, и путал след, и валялся в траве, кусал её до одури и играл с хвостом.

Проклятый гейм! Без гейма ты либо детёныш, либо никто. Муст вырастал, его гейм просыпался — и он вливался в общее дело, защищал семью и зарабатывал пищу. Муст старился, калечился либо пустел, как говорилось, и покидал семью, чтоб не отягощать её лишним чревом. Так, на памяти Грея, ушёл его дед, великий воин, и Тётка, вернувшаяся в логово без задней лапы и хвоста после битвы с зубаном.

— А как это, когда приходит гейм? — спросил однажды Грей.

— Представь небольшой ручей, — чуть подумав, произнесла Мать. — В ясный день он тих и кроток, мы пьём из него, мочим наши тела и шкуры, но после ливня он превращается в бурный поток. Ты заходишь — и поток уносит тебя за собой.

— Я никогда этого не почувствую, — со страхом сказал он.

— Нет, ты просто ещё не проснулся, — ответила Мать, и в знак привязанности отгрызла Грею вибриссу алмазно-острыми зубами: так Матери метят любимцев.

В их помёте безусым ходил только он.

Лана давно научилась просыпаться до будильника. Даже когда под боком уютно посапывала Капелька, глаза открывались сами по себе, а потом она просто лежала и ждала сигнала, чтоб вставать и идти работать: переворачивать рычаг коллектора. Сперва она ставила на будильник любимую музыку, но забросила: любая песня или мелодия вскоре становилась ненавистной, уж лучше стандартная трель.

Такая гадость — проснуться в четыре утра и слушать шорох улиток, которые вовсе и не улитки, а чёрте что, и избавиться от них никакой возможности нет, право слово, хуже тараканов, спасибо, хоть не ядовитые. Лежать и таращиться в темноту, пока в голове варятся мысли, сырые и жёсткие, словно мясо. Ты вспоминаешь все обиды и гадости, всё неуважение и несправедливость и кажется, что вовсе не жизнь у тебя, а какой-то кулеш из страстей-мордастей и всяческих напастей.

Во-первых, ответственность: между вечностью и Ланой давно никого не осталось, на свете не было ни бабушки, ни мамы, в шаткой лодочке приходилось грести самой, без порицания или совета. Во-вторых, стрёмная работка, она же по совместительству жильё: энергетическая иносторонняя станция системы «Ручей». Фактически Лана с Капелькой жили не просто в изоляции, но и вне Земли, вне обычной, привычной с детства Земли, и эта оторванность от привычного порядка вещей доставляла дискомфорт.

В-третьих — одиночество: биологический отец Капельки не просто не помогал деньгами или временем, но составлял огромную проблему. Лана никак не могла расторгнуть свой отвратительный брак, несмотря на все старания юристов Общества Защиты Детей и Женщин. Потому что у мужа были свои юристы.

Гадкое слово — абьюзер, где оно взялось? Лана предпочитала называть Павора по старинке — мудаком.

Что муж у неё мудак, она поняла далеко не сразу. Сперва просто думала, что он директор фабрики по переработке мусора и хозяин фирмы по утилизации вторсырья. Лана долго пыталась бороться с его пристрастием контролировать каждый шаг и каждую мысль: не работай, не ходи, не смотри. Не смей вызывающе одеваться, остриги ногти, но волосы стричь не смей, не крась губы. Не смей молчать, не смей говорить, не смей жить на свете.

Нарастала волна абьюза постепенно, отчего Лана долго тупила и не догоняла, что происходит. Когда Павор впервые приласкал её кулаком, даже думала, что виновата сама — спровоцировала, слишком дерзко отвечала. После третьих, кажется, побоев, до Ланы дошло, что в сущности, ни в чём она не виновата, кроме поспешного брака.

Лана была сиротой на шее пожилой тётки, сестры отца, когда появился ухажёр постарше, с прекрасными жилищными условиями, отличным доходом и обходительностью. В свои тридцать шесть Павор ни разу не был женат, и вот здесь бы насторожиться, задаться вопросом, почему такое сокровище ещё не упрятали в брачный сундучок другие, более шустрые дамы, но Лане было двадцать лет, и она ничерта о жизни не знала, имея только неудачный опыт студенческих, легкомысленных отношений. А тут — целый директор с цветами, улыбками и эксклюзивными презентами, которых студент себе позволить бы не смог.

