Читаем Пушкин онлайн бесплатно

ПУШКИН

ГОГОЛЬ

БЕНКЕНДОРФ/МАНЬЯК

ГЕККЕРН/СМЕРТЬ[1]/ГОНЧАРОВ

ДАНТЕС/ГОРИЛЛА

КАТЯ/ДЕВУШКА-ЛЕОПАРД

АЛЕКСАНДРА/ПИКОВАЯ ДАМА

НАТАЛЬЯ

Место действия: различные места и дома в России в начале 19-го века. Одна простая декорация представляется собой все. Никаких изменений по ходу пьесы.

У авансцены справа маленький письменный стол и стул. У авансцены правее центра большое растение в кадке. По центру сцены справа пустая овальная рама от зеркала, через которую одни персонажи могут наблюдать за другими. По центру в заднике дверная арка. Слева в глубине сцены маленький диван. У авансцены слева круглый деревянный стол со стульями. Другие деревянные табуреты и стулья так, где они нужны, но на середине сцены должно быть достаточно места для танцев.

В этой пьесе все происходит вроде бы по ходу нескончаемого сюрреалистического бала, который в общих чертах обозначен светом и музыкой. На самом деле в нем сливаются воедино множество событий, разнесенных на годы, а может – это кошмарный бал, который продолжался в разуме Пушкина после дуэли, или в разуме Гоголя, когда тот пытался написать эту пьесу. Актеры привлекают к себе внимание зрителей, а потом плавно «уходят из кадра», без разрыва действия.

(Свет в зале гаснет под Революционный этюд Шопена. Когда музыка смолкает, слышится шум ветра и в неестественном синеватом свете появляются смутные фигуры: ПУШКИН сидит за письменным столом справа и смотрит влево. ДАНТЕС стоит левее центра и смотрит на ПУШКИНА. БЕНКЕНДОРФ стоит за рамой и через нее смотрит на ПУШКИНА. Три сестры, КАТЯ, НАТАЛЬЯ и АЛЕКСАНДРА, сидят на диване слева, смотрят на ПУШКИНА. ГЕККЕРН стоит слева от дивана, ближе к авансцене, смотрит на ДАНТЕСА. В дверной арке появляется ГОГОЛЬ, смотрит на ПУШКИНА).

ГОГОЛЬ. Пять вечера, неподалеку от берега Черной речки. Очень холодно и почти стемнело. Дует порывистый ветер. Вороны на голых ветвях деревьев. Пушкин сидит на сугробе, спокойно дожидаясь, когда он сможет убить любовника своей жены. Некоторые моменты впечатываются в душу.

(Воронье карканье).

ПУШКИН. Я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но чувствую теперь, что нет…

НАТАЛЬЯ. Все не так. Это нереально. Все случилось совсем по-другому. Не могло так случиться. Не могло быть так глупо.

ПУШКИН (глядя на НАТАЛЬЮ). Не расстраивайся. Твоей вины тут нет.

ГОГОЛЬ. Он сказал, твоей вины тут нет.

(ПУШКИН и НАТАЛЬЯ переглядываются, потом раздается выстрел, громкий, с эхом, вороны, каркая, улетают. Потом ПУШКИН поворачивается на стуле и начинает писать. Звучит этюд 19 Шопена, опус 25 номер 7, до-диез минор, перекидывающий мостик к следующей сцене. У задника ДАНТЕС и ГЕККЕРН присоединяются к трем женщинам в тихом разговоре на балу. ГОГОЛЬ смотрит на них, а потом проходит к столу слева. Музыка затихает, но продолжает едва слышно звучать).

БЕНКЕНДОРФ (все еще в овальной раме). Пушкин.

ПУШКИН (увлеченный работой). Извините. Нет времени.

БЕНКЕНДОРФ. Царю стало известно, что вы устраивали запрещенные публичные представления вашей пьесы.

ПУШКИН. Это неправда.

БЕНКЕНДОРФ. Я надеюсь, вы не предполагаете, что с уст Его императорского величества может слететь ложь.

ПУШКИН. Я говорю, что не было ни публичного, ни представления. Я читал пьесу нескольким друзьям в частном доме.

(Смех группы у задника. Дантес рассказал что-то забавное).

БЕНКЕНДОРФ (выходит из-за рамы к авансцене, когда говорит). Читка – это представление, читка перед несколькими людьми – публичное представление, а в законе четко прописано, что все, предназначенное для публичного представления, должно ободряться цензорами.

