Читаем Расходящиеся тропы онлайн бесплатно

© Егор Сенников, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Исторические события редко предлагают нам очевидный выбор.

История почти никогда не выводит нас к развилке с указателями и подписями – точным расстоянием до следующего города. Напротив, чаще всего она выглядит как тропа, по которой люди идут рядом друг с другом – пока в какой-то момент не обнаруживается, что каждый давно уже движется в своем направлении.

«Расходящиеся тропы» – книга именно о таких моментах. О той точке, где общее прошлое еще не распалось, но общего будущего уже не существует. О времени, в котором люди продолжают говорить на одном языке и ссылаться на одни и те же ценности, но вкладывают в них разный – а иногда противоположный – смысл.

Первая половина XX века была эпохой такого расхождения.

Люди, вышедшие из одного мира, оказались в разных исторических пространствах, не всегда отдавая себе отчет в том, как далеко их разносит судьба. Ехал поезд, а потом вагоны цепляли к разным составам, и кому-то – в Берлин, а кому-то – в Москву. Одни остались, другие уехали. Одни приспособились, другие сопротивлялись. Одни оставили после себя карьерные свершения и многотомные труды, другие – только записи в дневниках. Но важнее не сами решения, а то, что последствия этих решений раскрывались не сразу. Иногда – через годы, иногда – через десятилетия, а иногда – только после смерти.

Эта книга напитана воздухом, которым все мы дышим сегодня. Она родилась из ощущения, что все те выборы, которые совершали ее герои, не остались далеко в прошлом, а живут и сейчас – где-то здесь, рядом, в языке, в привычках, в интонациях, в том, как мы объясняем себе чужие поступки и собственные решения.

Герои этой книги – люди, живущие внутри времени, которое не объясняло себя и не обещало какой-то финальной развязки, после которой начинаются титры. Это не хор, поющий одну партию, а скорее перекличка, где голоса не сливаются в унисон и не заглушают друг друга. Здесь рядом звучат Владимир Набоков и Михаил Булгаков, Максимилиан Волошин и Бела Кун, Алексей Толстой и Георгий Адамович, Лев Троцкий и Владимир Маяковский, Георгий Эфрон и Вера Оболенская.

Их судьбы вспыхивают короткими световыми пятнами на темной ткани эпохи – не для того, чтобы сложиться в единую картину, а чтобы на мгновение высветить направление движения. В этих вспышках становится видно главное: как человек идет, где почти незаметно сворачивает, что оставляет позади и что уносит с собой, и как его частная, на первый взгляд случайная жизнь вдруг оказывается втянутой в большое, безличное течение истории.

Я не выстраиваю иерархии судеб и не раздаю приговоры.

Я не хочу определять, кто был прав, а кто ошибался. В XX веке слишком часто подменяли понимание судом – и делали это с избыточным, почти маниакальным рвением. Вместо этого «Расходящиеся тропы» предлагают вглядеться в сам процесс расхождения: в то, как одни и те же события, одни и те же даты и одни и те же имена встраивались в совершенно разные биографии и разные представления о мире.

Мне всегда казалось важнее ловить мгновения, в которых время вдруг сгущается до одной болевой точки – той самой, где все неожиданно становится ясным и невыносимо отчетливым. Показать не общий план, а эпизод. Не непрерывное движение, а вспышку. Сцену, в которой на одном столе могут лежать стихи и приговоры; где между двумя фразами умещается целая жизнь; где случайная деталь вдруг говорит больше, чем толстый том комментариев. Эта книга – документальная проза, но я никогда не верил в беспристрастную хронику. Факт без внутреннего напряжения мертв. Мне важно было держаться за точность – и одновременно за ту правду времени, которая проступает не в сводках, а в паузах, нервных подробностях и странных совпадениях, в тот миг, когда история на секунду приоткрывает свое лицо, а потом снова отворачивается.

Изначально «Тропы» были циклом текстов, появлявшихся в телеграм-канале издания «Кенотаф». Сама идея этого цикла была подсказана мне моим другом и наставником Сергеем Простаковым. Такие тексты редко рождаются в одиночку, даже если в конце на обложке стоит одно имя. За ними всегда скрываются разговоры, иногда долгие, иногда случайные, глубокие и поверхностные. И доверие, которое позволяет идти дальше.

