Читаем Сербское воображаемое онлайн бесплатно
Егор СЕННИКОВ
СЕРБСКОЕ ВООБРАЖАЕМОЕ
Как Слободан Милошевич соблазнил сербов великим прошлым и привел Югославию к концу
28 июня 1989 года сербский лидер Слободан Милошевич произнес речь, в которой заявил о возможности в будущем вооруженных сражений ради национального возрождения Сербии. Эта речь положила начало эпохе югославских войн, завершившихся распадом страны. Егор Сенников попытался разобраться, почему сербы с такой готовностью встретили войну и как завороженность прошлым изменила их восприятие настоящего.
«Сербы за всю свою историю никогда не завоевывали и не эксплуатировали других. Их национальное и историческое бытие было освободительным — на протяжении всей истории, во время двух мировых войн и сегодня. <…> Шесть столетий спустя мы снова участвуем в битвах. Это не вооруженные бои, хотя такие вещи исключать пока нельзя».
Это — отрывок из знаменитой речи сербского лидера Слободана Милошевича, которую он произнес на Косовом поле 28 июня 1989 года, во время празднования 600-летия Косовской битвы. 33 года назад эта речь стала еще одним сигналом того, что Югославия на всех парах несется к серьезному внутреннему конфликту и расколу,— хотя тогда все же было сложно представить, до каких масштабов он дойдет.
Югославские войны со временем несколько стерлись из общественной памяти — во многом они были заслонены двумя интервенциями НАТО в Югославию (в 1995 и 1999 годах) — даже четырехлетняя осада сербами Сараево в итоге отошла на второй план. На такой исход повлияли и свержение президента Милошевича, и его последующая передача в Гаагу, где он предстал перед Международным трибуналом,— до приговора, впрочем, ему дожить было не суждено. В общественном мнении в итоге утвердилась точка зрения, которая винила в войнах сербов, сербский национализм и лично Милошевича. Несмотря на то, что в этом есть значительная доля правды, такой взгляд неполон и недостаточен; он упускает множество других факторов, повлиявших на начало войны.
Охватить их все — очень трудно. Но можно попробовать совершить небольшое путешествие по сербскому менталитету 1990-х. Был ли он действительно таким «имперским», каким его привыкли описывать в последние десятилетия? Как на него влияло историческое прошлое и политическое настоящее? И как он пережил кризисные годы?
Невоображаемое сообщество
Послевоенная Югославия была сложно устроенным государством, сконструированным ее лидером — Иосипом Броз Тито — таким образом, чтобы множество этнических, языковых, религиозных и национальных конфликтов можно было оперативно погасить, не допустив обрушения всего государства. Шесть республик, два автономных региона, множество языков и перемешанное население — сохранять это все в единстве было непросто. Кроме того, над Югославией нависала тенью Вторая мировая, когда захватившие страну нацисты разделили единое югославское королевство и стали намеренно обострять межнациональные конфликты, подталкивая народы к бесконечной войне друг с другом.
Югославская политика при Тито — это постоянное балансирование, эквилибристика на грани пропасти. Главным условием работоспособности всей системы было то, что она никому не делала скидок: Тито подавлял и «хорватскую весну» (движение хорватских националистов), и студенческие протесты в Белграде, и публичные дискуссии о преступлениях югославских партизан-коммунистов во время войны.
Опасаясь сербского национализма, Тито еще на старте существования новой Югославии принял решение ослабить Сербию внутри федерации, дав автономию двум сербским регионам — Воеводине (на севере) и Косово (на юге). Такой раздел был нужен, чтобы при спорных ситуациях голос Сербии внутри федерации можно было заглушать, чтобы лидеры двух автономий в республике могли противостоять мнению Белграда. Метод оказался рабочим, но у этого решения оказалась и обратная сторона. Она-то и проявила себя в полную силу в конце 1980-х годов.
