Читаем Путь к рейхстагу онлайн бесплатно

Мой отец, Андрей Сергеевич, до начала первой мировой войны занимался крестьянским трудом. В 1912 году его призвали на действительную службу. Прошел всю империалистическую на фронтах. Служил исправно, получил два Георгиевских креста и звание унтер-офицера.

В родные края, в Талицу, вернулся уже в 1919 году и был призван в органы ОГПУ и назначен уполномоченным по уезду. На должности этой пробыл до 1929 года. Служба оказалась беспокойной и опасной. Помню, дед часто поругивал отца: «У всех сыновья как сыновья, живут дома, занимаются крестьянством, а ты мотаешься по уезду, ловишь каких-то „контрилюцинеров“». Моя мать, Лукия Евгеньевна, поддакивала свекру: «Верно говорит тятенька, брось службу, а то эти „контрилюцинеры“ оторвут тебе голову».

Отец, слушая эти разговоры, посмеивался, молча натягивал сапоги, надевал шинель, проверял, заряжен ли наган, и уходил из дому. Случалось, что он возвращался из своих поездок только через несколько дней. Я гордился отцом и частенько напоминал своим товарищам, что у него есть наган и он борется с буржуями.

На всю жизнь мне запомнился 1929 год. В Талице организовали коммуну. Отца избрали председателем., В двух километрах от деревни построили бараки с длинными сквозными коридорами и маленькими комнатушками. Деревня опустела. Вся Талица уместилась в трех бараках. Была общая столовая, кормили в ней бесплатно. Я и многие мои приятели умудрялись обедать, а иногда и ужинать по два раза.

Парнишки и девчонки моего возраста построили ледяную горку. Было людно и шумно. Нам, детворе, новая жизнь нравилась.

Коммунары из Талицы пригнали скот, в корзинах принесли гусей, кур. Скот и птицу разместили в огромных холодных сараях, сделанных на скорую руку из жердей и хвороста. Отец целыми днями пропадал на работе, мы его видели редко. Домой он приходил хмурым, неразговорчивым. Вечно куда-то торопился. Осунулся, оброс.

В наших местах это был первый опыт создания коммуны. Люди хотели лучшей жизни, но как ее строить — еще не знали. Шли вперед ощупью и, конечно, допускали немало промахов. Коммуна просуществовала год и распалась.

Все вернулись в деревню, а в ней дома оказались разрушенными — без дверей и окон.

Весной, как только просохли дороги, отец сказал, что из деревни нужно переезжать в город. Мать в слезы — как же уезжать с насиженного места? Куда уезжать? Она очень горевала из-за своего хозяйства. А были у нас крытый соломой домишко, пяток кур да худой поросенок. Но отец твердо решил: надо ехать. И решение свое объяснил. Идет индустриализация страны: закладываются новые заводы, электростанции, шахты. Советское государство выходит на широкую промышленную дорогу. Городу требуется рабочая сила. Отца и влекло в новую кипучую жизнь.

Заколотили досками окна и двери. Дядя Вася, родной брат отца, запряг свою серую лошаденку, погрузили пожитки на телегу и тронулись в путь.

До Березовского завода мы добрались на пятые сутки, разыскали Марину мою старшую сестру. Но жить у нее нам не пришлось, сестра сама снимала небольшую комнатушку.

Приютил нас сосед — старатель, строгий на вид. Вначале молча оглядел детвору. Мне, старшему, было восемь лет, сестрам — Кате шесть, а Парасковье четыре. Младший братишка, Володя, еще не ходил, сидел у матери на руках, крепко ухватившись обеими ручонками за шею. Увидел бородатого человека и громко заплакал.

— Ну, не реви, будем жить дружно, — пробасил старатель (фамилия его Медведев) и ушел в дом.

Мы жили у Медведева восемь лет, и, нужно сказать, он оказался человеком добрым и мягким.

Наша «малуха», так называли флигелек, в котором мы жили, состояла из одной комнаты. Была она просторной, но холодной. Отапливалась железной печкой-«буржуйкой». На «буржуйке» готовилась пища. Мне сейчас даже трудно поверить, что это было. В те далекие годы детства мать варила для нас только похлебку да картошку в мундирах. Другой еды мы не знали. Первый раз в жизни я ел рисовую кашу с подсолнечным маслом, когда стал учеником токаря. Каким же вкусным показался этот рис!

Мое детство, как и детство многих моих сверстников, было тяжелым. Семья большая, отец зарабатывал мало. Мать была портнихой, шила для семьи рубашонки и штанишки. Иногда она брала шитье у людей. Это давало дополнительные деньги к отцовской зарплате, но и их не хватало.

