Читаем Дневник метаморфа онлайн бесплатно

Это пиздец. Решил вести записи, пока смогу и сколько смогу.

У меня жопа, дорогой дневник, как в демотиваторе с двужопым кентавром. Одни ягодицы — человечьи, ими он обращён к зрителю, другие — лошадиные, на них озадаченно смотрит. Полная жопа, двойной комплект.

Башка у Макса давно протекала, но всё по мелочи, он был смешным и мирным чудиком, объектом для шуток всей лаборатории, с ведром в тележке, пылесосом позади и тряпками: сухой и влажной. Редкие пегие волосёнки с проседью топорщились на макушке, высокий лоб украшали залысины. Часто улыбаясь, он показывал крупные, желтоватые, тесно сидящие в дёснах зубы.

Утром он зажал меня в вивариуме, среди клеток. Там повсюду громоздились вольеры, боксы и банки, стоял запашок мелочных жизней и величественных смертей во имя науки. Ещё там стояли электрооградки зверских углов, два стола с компами, анализаторы и закрытые боксы для крыс, получивших инъекции раньше. Из тех никто не выжил. Трупики я собирался сжечь в лабораторном мусоросжигателе и начинать новый опыт: намедни привезли вполне земных мартышек. Конечно, животных было жалко, но ещё жальче — многих и многих больных людей, с надеждой ожидающих нового препарата. Мы работали над созданием мощнейшего биостимулятора, запускающего эффективную регенерацию в поражённых органах и системах организма. Как на это подписался я, обычный инфекционист, простой человеческий медик, которых в каждой ручейной больничке навалом? Да очень просто — корешился с фармацевтами «Нealthy nation», а те сманили тайной. Предложили пойти в новую иномирную лабораторию врачом. Покрутили перед моим любопытным носом не деньгами, а открытием. Профильные статьи в ведущих скопусах, вероятная кандидатская и, о чудо — Нобелевская премия в случае успеха грезились мне в вечерних мечтах, но если и мечтать — то по-крупному, дорогой дневник, как в поговорке о королеве и миллионе.

Гостил в вивариуме на передержке и абориген — на полу стояла клетка с неким водоплавающим существом, довольно крупным, пушистым и тихим, кажется беззубым, которое на коптере привёз рыбнадзорный рейнджер Дмитрий. Рыболовная артель поймала животное сетью и вызвала его по рации, а тот усыпил для института.

— Только до обеда, — заверил Дмитрий, с хитринкой шурясь. — Потом придут зоотехники и заберут в ксенозоо, это что-то интересное, типа местной выдры.

— У нас объект закрытый, собственно, — осторожно заметил химик Костя, по совместительству инженер по ТБ.

Рейнджер расстегнул свой рюкзак и вынул вязанку вяленой рыбы, чистейшей, свежайшей, прекрасно просоленной, с набитыми икрой жирными животами, дорогой и деликатесной, отливающей янтарём и солнцем.

— Пожалуйста! — умоляюще сказал он. — У меня в ксенозоо родная тётка завкафедрой работает, так очень просит подгонять новинки в контактный зоопарк...

Разумеется, наш химик тут же сдался — очень тараньку любил. Клетку он велел поставить к другим, Дмитрий ушёл, и мы благополучно забыли о местной фауне, занимаясь собственной работой.

Кого что интересует, дорогой дневник. Меня, к примеру, зверушки никогда особо не занимали, как и выходы «на природу» с огороженного ксенорешёткой двора. Кровь мозгоеда приносила специально обученная сотрудница в холодильнике, затем пробирка отправлялась в центрифугу, где превращалась в сыворотку, коей кололи животных. Пока, увы, безрезультатно.

Жил я в медотсеке, где имел раскладной диван, компьютер и полку с молекулами, собранными из конструктора. На праздники и выходные «ходил в мир» с единственной в округе нулевой точки ручейников — своей лаборатории не полагалось, как поговаривали, по причине тотального контроля Ручья.

Я как раз раздумывал, выбирая из двух неприятных вещей наименее unpleasant effect: уколоть обезьяну сразу, или сделать утилизацию крыс, а потом уколоть, когда кодовые двери за спиной грохнули, закрываясь.