Косово — важнейший регион для сербского национального сознания. Здесь в 1389 году на Косовом поле состоялась битва сербских войск под предводительством князя Лазаря Хребеляновича против османов, которых вел в бой султан Мурад I и его сыновья. Битва была кровавой и жестокой, лидеры войск погибли в бою, а сербы потерпели на поле поражение — но победа для османов оказалась пирровой. Турецким войскам пришлось отступить из-за больших потерь. День битвы — Видовдан — стал важнейшим сербским праздником. 28 июня вплелось и в другие важные сербские и мировые события — именно на Видовдан Гаврило Принцип застрелил эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево; в 1921 году в этот день была принята первая югославская конституция, а в 1941-м — коммунистические партизаны начали свою борьбу против нацистской Германии. По иронии судьбы выдача Милошевича Гаагскому трибуналу тоже произошла в Видовдан.
Одним из последствий «разделительной» политики Тито стало то, что Косово становилось все менее и менее сербской территорией; местная власть потихоньку концентрировалась в руках албанцев. Албанские националисты требовали большей автономии, некоторые даже говорили о полной независимости. В 1981 году здесь начались беспорядки на национальной почве — быстро, впрочем, подавленные федеральным правительством.
Спустя шесть лет они готовы были вспыхнуть вновь.
Разделяй и безвластвуй
«Никто больше никогда не посмеет вас бить!» — эти слова, обращенные к сербам, произнес Слободан Милошевич все в том же Косово — но за два года до речи 1989 года. Он приехал сюда в апреле 1987 года, направленный руководством сербской компартии, чтобы успокоить разгоравшийся конфликт между сербами и албанцами.
Со своей миссией Милошевич, в общем-то, не справился. В 1987 году Милошевичу было всего 47 лет; он — протеже и друг тогдашнего лидера Сербской союзной республики Ивана Стамболича (тот, продвигаясь по партийной лестнице, каждый раз стремился к тому, чтобы его предыдущий пост доставался именно Милошевичу), построивший успешную карьеру коммунистического аппаратчика. Но именно в Косово он, с одной стороны, отступил от стандартных номенклатурных правил — и в то же время дал старт новому этапу в истории страны и Европы.
Приехав в Косово, Милошевич сначала пытался играть в типичного номенклатурщика, держаться на дистанции от всех сторон конфликта и быть нейтральным. Но когда в момент его общения с людьми стычки вспыхнули прямо на улице и к Милошевичу подошел один из местных сербских активистов, прося о помощи, Милошевич выбрал сторону, пообещав всем сербам защиту. Для серба такое высказывание было закономерным и логичным. Для коммунистического аппаратчика — непростительным и ошибочным.
Редко бывает так, что одной лишь фразой можно дать старт новой эпохе, но Милошевичу это удалось. Пообещав защиту сербам, он показал всем остальным народам Югославии, что старые правила игры, когда вненациональный федеральный центр боролся с любыми проявлениями национализма, больше не действуют.
Была ли это эмоция или продуманный ход политика, решившего использовать национализм в борьбе? В целом — неважно. Вернувшись в Белград «защитником сербов», Милошевич довольно быстро смог выдавить со всех постов своего наставника Стамболича (летом 2000 года его похитят и убьют; исполнители позднее укажут, что приказ отдал сам Милошевич). Сербский национализм проложил Милошевичу дорогу к власти — и теперь требовал большего.
Заинтересованный наблюдатель
Словосочетание «сербский национализм» звучит несколько абстрактно — если не разобраться с его внутренним содержанием. Именно этим вопрос заинтересовал исследователя Марко Живковича. В 1989 году он покинул родную Югославию и отправился изучать антропологию в Чикагском университете. Живкович планировал изучать Японию, но в его планы — как и в планы миллионов людей — вмешалась война.
В 1992 году он возвращается на охваченную войной родину — чтобы разобраться в том, что происходит в голове у обычных сербов. Он общается со множеством людей, следит за склоками в очередях, прислушивается к возгласам валютных менял на улицах Белграда, читает пропагандистскую и оппозиционную прессу. Его влечет желание разобраться, какие мысли определяют позицию сербов по поводу войны и режима Милошевича, о чем они мечтают и чего желают — и почему. Из этих многолетних исследований рождается сначала его диссертация, а впоследствии и книга «Serbian Dreambook: National Imaginary In The Time Of Milosevi» («Книга сербских грез: Национальное воображаемое во времена Милошевича»), которая вышла в свет спустя два десятилетия после начала войны.