Предложение Павор сделал красиво: накануне выпускного, с чудесным, очень стильным кольцом и янтарными серёжками к нему, набором. Подумаешь, разница в возрасте, говорила тётка! Да и Лане казалось, что она бога за бороду поймала. Сказала «да» и полетела в ЗАГС сразу после универа, в результате ни дня не работала.

Праздники Лана быстро возненавидела, потому что проследила простую связь: выпил — будет бить. Разумеется, желание уйти возникало не раз, но останавливали мысли практического толка: куда она денется без работы, без собственного жилья и с Капелькой? Тянулась её абьюзерная семейная жизнь шесть целых лет, три из которых прошли с праздничными побоями.

Однажды благоверный так ударил в спину, что на пояснице расцвёл синяк размером с тазик, а в моче появилась кровь.

— Иди сюда, — позвала его Лана и показала унитаз. — Это не месячные, это отбитая почка.

— Не говори ерунды, — примирительно отмахнулся муж, глянув на розовые потёки, — недотёпа моя. Иди обниму.

Лана ушам своим не поверила, слушая шутливый тон Павора и глядя на улыбку, означавшую, что случилось небольшое недоразумение, которому не стоит уделять внимания.

— Вчера ты меня бил, а сегодня этой же рукой обнимешь? — уточнила она.

— А я тебя второй обниму, которой не бил, — тем же шутливым тоном ответил пахнущий перегаром и туалетной водой благоверный.

Именно в этот момент Лана и поняла, что пора спасаться бегством, потому что однажды он её убьёт. Она потихоньку собрала и вынесла в камеру хранения самые нужные вещи, свои и Капельки. Из подарков Павора, которыми он пытался откупиться после побоев, не взяла ничего, пошёл он к чёрту. Денег тоже самую малость, и то наличкой.

Возвращаться к тётке не следовало — там мудак легко бы их нашёл, а после, шантажом и угрозами, принудил бы вернуться. Лана сбежала к куратору своей универской группы, Марье Ивановне, феминистке-ксенозоологу.

Пожилая дама гренадёрского роста, стриженная под единичку, энергичная и деятельная, она до сих пор преподавала, а по загородному её дому бегало с десяток иносторонних симусов и две стерилизованные кошки. Также она занимала руководящий пост в Обществе Защиты Детей и Женщин, организации с солидным благотворительным фондом, государственным грантом и зубастыми юристами, что, по сути, выбор и обусловило.

— М-да, Светлана, — сказала кураторша, выслушав эпопею. — Будь я помоложе, то спросила бы, почему ты терпела все эти шесть чёртовых лет, не боролась и не ушла раньше, но такая старая кошёлка как я прекрасно знает, что шит постоянно хепенс. Молодец, что наконец-то решила жизнь поменять и пришла прямиком по адресу.

На террасе радостно визжала Капелька, периодически захлёбываясь смехом — её обступили любопытные и доброжелательные питомцы Марьи Ивановны, все разных оттенков синего, от светло-голубого до фиолетового, отчего казалось, что девочка плещется в пушистом бассейне.

— Документы мы оформим и на развод подадим, — продолжала Марья Ивановна, — Жаль, побои уже не снять, это пригодилось бы. Пока суть да дело, необходимо найти жильё и занятие. Кажется, тебе прямая дорога в «Ручей».

Повисла пауза. Самец симус, тёмный, с золотой полоской по хребту, подобрался к босым ногам Ланы и уселся на хвост, затем самым уморительным образом сложил на груди лапки и выпучил глазища-плошки, полные мольбы. Умильное зрелище! Не даром эти дружелюбные очаровашки отвоевали кусок сердечной территории у кошек и собачек.

— Чего это мне в «Ручей»? — насторожено спросила Лана.

Зверёк, кажется, мечтал о яблоке с её тарелки и Лана отрезала кусочек.

