Читаем Путь к Рейхстагу онлайн бесплатно

Илья Кричевский

ПУТЬ

К РЕЙХСТАГУ

Издательство „Изобразительное иснусство", 1990

Литературная запись Л. КРИЧЕВСКОИ

Илья Давидович Кричевский родился 26 июня 1907 года в городе Чернигове.

Любовь к рисованию зародилась у него еще в раннем детстве. В двенадцать

лет он поступил в городскую студию изобразительного искусства, а в

1925 году в Киевский художественный институт на полиграфический

факультет. В 1927 году Кричевский перевелся на третий курс Высшего

художественно-технического института (Вхутеин) в Москву и в 1930 году его

закончил. Его педагогами были Н. Н. Купреянов, Д. С. Моор, занятия по

рисунку вел П. И. Львов. После окончания института И. Д. Кричевский

участвует в выставках, где экспонируются его рисунки и акварели. В эти

же годы появились и первые оформленные им книги, для которых

характерны поиски нового языка, смелое экспериментирование,

опирающееся на отличное знание художником техники полиграфии.

В первые дни Великой Отечественной войны Кричевский добровольцем ушел

на фронт. Он был сначала сапером, а потом художником газеты «Фронтовик»

3-й ударной армии, проделал нелегкий путь от Москвы до Берлина. В

1942 году вступил в ряды КПСС. Награжден двумя орденами Отечественной

войны II степени, Красной Звезды и медалями СССР. В годы войны

Кричевский создал целую галерею портретных образов воинов, в том числе

героев взятия рейхстага, запечатлел руины поверженного Берлина.

В 1946 году после демобилизации капитан Кричевский вернулся в Москву,

был принят в члены Союза художников СССР, работал в станковой и

книжной графике.

Им созданы автолитографии и станковые серии, посвященные Великой

Отечественной войне. Хочется отметить, что к этой теме художник

возвращается постоянно, используя свои фронтовые рисунки как документальный

материал для создания графических композиций. Его работы хранятся в

Государственной Третьяковской галерее, Центральном музее Революции

СССР, Центральном музее Вооруженных Сил СССР и других музеях и

картинных галереях нашей страны. В 1985 году прошла персональная

выставка И. Д. Кричевского, на которой были представлены работы,

созданные мастером на протяжении полувека.

В последнее время художник опубликовал свои воспоминания о годах

Великой Отечественной войны. В настоящем издании читатель сможет

познакомиться с ними и увидеть фронтовые рисунки Ильи Кричевского.

Собранные вместе, они составляют впечатляющую летопись народного

подвига и творческого подвижничества художника.

НАЧАЛО ВОИНЫ

В то воскресное, июньское утро я, как всегда, сидел и работал. За окном на голубом небе светило

солнце, погода была так заманчива, что хотелось все бросить и пойти с женой в ближайший парк.

Когда я поднялся, чтобы отдохнуть от рисунка, то решил включить примитивный радиоприемник

тех лет. Передача оказалась неинтересной, и я уже было протянул руку, желая убрать звук, но меня остановил неожиданно вторгшийся в эфир голос диктора.

Странность этого вмешательства, усиленная троекратным повторением того, что сейчас будет передано правительственное сообщение, настораживала...

Затем, услышав горестную весть о нападении фашистской Германии, я принял решение отправиться на фронт. Позвонив в Бауманский райвоенкомат, я сказал о своем желании. Ночью оттуда сообщили, что к девяти часам утра мне нужно прибыть на сборный пункт. Спать почти не пришлось.

Жена стала меня собирать в дорогу, а я почему-то решил взять с собой альбом для рисования.

Конечно, это был наивный поступок штатского человека, не знавшего обстановки войны, наверное, сработал «условный рефлекс» художника.

Утром мы пришли в назначенное место—Дом пионеров на Спартаковской площади, превращенный в сборный пункт. В комнате, где находились представители военкомата, взамен оставленного там паспорта мне выдали мобилизационное предписание, в котором значилось, что я направляюсь командиром маскировочной роты в город Гродно.

Получив этот документ, я полагал, что скоро буду отправлен к месту будущих боев, но все оказалось по-другому: меня и всех здесь собравшихся продержали в таком неопределенном состоянии несколько дней (отпуская на ночь домой) и только вечером третьего дня отправили пешком к путям Белорусской железной дороги, где в темноте на неведомой платформе посадили в теплушки и отправили на запад.

Лежа на нарах, я вспоминал незабываемые минуты расставания с женой, и сквозь дымку одолевающего сна возникало ее бледное, заплаканное лицо, такое дорогое и любимое.

Так закончился мой последний день пребывания в Москве— двадцать пятое июня 1941 года.

Вот и прошла первая ночь.

Накануне при погрузке в темноте трудно было разглядеть своих попутчиков, поэтому только сейчас происходило знакомство. В вагоне оказалось несколько женщин, что вносило своеобразное оживление в нашу унылую обстановку.