А тропы, по которым идут герои этой повести, не исчезли. Они не оборвались в двадцатом веке и не остались в архивных папках. Они продолжаются и сегодня. Мы идем по ним, каждый по-своему, часто не отдавая себе в этом отчета, повторяя жесты, интонации, ошибки и надежды тех, кто шел раньше.

История не предлагает нам развилок. Она просто ведет – до тех пор, пока каждый не оказывается на своей тропе.

Так странно: кажется, Набоков ничего не написал о Булгакове.

О многих высказался. Брехт? «Ничего не значит для меня». «Доктор Живаго» Пастернака? «Думать, что это великий роман – это абсурдное заблуждение, сравнимое с тем, как загипнотизированный человек занимается любовью со стулом». Джейн Остин? «Великая».

О Булгакове не оставил, видимо, ничего. Литературоведы часто пишут о параллелизме мотивов, о рифмах между одними из важнейших русских романов XX века – «Мастером и Маргаритой» и «Даром». Но что сами авторы об этом думали – черт его знает.

В России, иди жизнь так, как она шла, им многое мешало встретиться: сын родовитого депутата из особняка на Большой Морской и сын профессора Киевской духовной академии вращались в слишком разных кругах. Но треснула старая жизнь, развалилась. В 1919 году Владимир и Михаил оказались относительно недалеко друг от друга в довольно схожих ситуациях.

Выходы оказались разными.

А ведь год (от революции третий) начинался для них относительно спокойно. В январе Набоков пишет в Ялте поэму «Двое» – свой ответ на «Двенадцать» Блока. В ней он показывает идиллическую жизнь влюбленной дворянской пары; в дом к ним врываются двенадцать человек: всё уничтожают, портят, грабят. Пара бежит в лес, мерзнет, утопает в снегу – и падает замертво; настигшие злодеи снимают кольцо с руки женщины и плюют в ее «мертвое лицо». Ненависть к произведению Блока Набоков сохранит и спустя 50 лет.

У Булгакова тоже всё в порядке, несмотря на бурную политическую обстановку – в Украине власть перешла к Директории УНР. Булгаков ведет частную практику, 5 января выписывает пациенту «г-ну Судзиловскому: настой травы горицвета, натрия бромид, кодеин – принимать по столовой ложке три-четыре раза в день». Жизнь идет.

У судьбы свои планы на обоих.

Власть в Директории переходит к Симону Петлюре, вскоре после этого он объявляет войну Советской России – по сути, это просто констатация факта, война идет уже давно. В феврале Булгаков получает «какую-то записку», идет отметиться – и попадает под мобилизацию сил Директории как врач. В том же феврале Владимир Набоков примеряет сапоги уходящего в Белую армию кузена Юрия Рауша фон Траубенберга; тот рвется в бой, вслед за ним Набоков задумывается о том, чтобы записаться добровольцем.

Через неделю после этого Рауша убьют: пулеметная очередь снесет ему полголовы, когда он понесется на врага на коне.

Булгаков за дни в петлюровских войсках успеет столкнуться со страшным: увидит, как солдаты жестоко убьют еврея на улице. После этого он заболеет и долго не сможет встать. Сцена эта будет преследовать его до конца жизни.

Буря гонит обоих из дома.

Булгаков переживает занятие Киева большевиками, но остается в городе – хоть и боится мобилизации. Всячески от нее уклоняется – и сумеет протянуть до августа, когда город отобьют деникинские войска. Мобилизации к белым он уже не избежит – и буря понесет его: осенью Булгаков окажется на Кавказе, в составе деникинских войск, подавляющих Чечню.

Набоков в это время уже не в России. 15 апреля 1919 года на корабле «Надежда» он покинул ее навсегда.

К осени Владимир проделал путь в Англию через Стамбул, Афины и Гавр и осваивается в Кембридже: играет в футбол и теннис, его бесят сокурсники, фанатеющие по Ленину и большевикам.