Летом 1932 года, после окончания второго класса, десятилетним парнишкой я все каникулы пас коров. Думал, заработаю к школе на кожаные ботинки и суконное пальто с настоящим меховым воротником. Старший пастух Егор Иванович Исаков был человеком добрым, но больным и с «дырявой памятью», как говорили о нем люди. Мучился радикулитом. Ляжет в тень под деревья, положит руки на поясницу и охает, пока не уснет. Нам же, подпаскам, укажет, куда гнать стадо, где кормить и когда дать скоту отдых. Мы, довольные его доверием, старались изо всех сил. Домой приходил уставшим, но гордым — я работаю и скоро будут у меня кожаные ботинки и пальто с настоящим воротником. Все лето пас коров. Загорел, лицо почернело от солнца и ветра, но своего добился — заработал на ботинки и пальто. Мать радовалась не меньше моего и со слезами на глазах говорила: «Ну, слава богу, вот и Степанко работает, жить будет полегче».

В школу я пошел еще в Талице, а закончил семь классов в Березовске. В этом городке, а точнее, в Ленинском поселке, в 1938 году мы получили квартиру. Она была в двухэтажном бараке, но как мы радовались ей! Мать стала топить печь и все приговаривала: «Хотя бы духовка хорошо пекла да в комнате было тепло, а то уж нажились в холоде».

Духовка пекла хорошо. На столе появились румяные, пышные картофельные шаньги. У матери сияли глаза: «Слава богу, наконец-то дожили до хорошей жизни и помирать не захочется». Потом хвалила меня: «Степанко стал токарем, хорошо зарабатывает…»

По вечерам отец усаживался поудобнее за стол, надевал очки и важно читал вслух газеты. Помню, что в первую очередь его интересовали сообщения о новых заводах, рудниках, электростанциях. Уговаривал мать податься на новые стройки. «Нет уж, отец, из такой фатеры да уезжать, в жизнь не поеду никудышеньки». Такие слова, как «Уралмаш», «Магнитка», «Ростсельмаш», «Днепрогэс», я запомнил с отроческих лет. Потом отец читал о том, что делается за рубежами нашей страны. Не раз он повторял: «Точат империалисты на нас зубы, точат… Пахнет порохом, ой как пахнет».

Вечерами взрослые, да и мы, юноши и подростки, собирались на скамейках у своих бараков, и шел разговор о Германии, о фашистах.

Окончив семь классов неполной средней школы, я работал в мастерской при гараже. Ремесло токаря нравилось мне, но я знал, что оно в моей жизни не самое главное. Главное впереди — поступить в военное училище, быть командиром Красной Армии. По ночам снилась военная форма…

Юность моя совпала с той порой, когда советские летчики ставили один рекорд за другим и о них говорил весь мир. Чкалов, Байдуков и Беляков совершили беспримерный перелет через Северный полюс. Коккинаки побил все рекорды в достижении высоты. И, понятное дело, я и мои сверстники мечтали только об авиации. Заручившись рекомендацией райкома комсомола, я подал заявление в военное авиационное училище. Но тут меня постигла неудача. Комиссия отказала мне из-за возраста — не хватало почти года.

В гараже, где я работал, подростки проходили курс первичной военной подготовки. Изучали основы тактики, материальную часть стрелкового оружия винтовки и пулеметы, различные уставы и наставления. Теперь я, как и мои товарищи, занимался в кружке Осоавиахима и сдавал нормы на значки «Ворошиловский стрелок», «ГТО» — готов к труду и обороне, «ГСО» — готов к санитарной обороне. Это был не просто спорт: нами владело всеобщее стремление быть готовыми к защите Родины.

В 1938 году в моей жизни произошло большое событие — меня приняли в ряды Ленинского комсомола, и я с гордостью носил значок комсомольца.

В апреле 1941 года меня вызвали в военкомат.

— Неустроев, теперь возраст у тебя подходящий. Но мы предложим тебе не авиационное, а пехотное училище, — сказал военком. — Думай, решай… Пехотное училище готовит общевойсковых командиров, командиров взводов лейтенантов.

Я думал недолго. На земле ли, в воздухе — не все ли равно, лишь бы быть командиром Красной Армии. И я ответил:

— Согласен, пойду в пехотное.

Училище, в которое меня направили, было старым и хорошо известным. Располагалось оно в Свердловске, а называлось Черкасским военно-пехотным. Дело в том, что его еще до войны перевели на Урал с Украины.

В воскресный день 22 июня 1941 года нашу вторую курсантскую роту подняли в обычное время, предусмотренное строгим армейским распорядком. Физзарядка, потом завтрак. Все шло своим чередом. Был ясный, солнечный день. На плацу в это утро проходили спортивные соревнования на первенство рот.