— Ну, давай, Коля! Коли! — крикнул Макс по кличке Паркинсон, с готовностью подставляя худое, татуированное предплечье.

Я не знаю, с какого дива он решил, что пришла пора опытов на человеке, что уж теперь-то однозначно открыт чудо-препарат от всех болезней сразу, на основе плазмы мозгоеда. Мы и сами не знали, что разработали, как оно будет действовать, и уж тем более — как скажется на людях. От предыдущей порции сыворотки крысы самым вульгарным образом сдохли.

— Не буду, — отрезал я, убирая стеклянный шприц за спину.

Эксперимент не допускал никакого пластика, только старое доброе стекло.

— Ты осёл, тугодум! — воскликнул с досадой Макс. — Ты хочешь прославиться или нет?! Вот же чудо-сыворотка, просто уколи меня!

— А вот дохлые крысы, — я пытался вразумить безумца.

Он резко выбросил дрожащую руку — хотел выхватить шприц, но я словно почувствовал, что Паркинсон попытается это сделать, и отступил на шаг.

— Нельзя, препарат не прошел клинических и биологических испытаний… — твердил я.

— Вот на мне испытания и пройдут! — Макс трясся от вожделения, а может просто утренний тремор одолел.

С одной стороны я его понимал — никому не хочется в молодом ещё возрасте, в тридцать пять сраных лет, страдать от дрожательного паралича Паркинсона. Мечтая об исцелении, Макс в нашу «Нealth nation» и устроился по программе реабилитации лиц с инвалидностью. Знаете эту дурацкую ручейную фишку, мол, в каждой структурной единице штат должен быть укомплектован одним лицом с инвалидностью, одним — иностранного происхождения, одним — нетрадиционной ориентации? Иностранцем был фармацевт, норвежцем, гомосеком — наш химик, а инвалидом — Макс. Этот странноватый тип, объект всеобщего подтрунивания, уже полгода ронял пробирки и вытирал мочу в вивариуме. С другой стороны, я всегда действовал строго по протоколу, придуманному умными людьми отнюдь не просто так.

— Испытания на человеке запрещены конвенцией ООН, вот специально мартышек привезли, — произнёс я, показывая на обезьяньи клетки.

Словно можно образумить лишившегося разума…

— Скажи это моему тёзке, Максу Петенкоферу! — нервически воскликнул тот. — Он целый коктейль из холерных вибрионов выпил и не заболел!

— Потому что наш организм по-разному реагирует на возбудителей, — миролюбиво пояснил я, отступая на шаг.

Драться с уборщиком хотелось меньше всего на свете, уж поверьте. Но, чёрт побери, мне не нравился безумный блеск в его глазах. В кои веки я порадовался тому, что и толще, и выше, и сильнее, и с ног меня так просто не сбить.

Увы, с Максимом придётся попрощаться. Жаль, работал он старательно, клетки чистил вовремя, посуду мыл как следует, но вот, пожалуйста — поймал нервный срыв, либо, в худшем случае, устроил откровенное вредительство, проплаченное конкурентами. Сегодня же рапорт подам и пусть пиздует восвояси с запретом работать за Ручьём. По-другому никак. Пусть дадут нам нового инвалида, глухого, к примеру, или без ноги…

— А твой тёзка, Николай Миновици, изучал удушение, — с радостью продолжил Макс, неотвратимо приближаясь. — Этот румын раз за разом сам себя вешал, затем описывал ощущения: нарушение зрения и слуха, галлюцинации, предсмертные оргазмы, он пробовал разные варианты повешения, разной длительности…

— Как ты психолога прошёл? — я нервно хохотнул. — Хочешь вешаться — пожалуйста, — заметил затем, — но препарата, не прошедшего клинические испытания, из моих рук ты не получишь.

Дорогой дневник, всё, что случилось дальше, походило на артхаузный фильмец с низким финансированием, и случилось оно слишком быстро.