В теплушке раздвинули двери, и к нам ворвался чистый воздух полей, и утреннее солнце приветливо осветило наш более чем скромный приют на колесах. Общее настроение постепенно поднималось, чему способствовала чудесная погода и начинавшая уже чувствоваться товарищеская связь, которая всех объединяла в преддверии грядущих фронтовых событий.

Мы ехали оторванные от них, наподобие какого-то изолированного, движущегося острова.

Правда, до нас иногда на редких полустанках доходили сбивчивые сведения о боевых делах, но казалось, что все это происходило где-то далеко впереди...

К полудню мы подъехали к станции Орша, дальнейший путь к Смоленску был здесь приостановлен. Станция была переполнена задержанными поездами, что говорило о возникшей напряженной обстановке. Кроме того, нам было слышно, как оттуда раздавались надсадные крики начальников эшелонов, требовавших особого преимущества в продвижении вперед.

Как всегда в таких случаях, пошли догадки, пересуды и неутешительные предположения.

Тревожность всего происходящего отрезвляюще подействовала на обитателей нашей теплушки, мы стали уже понимать, что вступаем в полосу, приближающую нас к той самой войне, о которой имели весьма приблизительное представление.

Еще утром мы полагали, что все заранее предусмотрено и запланировано. Вера в разумность принимаемых мер не допускала мысли, что возможны случаи, подобные тому, какой сейчас происходил.

Но вспомнив наши мытарства в Москве, где было зря потеряно драгоценное время (не говоря уже о моральных и других страданиях), мы невольно задавались вопросом, все ли идет как надо?

И вдруг в довершение всего воздух огласился невыносимым ревом паровозных гудков. Эти душераздирающие звуки обрушились подобно снежной лавине и привели всех в растерянность.

Так война оказалась совсем рядом. Это была воздушная тревога...

Оставаться на путях было опасно, тем более что рядом с нашим поездом находился состав с горючим.

Все бросились бежать к близлежащему поселку и видневшемуся

лесу. Неудачно прыгнув из вагона, я подвернул ногу. Нужно же было этому случиться именно в такой критический момент!

Ничего не оставалось, как, преодолевая сильную боль, заковылять вслед удаляющимся опутчикам.

Воздушные пираты с черными крестами набросились на станцию, дико завыли летящие авиабомбы, и грохот взрывов сотрясал все вокруг. Я не был участником войн, мой опыт ограничивался только военной подготовкой в институте и пребыванием на маневрах во время службы в команде одногодичников.

Невозможно передать, в каком я пребьшал состоянии, но с каждым взрывом росла обида, горькая, как полынь, она растекалась во мне, вызывая негодование.

Попутно вспомнился недавно виденный кинофильм «Если завтра война», где под звуки бравурной музыки наши летчики лихо расправлялись с самолетами врага на его территории. А может, это стратегическая хитрость? Вот-вот появятся наши соколы и разметут фашистских стервятников...

Увы, эти ожидания были напрасны, гитлеровцы действовали безнаказанно, и потрясавшие все вокруг взрывы окончательно развеяли мою наивную веру в легкость победы. Только теперь я по-настоящему понял суровость наступивших дней, и осознал то, что мирная жизнь надолго осталась позади.

Взволнованный происходящим, я медленно двигался к лесу.

Несомненно, что со стороны я выглядел довольно приметно: могла удивить хромота и хождение во время бомбежки, не говоря уже об одежде — потертая о доски нар,она приобрела истерзанный вид. Возможно, что все это и оказалось причиной дальнейших событий...

Вдруг грозный окрик, словно близкий выстрел, привел меня в себя. На опушке леса, преградив путь, стояли, как изваяния, затянутые в черную кожу два танки-

ста. Один из них держал автомат, а другой, по-видимому, старший по званию, направив мне в грудь пистолет, грозно произнес:

— Руки вверх!

Мне ничего не оставалось, как подчиниться приказу, а моя попытка объяснить им, кто я и как здесь оказался, не привела к успеху. Другой с автоматом громовым голосом уверенно добавил:

— Чего с ним возиться, хромает гад, видно парашютист!

Поведение их было столь непреклонным, что всякая надежда посчитать все за шутку мгновенно исчезла. Происходившее казалось оскорбительным, я задыхался от возмущения, что меня могли принять за врага... Но мои переживания были бесполезны. Они стояли словно отлитые из чугуна, убежденные в своей правоте. Все шло к трагическому концу.

— Стрельнем?—вопрошающе крикнул младший танкист с автоматом, уже приготовив свое оружие.

И вдруг в этот безысходный момент, когда, казалось, замерла природа в ожидании развязки происходившей здесь несправедливости, внезапно послышались приближающиеся людские голоса. Они принадлежали бежавшим сюда моим попутчикам по теплушке, которые издали оценили отчаянность моего положения.

После ознакомления с документами и выяснения причин нашего здесь появления во время налета все для моих «судей» стало понятным, тем более что со станции донеслись сигналы отбоя и туда потянулись группы людей.

Разминая руки, отекшие от долгого выполнения приказа моих «мучителей», я чувствовал себя как человек после перенесенной изнурительной болезни.