В разгар состязаний к парадному подъезду главного корпуса подъехал «газик». Из машины вышел начальник училища полковник Тютрин и быстро направился в помещение. Лицо его было озабоченно, даже сурово.

Кто-то сказал: «Сейчас полковник поднимет училище по тревоге и устроит бросок в противогазах за Гореловский кордон». Такие броски у нас проводились довольно часто. Финская война показала, что в современной войне успех боя во многом зависит от индивидуальной подготовки бойца и, конечно, физической. Что касается духовной, то она у нас была на самом высоком уровне. Мы ясно отдавали себе отчет, к чему готовимся.

Прогулка за Гореловский кордон, да еще в противогазах, не радовала. Неужели в такую жару придется делать бросок?

Не прошло и пяти минут, как из главного корпуса на плац пришли начальник училища, комиссар, командиры всех четырех курсантских батальонов с комиссарами и начальниками штабов.

Построили весь личный состав. Плац замер.

Полковник молчал. Тишина была мертвой. Наконец медленно, но громким, сильным голосом начальник училища сказал:

— Товарищи курсанты, товарищи командиры и политработники! Фашистская Германия нарушила соглашение о ненападении и вторглась в пределы Советского государства. Началась война.

С началом войны жизнь в училище круто изменилась: занимались мы теперь по двенадцать часов в сутки. Норму питания нам уменьшили. Все тревожнее становилось на душе, особенно после сообщения Информбюро о том, что немцы бомбят Москву.

В Свердловск стали прибывать эшелоны эвакуированных. Они приходили днем и ночью. Все вокзалы были забиты стариками, женщинами, детьми. На них страшно было смотреть. Многие в легкой одежде, а между тем уже ударили морозы.

Родные часто приходили из Березовска ко мне в училище. Мать каждый раз тяжело вздыхала и говорила:

— Вот пойдешь на фронт, и оторвут там тебе ерманцы голову, если ты не будешь слушаться своего сержанта. Слушайся его: он же твой начальник!

Командир нашего отделения был таким же курсантом, но старше меня годами, имел уже кое-какой жизненный опыт. Ему командование училища присвоило звание младшего сержанта, и он был нашим ближайшим начальником.

У меня с командиром отделения младшим сержантом Скороходовым не ладилось. Я неплохо разбирался в топографии, баллистике, и у нас во время самоподготовки нередко шли споры. Зная свою правоту в том или другом правиле, я старался не отступать.

Скороходов был человеком упрямым и, если даже явно ошибался, заканчивал разговор так:

— С кем споришь? Уважай командира.

Курсанты отделения, слушая наш спор и поддерживая меня, не скрывали своих улыбок и подшучивали над отделенным.

Скороходов решил меня утихомирить, как выражался он, через мать. Ей он наговорил, что я плохо слушаюсь своего командира, то есть его. Она при каждой встрече напоминала мне, чтобы я был с командиром поласковей. Я успокаивал ее, уверяя, что всем германец голову не оторвет, а с младшим сержантом я веду себя так, как и положено по уставу.

Последняя встреча с родителями состоялась 10 декабря. Мы договорились, что они придут через неделю, то есть 17 декабря. В училище поговаривали о досрочном выпуске курсантов, и мы готовились к отправке на фронт. Ждали выпуска к новому, 1942 году.

15 декабря училище подняли по тревоге в четыре часа утра. Курсантов при сорокаградусном морозе выстроили на плацу. Вскоре пришло все командование во главе с начальником училища. Он при свете фонарей зачитал приказ командующего войсками Уральского военного округа о выпуске. Из всех курсантов звание лейтенанта получили человек сто, в том числе и я. Остальным присваивалось звание сержанта или старшего сержанта. Все выпускники направлялись в действующую армию.

Я в составе команды из тридцати двух человек получил назначение в один из городов Челябинской области, где формировалась 53-я Уральская резервная армия. Нашей команде было приказало на утреннем поезде в этот же день отправиться в часть.

Проститься с родными перед отправкой мне так и не пришлось.

Разыскали мы часть с трудом. Начальник штаба 423-го стрелкового полка капитан Рязанцев встретил нас сухо. Проверив наши направления и посмотрев на нашу форму, он недовольно сказал:

— Не могли даже обмундировать!

Мы действительно на лейтенантов не походили. Все были в потертых шинелях с курсантскими петлицами.

К вечеру нас одели в командирскую форму. Я впервые прикрепил к петлицам кубики, надел командирский ремень с портупеей через плечо.

Прибывших молодых командиров распределили по батальонам. Меня назначили командиром взвода пешей разведки полка.