Книга Живковича — это путешествие по закоулкам сербского бессознательного, преследующее одну цель: описать неназываемое и рассказать о скрытом. Центральной фигурой для него в этой одиссее оказывается Милошевич — коммунистический аппаратчик, присвоивший себе повестку радикальных сербских националистов и ставший символом всех противоречий расколотых войной страны и народа. Что же удалось Живковичу найти в сербской душе?
Приоткрытое общество и его враги
Живкович отталкивается от того, что в сербском сознании всегда остро стоял вопрос самого простого и в то же время самого важного определения: Сербия — Европа или нет? Сербия, постоянно находившаяся в пограничье между двумя империями — Османской и Габсбургской, сражавшаяся с ними и завоевываемая ими, рождалась в этой неопределенной серой зоне. Кофе по-венски или кофе по-турецки — в этом простом вопросе выражается одна из ключевых дилемм сербского самосознания. В Вене пьют кофе с молоком, в Турции — черным и крепким. Кажется, что двум этим мирам не сойтись никак.
Но Живкович считает, что выбирать приходится не из двух вариантов. Среди сербских мыслителей находились и такие, кто стремился оторваться от выбора между Европой и Азией, предлагая третий путь — признать свое географическое положение балканского народа. Но что такое Балканы? «Дыра Европы», как говорили одни, граница между «азиатским деспотизмом» и «европейским просвещением», как иронически замечал Жижек, или «Европейская Турция», как называли эти земли в Европе до XIX века? Ответа нет — или, точнее, верны все ответы сразу.
Живкович замечает, что сербы впитали в себя черты не только европейцев или турок, но и других народов — прежде всего балканских цыган. «Мы цыгане, проклятые судьбой» — так пела Azra, самая популярная югославская группа 1980-х годов. «Мы — сербы — взяли что-то и у западноевропейцев, и у цыган»,— вторит ей встреченный Живковичем в поезде банковский клерк, серб по национальности. Да и для внешнего мира очевидна эта параллель — неслучайно до начала югославских войн два самых известных сербских фильма были посвящены цыганам: «Скупщики перьев» Александра Петровича (1967) и «Время цыган» Эмира Кустурицы (1988).
Сербия, через которую веками прокатывались войны и революции, разделенная и постоянно ищущая себя, предстает в глазах сербов страной, открытой — или почти открытой — разным влияниям. Это и не Европа, но и не Азия, это не Восточная Европа, но и не совсем Россия. Сербы — и «щит европейского христианства на Балканах», и «славяне с цыганской душой»; они не немцы, но они и не турки. Здесь нет определенности — и сама эта ситуация заставляет сербов задаваться вопросами о своем предназначении.
Могилы и война
Самый простой способ определиться с национальной идентичностью, к которому прибегают чаще всего,— обращение к великому прошлому. На Видовдан 1989 года, пока Милошевич выступал на Косовом поле, сербский поэт Матия Бечкович (поэты были самыми яркими провозвестниками сербского национализма) выступил с речью, вошедшей в историю под названием «Косово — это самое дорогое сербское слово». В ней он, в частности, говорил:
«Шесть веков назад на земном шаре не произошло ничего более значительного, чем Косовская битва. И сегодня, по прошествии 600 дней святого Вита, нет ничего судьбоноснее для сербского народа, чем битва, которая происходит в Косово и за Косово. Исход Косовской битвы, как предыдущей, так и нынешней, до сих пор неизвестен. <…> Битва за Косово никогда не заканчивалась. Сербский народ ведет только одну битву — расширяет косовский погребальный двор, прибавляет плач за плачем, присоединяет новомучеников к косовским мученикам».
Могилы и кости предков — важный образ для сербского сознания, замечает Живкович. Послевоенные сербские религиозные деятели и поэты регулярно проводили прямую символическую линию — от сербов, павших в битве на Косовом поле, до сербов, замученных в хорватском концлагере Ядовно во время Второй мировой войны. Они причисляли их к одному воинству небесной Сербии и поднимали важный вопрос — о захоронении сербов. Сербский антрополог и социолог Иван Чолович, анализируя значение могил для сербского самосознания, замечал:
«Места пролитой крови — поля сражений, погребальные ямы, братские могилы, кладбища — имеют исключительную символическую ценность. Они являются зародышами национального возрождения, предполагающего предшествующие жертвоприношения и смерть, а также корнями, связывающими людей с землей предков. Таким образом, могилы являются настоящими естественными границами Сербии».