ПУШКИН. Мне и в голову не приходило, что среди друзей…

БЕНКЕНДОРФ. Я знаю, вы стремитесь устранить это серьезное нарушение закона, незамедлительно представив рукопись в Тайную полицию для объективной оценки.

ПУШКИН. Если кто-то хочет ее прочитать – я не возражаю, но…

БЕНКЕНДОРФ (протягивает руку). Да, я ее возьму, заранее благодарен.

ПУШКИН (берет рукопись со стола). Это мой единственный экземпляр, и…

БЕНКЕНДОРФ (выхватывает рукопись, холодно). Это ошибка, знаете ли. Единственный экземпляр нельзя отдавать никому. Вдруг он затеряется? Или мой кот его обосрет?

ПУШКИН. Как это похоже на уровень критики, который я ожидаю.

БЕНКЕНДОРФ. У нас уже накопилось толстенное досье, Пушкин. Безрассудства вам не занимать. Драчливость. Похоть. Загулы. А что еще более подозрительно, вы пишете… не как добропорядочный человек, а словно одержимый демоном. Пишете всю ночь, иногда до зари, а потом чем полдня.

ПУШКИН. Откуда вы знаете, как я пишу?

БЕНКЕНДОРФ. Знать такое – моя работа.

ПУШКИН. А моя – писать.

БЕНКЕНДОРФ. Некоторые люди к этому склонны, да. Но по моему разумению, писать так много – это крайне необычно для молодого человека со столь безнравственными привычками.

ПУШКИН. Это преступление – быть необычным?

БЕНКЕНДОРФ. Я не знаю, обязательно ли это преступление. Но практически всегда – ошибка. Понаблюдайте за поведением детей или волчьей стаи. Один из способов изучить природу человека – наблюдение за гиенами. Любую особь, которая ведет себе отлично от остальных, покусают и съедят. Так к чему вы стремитесь? Почему так много пишете?

ПУШКИН. Почему кто-то что-то делает? Потому что мне нравится.

БЕНКЕНДОРФ. Вам нравится?

ПУШКИН. Да.

БЕНКЕНДОРФ. Писательство доставляет вам наслаждение?

ПУШКИН. Неужели это так трудно – осознать, что человек может получать наслаждение от писательства?

БЕНКЕНДОРФ. И какое вы получаете наслаждение от писательства?

ПУШКИН. Не знаю. Почему вы получаете наслаждение, копаясь в делах других людей? Какое вы получаете наслаждение, позволяя своему коту срать на мои рукописи?

БЕНКЕНДОРФ. Вы думаете, шпионить за людьми для меня – наслаждение? Что ж, если на то пошло, это довольно забавно. Значит, мы с вами похожи. Мы оба пытаемся отыскать истину.

ПУШКИН. Не думаю я, что мы в чем-то похожи.

БЕНКЕНДОРФ. Пожалуйста. Ложная скромность не красит. Но мне нужно сделать парочку арестов, проследить за казнью, так что продолжить нам придется в другое время. (Поворачивается, чтобы уйти).

ПУШКИН. Подождите. Моя рукопись.

БЕНКЕНДОРФ. Царю не терпится ее прочитать.

ПУШКИН. Но мне нужна моя рукопись.

БЕНКЕНДОРФ. Не волнуйтесь. Мы вернем ее вам через несколько лет. И я уверен, что такой человек, как вы, найдет, чем себя занять.

(БЕНКЕНДОРФ смотрит на группу у задника, уходит. ПУШКИН смотрит на ту же группу, вслед БЕНКЕНДОРФУ, вновь на группу, когда…)

(Музыка становится чуть громче, как и разговор, и смех Кати, НАТАЛЬИ и АЛЕКСАНДРЫ, болтающих с бароном ГЕККЕРНОМ и ДАНТЕСОМ, рассказывающим какую-то историю. Из нее мы слышим только ударную фразу).

ДАНТЕС. На что я ей сказал, графиня, они впечатляют, но вы не боитесь, что они посинеют на таком холоде?

(Взрыв смеха Кати и НАТАЛЬИ, но не АЛЕКСАНДРЫ. Она смотрит на ПУШКИНА, отделяется от группы, идет к нему).

АЛЕКСАНДРА. Я заметила, что вы не сводите глаз с моей сестры.

(У дивана НАТАЛЬЯ оживленно болтает с ДАНТЕСОМ, тогда как КАТЯ и ГЕККЕРН только смотрят на них, оставленные не у дел).

ПУШКИН. Никто не может оторвать глаз от вашей сестры. Она – самая красивая женщина Петербурга.

АЛЕКСАНДРА. Где-то я это уже слышала.