Макс бросился в бой, согнувшись, словно примат, оскалившись широкими и частыми своими зубами. Он со всей силы толкнул меня в отчаянной попытке дотянуться до двух кубов янтарно-жёлтой жидкости, только что вынутой из центрифуги. Я успел отдёрнуть руку, но Макс ударил по кисти и выбил шприц. Шприц полетел как чёртова ракета и воткнулся в… загривок постояльца — того самого нового зверя, принесённого рейнджером, в передержке смиренно ждущего транспортировку. С жалобным резким плачем зверь отшвырнул шприц, и тот разбился на сотню мелких осколков. Макс упал на пол и с хохотом, царапая губы, принялся слизывать брызги сыворотки с плитки. Я схватил его за волосы, пытаясь оттащить, пока придурок не нажрался отравы и стекла, когда почувствовал тупую боль в руке: игла торчала в основании моего собственного указательного пальца. Глубоко застряла, еле вынул. Внутри у меня всё похолодело так быстро, словно кто-то вырвал ливер и сунул в камеру быстрой заморозки.

— Ну всё, концерт окончен, — пробормотал я, отпуская Макса.

— Нихуя-а-а! — пробулькал с пола тот. — О не-ет, он только начинается! Аха-ха-ха-ха!

На танцы Тенго выгнала сестрица Иса, хотя она не делала ничего плохого, просто вылизывала шубу.

— Поди прочь! — заявила она, толкая её лапами. — Плыви знакомься, приманивай самца!

Дом был ещё папашкин и помнил родителей, и вот теперь сестра её прогнала лишь потому, что была голосистой и замужней. А Тенго — так, приживалка одинокая. Она обиделась настолько, что из задних лап сами по себе вылезли шипы, как в момент любви или опасности. Будто не сестрица перед нею хорохорилась, а настоящий сухопутный хищник, к примеру, или роскошный холостяк. Без насмешек и язвительного внимания сестрицы не остались ни сами шипы, ни толстые блестящие капли яда на их концах.

— Ну вот, супруг и господин мой Белрой, посмотри на эту психопатку! — со злорадным удовольствием воскликнула Иса, обращаясь к мужу. — У неё капает на нас с тобой да на племянника!

Белроя ни удивить, ни ошарашить, ни расшевелить было невозможно, он, как обычно, неподвижно сидел у окна и, зажмурившись на окружающий домашний мир, волной рассматривал стайки разноцветных рыбок, выискивая форель. Стоило ему эту форель узреть, как зять оживлялся и выпрыгивал прямо в окно, чтоб вернуться с рыбой в лапах, а дальше уж совал её в садок, если не был голоден, или ел, подолгу перекатывая с мелкими камнями во рту — как ели все дакнусы. Работал он в улиточном общинном хозяйстве, вместе с Тенго. Ничего сложного: мусор ластой вымести, водоросли дать, хищных рыб отогнать.

— Где капает? — закричал полугодовалый племянник Тюк.

Смешно переваливаясь на четырёх пока ещё лапах, волоча широкий, лопаткой, хвост, он выполз из детской — ни дать, ни взять — ящер, когда ещё на ножки встанет? Взрослели дакнусы не так чтоб и быстро.

— Тебе такую гадость видеть нечего! — брезгливо ответила его мамаша и запихнула Тюка назад в детскую.

А Тенго вытолкала взашей. Лепестки дома неохотно расступились, пропуская её тело наружу и немного воды во внутрь.

— Без зятя не возвращайся, глупая! — крикнула сестрица вдогонку.

Тенго поплыла прочь под злорадными взглядами и смешками соседей, кучно живущих в ближайших домах, которые дакнусы устраивали в бутонах гигантских кувшинок, устилающих дно. Выбросит кувшинка бутон — его растят, приручают с мелкого, подкармливают остатками пищи в сосало, потом — какашками, и постепенно выращивают новый дом. Если семья хорошо кормила свою кувшинку и приходили гости — она вырастала просторной, из двух, трёх комнат, с прозрачными оконными лепестками. Тенго с удовольствием жила бы одна, да кто ей, без пары, даст? Одиноким дом не полагался — живи с роднёй, испражняйся с ними вместе, да не забудь раз в два-три дня сходить в большую кувшинку совета старейшин…

Самки у дакнусов ценились звонкие и сварливые, так и назывались — голосистые. Почему-то считалось, что голос прямо пропорционален плодовитости, хотя прямой связи Тенго никогда проследить не могла, сколько ни смотрела. У голосистой сестры вылупился из яйца один единственный ребёнок, а у молчаливой соседки муж выносил два яйца и вылупилось сразу двое — большая редкость.