Танкисты стояли рядом и, смущаясь, неловко поглядывали на свою ускользнувшую «жертву». Сейчас они выглядели славными ребятами.

Я почему-то вспомнил, что у меня сегодня день рождения. Накануне при прощании жена горевала, что в это тревожное время проводов забыла о подарке. Представляю, как бы она восприняла известие о том, какой «подарок» мне пытались преподнести стоявшие здесь молодцы.

Находясь в плену пережитого, я вдруг, ни к кому не обращаясь, сказал:

— А у меня сегодня день ождения.

Может, танкист с автоматом проникся ко мне сочувствием, а возможно, его «заела совесть», ведь он мог оказаться причиной гибели невинного. Помню только, что его ответ поверг меня в смятение своим ужасным признанием:

— Считай, что ты родился вновь, ведь я чуть-чуть не спустил курок автомата!

Так закончился этот эпизод в памятный для меня день двадцать шестого июня, когда я впервые встретился с тем, что несет с собой война.

Это было началом моего долгого фронтового пути...

ПЕРВЫЙ РИСУНОК

Штаб нашего батальона нашел очередной приют в уцелевшей избе, одиноко стоявшей среди раз-

рушенной деревушки. Вокруг простирались одичавшие, заброшенные поля, а на отдаленных возвышенностях виднелись остатки блиндажей и окопов.

В то памятное утро я поднялся рано и, стараясь не разбудить уставших товарищей, вышел на улицу. Летний рассвет встретил меня веселой игрой лучей восходящего солнца. Трудно было остаться равнодушным к красоте нарождающегося дня.

Много я видел рассветов на калининской земле, они поражали своим разнообразием и волновали меня как художника. Но шла война, и мне казалось, что теперь не до искусства. Художник должен был молчать, чтобы уступить место воину. О прошлой профессии напоминал лишь затиснутый в сумку нетронутый альбом, на котором иногда останавливался мой взгляд.

Внезапно в тишину мирного пейзажа ворвались раскаты орудийной стрельбы. Это начался очередной бой в Холме. Фронтовые условия приучили нас к звукам войны, они казались привычными и были неотделимы от нашего существования. Но сейчас эти звуки резко вывели меня из задумчивости и возвратили к реальной жизни.

Под нарастающий грохот канонады я зашагал по изуродованной дороге, на которой уже давно прекратилось движение.

Вчера стало известно, что батальон получает новое задание и в любой день может уйти. Нужно было спешить, чтобы успеть попрощаться с лейтенантом Муштаковым,

получившим тяжелое увечье при налете фашистских самолетов. Мы уважали лейтенанта как опытного командира, и его ранение доставило нам много переживаний.

Я шел, одолеваемый невеселыми мыслями. Предстоящая встреча с Муштаковым волновала: трудно было себе представить этого сильного человека без правой руки.

Вспомнились коренастая фигура лейтенанта и его руки сапера, умевшие так ловко и уверенно обращаться с минами. Вспомнился и тот день, когда я сдал Муштакову командование второй ротой перед своим уходом в штаб. Тогда и возникла наша дружба.

К полудню я добрался до деревни Тухомичи, нашел дом, в котором разместилось отделение госпиталя, и долго стоял перед дверью, пытаясь себе представить, что меня ожидает, и думая о тех единственных, нужных словах, которые бы нашли путь к сердцу искалеченного войной человека.

Трудно описать первые минуты встречи, наш неумелый, нескладный разговор, во время которого я старался не смотреть на пустой рукав лейтенанта. Передав приветы от товарищей, я стал выкладывать из сумки скромные подарки и вдруг... увидел альбом, тот самый, что лежал в ожидании своего часа.

Не понимаю, как это произошло, но альбом очутился у меня в руках. И под вопросительным взглядом лейтенанта я сказал неожиданно для самого себя:

— Хотите, нарисую вас на память?

Муштаков несказанно удивился, и было от чего: ведь он не знал, кем я был до войны.

Усадив растерянного лейтенанта, я приступил к работе. И только тогда, сидя в кольце раненых, привлеченных необычайным зрелищем, я понял, какая это была рискованная затея: ведь я не рисовал больше года. Но когда на бумаге появились суровые, угловатые черты Муштакова, волнение понемногу улеглось, и я уверенно закончил рисунок под одобрительный шепот окружающих.

Я поднялся, усталый от напряжения, и мне показалось, что в избе стало светлее от дружеских улыбок; было впечатление, будто произошло что-то важное и радостное. Изменился и сам Муштаков, в его лице появилось что-то новое, я почувствовал, что между нами возникла незримая нить взаимного тепла.

Наступило время прощания. Мы обнялись.

Перед каждым из нас лежали разные дороги жизни, и нельзя было сказать, приведут ли они к новой встрече. Возможно, мы расставались навсегда...

Я шагал обратно, взволнованный происшедшим. Неожиданно сделанный рисунок вызвал мысли месте художника на войне. Мне пришлось переоценить мои прежние взгляды. Я думал о великой силе искусства, способной соединять людские сердца.

В АРМЕЙСКОЙ ГАЗЕТЕ