ПУШКИН. Но это, разумеется, нисколько не принижает вашей красоты и…

АЛЕКСАНДРА. Пожалуйста. Не сотрясайте понапрасну воздух. Сестры прекрасно осведомлены о своей иерархии в глазах мужчин. Катя самая некрасивая, но у нее золотое сердце. Посмотрите, как они все ее игнорируют. Я – умная, но привлекательная лишь до появления Натальи. Когда она входит в зал, на остальных падает тень.

ГЕККЕРН (берет упирающегося ДАНТЕСА за руку и отводит влево). Пошли, солдат. Тебе пора спать. Не то опять окажешься на гауптвахте. Ты и так проводишь там половину времени, а вторую половину – на посту, озорник.

АЛЕКСАНДРА (НАТАЛИ машет рукой на прощание, а КАТЯ с грустью смотрит вслед). Смотрите. Этому старому монстру наконец-то удалось оттащить от нее своего мальчишку. Почему бы вам не подойти и не поговорить с ней? Насколько мне известно, вы не из застенчивых.

ПУШКИН. Обычно – нет. Но красоту вашей сестры я нахожу устрашающей.

АЛЕКСАНДРА. Да перестаньте. Заверяю вас, нужду она справляет, как все. (Хватает ПУШКИНА за руку). Пойдемте, Пушкин. Не могу смотреть, как вы страдаете. Но предупреждаю вас, она пуста, как сума у слепого. (ТАЩИТ ПУШКИНА к НАТАЛЬЕ). Наталья, поговори с бедным Пушкиным. Он так в тебя влюблен, что лишился дара речи.

ПУШКИН. Ваша сестра – такая насмешница.

НАТАЛЬЯ. Я знаю. Она обожает смущать людей. Это так раздражает.

АЛЕКСАНДРА. Да. И я раздражала бы куда меньше, если бы была глупой. Пушкин – великий писатель и поэт, знаешь ли.

НАТАЛЬЯ. Не говори ерунды. Великие писатели – старики. За исключением тех, кто умер.

ПУШКИН. Что ж, скоро я попаду в первые или во вторые. Может, тогда буду соответствовать.

КАТЯ. Обратите внимание, меня она даже не представила. Меня все и всегда игнорируют.

АЛЕКСАНДРА. А это Катя, которая переполнена жалостью к себе.

КАТЯ. А разве на то нет причины? Я словно в шапке-невидимке.

АЛЕКСАНДРА (берет КАТЮ за руку и уводит). Пошли, дорогая. Посмотрим, куда этот ужасный старик-голландец увел прекрасного мальчика, которого всем представляет как своего сына. Можем, нам удастся застыдить его до такой степени, что он пригласит тебя на танец. (Обращаясь к ПУШКИНУ). Это ваш шанс накликать большую беду, Пушкин. Не упустите его. (Уводит КАТЮ вслед за ГЕККЕРНОМ и ДАНТЕСОМ. ПУШКИН и НАТАЛЬЯ смотрят друг на друга).

НАТАЛЬЯ. Прошу извинить моих сестер. Они так сильно меня ненавидят.

ПУШКИН. Да как можно вас ненавидеть!

НАТАЛЬЯ. Легко. Все меня ненавидят. Женщины – потому что мужчины хотят меня. Мужчины – потому что я не хочу их. Так ужасно, когда на тебя всегда смотрят, но никогда не видят. Единственный плюс – все хотят танцевать со мной, а я люблю танцевать. Не думаю, что я видела вас танцующим. Почему вы не танцуете?

ПУШКИН. У меня плохое колено. Поэтому танцую я неуклюже, и нога сильно болит.

НАТАЛЬЯ. Вы хорошо танцевали до того, как повредили колено?

ПУШКИН. Нет.

НАТАЛЬЯ. Какая жалость, потому что вы совсем не такой неприятный, каким кажетесь, если с вами не поговоришь.

ПУШКИН. Как я понимаю, это комплимент.

НАТАЛЬЯ. Мы можем быть вполне откровенны. Чего ходить вокруг да около? Я – красавица, а вы – урод. Что есть, то есть. Мы оба это знаем. Любой это видит. Так чего прямо об этом и не сказать? Нашей вины в этом нет. И если честно, познакомившись со всеми красавцами Санкт-Петербурга, я могу со всей ответственностью заявить, что девяносто восемь процентов вызывают не большего интереса, чем обои, а оставшиеся два настолько самодовольны, что ужасно хочется окунуть их головой в бочку с водой. Урод, с которым можно разговаривать, приятное разнообразие. Но это должен быть человек, умеющий и любящий танцевать. Мое условие – обязательное.