— Не вздумай давать, у него желудок слабый, — Марья Ивановна упреждающе потрясла пальцем. — Этого я кормлю только аутентичной пищей, нажрётся наших фруктов, а после рвёт. Он вообще какой-то ослабленный, то поносит, то простужен, а намедни глаз гноился, так неделю капала антибиотиком. Светлана, ты же знаешь, что станции в «Ручье» — как острова, устроишься вполне комфортно и твой абъюзер до тебя не доберётся.

— Да кто меня возьмёт на работу с ребёнком?

— Я и возьму, — куратор доброжелательно подмигнула, — как минимум на лето, а там состряпаем горе-папаше судебный запрет на приближение. Общество имеет в «Ручье» собственную станцию, ведь нам нужна энергия для офисов и всей структуры. А станции как раз нужен смотритель. Работа "не бей лежачего" — дважды в день поворачиваешь тумблер, фиксируешь показания приборов, температуру, влажность, силу импульса ручья, а если что-то сломается — вызовешь специалиста, он починит.

— А куда предыдущий смотритель делся? — угрюмо спросила Лана.

На станциях иных сторон регулярно случались какие-то траблы.

— До пятницы там живут мои студенты, четвёртый курс. Они дипломную защищают по беспозвоночным формам. Улиток собирают и препарируют. В пятницу защита — и станция твоя.

— Ну, они же ксенобиологи, а я просто агротехник…

— Просто соблюдай технику безопасности и с тобой ничего не случится.

Эту же фразу Лане сказали в отделе кадров Общества, когда она пришла писать заявление. Её же повторили те самые студенты-дипломники, двое девчонок и парень в круглых очках, оставившие после себя ужасный беспорядок и полчища живых улиток, которые на улиток походили только ракушкой, шустро шныряя практически везде, от спальной до пищеблока. Её же повторил инженер по технике безопасности сразу, как только снял переходный скафандр. И постепенно Лана убедила себя в том, что всё самое гадкое с ней уже случилось в той, другой жизни. В которой она была замужем.

Всё шло своим чередом, ничто не предвещало беды.

Домой Павора привезла непьющая секретарша, старая кляча, которую Павор давно хотел поменять на молодое животное с сиськами, да всё недосуг было. Потом, толку от этих сисек, если в сундуке над ними каша? И вообще, бог вечно дарит сиськи стервам. Не сдержишься ещё, ущипнёшь или крикнешь, а стерва жалобу настрочит, не-е-ет, уж лучше старая объезженная кляча, на ту ори, хоть лопни, она только зенки выпучит и зубы крепче стиснет, к тому же с больным желудком баба. Нет, братцы, ничего лучше старой секретарши с больным желудком.

Ну, может, самую малость подзадержался. Ведь как отказать, когда юбилей у коллеги?

Павор любил, чтобы дома было чисто и вкусно пахло, а жена встречала у порога с Капитошкой на руках, расчёсанная и в нарядном халатике, которых он ей сам купил с десяток. Обязательно с улыбкой — Павору нравилось выражение радости и признательности, тем более, жене было за что благодарить — шутка ли, сидит дома, на всём готовом, ни дня в жизни не работала. Фактически из говна её вытащил, законным браком взял в приличный дом, ни разу не попрекнул, что копейки с собой не принесла, подушки, даже ложки ржавой. С одной стороны, что Павору приданное? Своего добра слава богу нажито, не нищий вроде её тётки. Главное, пизда в наличии была, значит жена годилась, чтоб рожать. Самое бабье дело. Детей Павор любил и непременно хотел ещё и сына, над чем старательно работал, хе-хе.

В этот раз его никто не встретил, более того, в прихожей валялись какие-то вещи, Павор даже поднял что-то по инерции, и только потом начал сердиться. Закрутилась, что ли? Не слыхала, как подъехала машина?

— Светлана! — крикнул он. — Я дома!

Никто не отозвался, не затопали детские ножки Капочки, доченьки, не зазвенел её голосочек, тогда Павор испугался. Травма? Больница? Не доглядела за ребёнком? Почему не позвонила?!

И только когда увидел царящий повсюду хаос, понял — тварь его бросила. И ладно бы, чтоб сама увалила ко всем чертям, но тварь забрала самое дорогое — дочку.