Сама Тенго выросла не только глупой, но ещё молчаливой и тихой, оттого непопулярной, на танцах её никто ни разу до сих пор не выбрал. Но такая же соседка нашла себе мужа, он сам приплыл, значит, и Тенго однажды повезёт. Просто её счастье где-то плавает. Вот встретит того самого, единственного, сразу поймёт: это судьба. Тогда Тенго скажет по всем правилам:

— Я нашла тебя! — и ужалит шипом, чтобы утащить и отложить яичко.

«Пересижу у водопада, или нет, возле устья другой реки, — подумала она, — пару дней. Лягушек наемся, там хорошие лягушки, жирные. А у водопада нет лягушек. Потом скажу Исе, что была на брачных танцах, смотрела, как танцует холостёжь, но самец не попался. Сестрица прокричится и простит…»

Увы, возле устья Тенго попала в ловушку кожаных. Залезла в штуку вроде садка, полную вкусной живой форели, а назад протиснуться не смогла — застряла. Там и задохнуться можно было запросто, ведь дакнус — не рыба, ему хоть изредка, да нужен воздух. Но, не успела она испугаться, как вместе с рыбой Тенго вытянули из воды прямиком на твёрдое плавучее гнездо. Она ослепла на солнце, забилась среди рыбы и затихла, глубоко дыша.

Кожаных этих, бесхвостых, в общине дакнусов сторонились, потому что не было в них Хранителей. Жили те на суше, делали странное, приплывали в твёрдых гнёздах — рыбу ловить, хоть ничего не обрыбляли, просто брали готовое, а так делать неправильно. Говорят, что первоначально, едва кожаные появились не пойми откуда, шаманы пыталась к ним волной прикоснуться, но те не понимали, что немудрено при жизни без Хранителей крови. Просто звери.

— От сухих — добра не жди, от неразумных особо, — сказали старейшины и строго-настрого велели плавающих твёрдых гнёзд избегать, а при виде кожаных — сразу уплывать и прятаться, что все и делали. Дёрнуло же Тенго к этой рыбе сунуться и вот, пожалуйста…

Что тут началось! Кожаные окружили Тенго со всех сторон, да как принялись кричать! Словно десяток самок. «Подойдут ловить — брачным шипом полосну и уйду под воду, а там ищи-свищи», — подумала она, напрягаясь и выпуская своё тайное оружие прямиком в лапы. Озираясь на новых, странных врагов, она на четвереньках, как ребёнок, поползла к воде. К счастью, спасение было близко. «Больше к устью реки ни за что не сунусь, — думала она, — ни хвостом, ни ластой…»

Но кожаные уйти не дали. Подходить, прикасаться к её блестящему, густому меху чужаки не спешили. Вместо этого в Тенго плюнули пером, и мир вокруг потух. В себя она пришла спустя много часов уже у них в доме, в тесном садке, как для рыбы, только без воды. В других садках сидели и бегали большие и мелкие сухопутные звери, все безхранительные и тупые, пытались выбраться наружу и не могли. Одни что-то ели и пили, глупые. Другие лежали неподвижно, как мёртвые. А в её садке не было ни рыбы, ни камней, чтоб растереть во рту и поесть.

«Кажется, они разумны, эти кожаные, — подумала Тенго, — хоть и без Хранителей. Они нас держат, как мы форель, про запас. Наверное, съедят, ведь мы едим пойманную рыбу…» Она закрыла глаза и как могла далеко послала долгую волну, затем, не веря себе, ещё одну. Лучше бы не делала этого, чтоб надежды не терять: нигде в округе не было ни единого дакнуса, только двое кожаных самцов суетились в соседней комнате. Более того, волна показала, что и воды рядом нет, ни большой, ни малой, а на долгое время пути — сплошная безводная гладь, да лес, полный хищников. Это и было ужасно, хуже всего.