12 ноября 1919 года он пишет:

На следующий день в газете «Грозный» выходит статья Булгакова «Грядущие перспективы». Он пишет:

Они оба правы.

Окно расплывается в тумане теплой крымской ночи. Света мало, зато много теней. В доме общаются двое – всклокоченный бородатый поэт, человек немного не от мира сего, и коммунистический авантюрист, еще недавно сумевший почти на полгода захватить власть над европейской страной. Поэт читает свои стихи: и что-то есть такое в его глазах, в манере читать, во взгляде, что заставляет прожженного циника проникнуться и смягчиться к похожему на льва поэту.

Было? Не было?

А это не так и важно. Мы знаем эту историю из третьих рук: о ней рассказывал Роман Гуль, писатель и издатель. 1923 год, берлинская редакция «Новой русской книги». Некая гостья просит встречи с редактором – профессором Александром Ященко. Тот выходит, и женщина достает письмо – от Максимилиана Волошина. «От Макса?!» Да, от него. И вот Ященко листает страницы, одну за другой, читая длинное многостраничное сообщение Волошина о жизни в Крыму во время террора, когда те из белых, кто не успел сбежать от наступающих большевиков на последних пароходах, находили свой конец – кто на морском дне в затопленной барже, кто в подвалах, кто просто на улице.

К письму прилагается сборник «Стихи о терроре» с просьбой опубликовать его там, где Ященко сочтет нужным и возможным. Поэзия Волошина на любителя, но, кажется, именно в годы Гражданской ему лучше всего удается ловить время, процеживать его и превращать в строчки на бумаге. Лихорадка времени остро чувствуется в стихах.

Говорит Волошин и о том, что именно в его доме нашел пристанище на время террора Бела Кун, один из руководителей убийств, совершенных в занятом красными Крыму. Волошин рассказывает, что он почему-то понравился венгру – и иногда Кун разрешал ему вычеркивать из расстрельных списков некоторые фамилии.

Венгерский коммунист еще недавно, в 1919 году, смог захватить власть над Венгрией. Он надеялся превзойти Ленина и доказать ему, что не он один в состоянии устроить революцию. По Будапешту ходили «ленинские мальчики», Lenin-fiúk, настоящая банда, собравшаяся стихийно, но подчинившаяся коммунистическому министерству внутренних дел. Знакомые типажи – кожаные куртки, рабочие кепки, маузеры, торчащие из-за пазухи. Их куратор – Йожеф Черни; к группировке крайне близок Тибор Самуэли, бывший журналист и социалист, который во время Первой мировой войны быстро оказался в русском плену и провел три года в Сибири, но с революцией воспрял. Вместе с Куном они смогли стать представителями венгерских военнопленных (тех из венгерских офицеров, кто не хотел служить коммунистам, Самуэли приказал повесить). Помимо кожанки и нагана у Самуэли была еще одна важная в те годы символическая броня – он «Ленина видел»; с вождем пролетариата они встречались в Москве на Первомае 1919 года. И с его благословением направились в Будапешт – там 21 марта была провозглашена советская республика.

Так Самуэли проповедовал кровопролитие венгерским рабочим.

Венгерский коммунизм продержался немногим больше четырех месяцев – с ним Антанте удалось быстро справиться, залить кровью, расстрелять из пушек. Большую часть «ленинских мальчиков» (и самого Черни) повесили. Самуэли расстреляли. Бела Кун сбежал. Сначала в Вену. Иные члены советского правительства направились в Париж или Берлин.

Куна интернировали австрийские власти, но связь с Москвой помогла ему вырваться из заключения – советский нарком Литвинов сумел договориться о вывозе венгерского коммуниста в Петроград. Далее – в Москву.

Крым пал осенью 1920 года. Ленин подумывал об амнистии сдавшихся белых офицеров и тех, кто работал на Врангеля, но потом в Москве возобладало мнение, что это лишнее. В Крым отправилась мрачная тройка – Бела Кун, Розалия Землячка и Георгий Пятаков. Им предстояло стать организаторами самого массового уничтожения людей за время гражданской войны в России.

Они залили Крым кровью.