Читаем Психометраж онлайн бесплатно

В тюрьме - на этапе - в лагере с ума сходят все. Это неизбежно. Кто-то за пару месяцев, кто-то через пять лет, но "бак течёт" у всех. Изменение личности происходит неотвратимо и необратимо.

Притормозить деградацию и обратить на пользу годы жизни в Зомбиленде помогут йога и дневник.

Йога - тема отдельная, а вот дневник стоит начинать вести с первых же дней своего срока. Так всем и передайте. Карандаши в зубы, и вперёд.

"Выгонять" на волю свои наблюдения из тюрьмы можно через адвоката и даже письма, а то и через электронные. На этапе грифель карандаша и туалетная бумага в помощь - эти заметки потом будут стоить дорогОго, если чудом окажутся на воле.

Ну а лагерь - раздолье для дневниковых заметок. Чтобы не напрягаться на счёт агентуры и оперов, дневники нужно фотографировать и отправлять через "ночной инет" на волю - это если повезло и лагерь "под братвой". Что для политических, конечно, редкость.

Если же лагерь, скорее всего, Краснознамённый, то записи придётся шифровать иносказанием. Сказки, забавные рассказы, военные очерки. С вплетёнными в сюжет намёками на факты и фактуру. Придёт время, и отправленные через цензуру письма будут дешифрованы самим автором, и жизнь в параллельном мире будет восстановлена до мелочей.

Я писал уже через полгода заключения, и писал до самых последних дней, и не остановился после. Запечатлел даже первые ощущения после почти десятилетнего срока. Когда почувствовал, что всё - «крыша едет», то перестал писать рассказы и обратился внутрь. С ручкой и бумагой.

Мои записи читали сначала одни зеки тайно, потом другие «официально», потом опера тайно и цензура опять официально. И это сито прошли почти все письма, а потом и тетради с блокнотами. В карцере инспекторы требовали продолжения и приносили новые тетради и ручки. Опера крутили пальцем у виска и присылали психолога.

Как из желудка Системы писать о безумии заточённых друг с другом сотен людей, о почти легализованных пытках, об ежемесячных суицидах жертв и повышении в должностях палачей? Как писать и не попасться?

Не сойти с ума помогут записи, а не дать себя поймать - записи зашифрованные. Описывать надо не факты, а свои эмоции от них. Писать не о событиях, а о внутренней реакции на увиденное.

Если с пятого этажа на асфальт шлёпнулся зек, не желающий быть изнасилованным, то писать стоит о погибшем от сапога муравье. Его имя только не забыть, муравья этого,, бедолаги.

Если сосед хвастается, как он вспорол горло, чтоб над ним не издевались, а его в отместку зашивали тупой иглой без анастезии, то и писать стоит о пламенном цветке - бунтаре, что пытался выжить в болотной осоке.

Мои наблюдения последних трёх лет, когда я уже обеими руками сдерживал ехавшую крышу и одновременно увёртывался от провокаций оперских "торпед"... Мои ощущения от почти годовалой изоляции в одиночке и выход из подвала сразу на волю...

Название тем двум томам - «Психометраж».

Часть 1

05.12.2016

Краснознамённый

***

Сначала у меня появились чувства и только после из меня полезли слова. Ещё чуть позже слова стали пачкать тетради, переводя десятки общих тетрадей. Что-то даже стало складываться в стройные фразы и вызывать умиление, но потом... Всё исчезло.

Чистые листы принялись меня пугать, я стал избегать бумагу. По крайней мере не графоманю, успокаивал я себя.

Но что действительно меня беспокоило, так это появившееся ощущение внутренней пустоты. Нездоровой уже потому, что принесла с собой тревогу. Неиссякаемый оптимизм, что дарил мне довольство жизнью в её любых условиях — будь то карцер с крысами или карантин с «гадами» - всё чаще сменялся апатией.

Я не стал дожидаться крайней точки безразличия к самому себе и от рассказов об окружающем мирке переключился на путешествие в мир внутренний.

Наступила пора прислушаться и к себе.

***

Первые несколько лет заключения я очень хотел домой. Настолько «очень», что зудели кости, и я был готов грызть стены. Спустя каких-то семь лет отсидки слово «очень» растаяло грязным снегом, оставив лишь досаду. Я прислушиваюсь к себе и даже не понимаю, где он, мой дом.

Разодранные приговором души людей перестают остро болеть года через два-три. На смену приходит тупое давление тоски, и радовать перестаёт даже чудом попавшее в руки яблоко. Но постепенно привыкают и к тоске. Душа покрывается застывшей коркой и перестаёшь замечать, как её ежедневно топчут ногами в берцах. Под огрубевшим слоем не почуять живого, может и потому, что его больше нет.

Когда я не могу разглядеть на последней фотографии повзрослевшего ребёнка свою дочь — меня накрывает. Но проходит и это.

Прошлая жизнь становится будто выдуманной. Уродство пережитой трагедии смазывается в памяти до перманентного безразличия, смутен даже вчерашний день. Я стараюсь жить коротким моментом, думая лишь о завтра. Если заглянуть чуть дальше, грудь замирает от количества ещё оставшихся тут жить дней. Поэтому у меня всё лучше и лучше получается жить мгновением. То, о чём пишут гималайские гуру и кабинетные коучи, я познал в параллельном мире решёток и колючки.

Для путешествия в своё сознание я завёл новый дневник. Но в отличие от Лефортовских записок, я больше не смогу писать о фактах и событиях. Здесь откровенный и честный дневник будет сродни исповеди в оперотделе, и эта особенность местного траффика накладывает своеобразный отпечаток на все мои тексты.

В новом дневнике будут не события, а их переживание. Не факты, а мои реакции на них. Эмоциональный дневник, хронометраж моего психического состояния. Я буду чутко следить не за окружающей меня суетой, а за своей реакцией на интересные и значимые события. Мои надвигающиеся сорок лет, например. Или чарующее и пугающее освобождение. И самое загадочное — встреча с дочерью.

Будь я зеком с приговором в два-три года, свобода казалось бы мне не столь далёкой, и жизнь лагеря не проглотила бы меня. Но с моим почти десятилетним круизом я растворился в зоне. Без свиданий с близкими и без надежды на условно-досрочное я настолько привык к лагерю, что мысли о будущей свободе мне кажутся одной из множества фантазий.

И что будет с моей головой через полтора года , а именно столько мне осталось до конца срока, я и представить не могу. Но описать хочу. Как хочу запечатлеть и те чувства, что я буду испытывать незадолго «до» и сразу после освобождения.

На транзитных централах и в «Столыпине» бывалые «второходы» не раз делились пережитым опытом первого освобождения, рассказывали о самом восхитительном мгновении для любого зека. «Слаще оргазма», - говорили они. С учётом того, что в жизни обывателя десятилетние сроки отсидки куда как реже десятиминутных актов любви, в сладость переживаемого поверить мне было легко. А придёт время, мне легко будет это и проверить.

Наивно мне думать, что спустя семь с половиной лет тюремно-лагерных приключений с моей психикой «всё норм» и, как здесь говорят, не «засвистел бак».

Про необратимость процессов изменения психики зеков после нескольких лет отсидки лекции читают и психологи, и социологи, и психиатры. И потому я уже совсем не тот человек, каким меня помнят друзья, жена и родители. За такой большой срок люди меняются и на воле, а в столь специфических условиях изоляции от общества личность преобразуется до неузнаваемости. Возможно оттого так часты рецидивы — искорёженным людям проще снова сесть в тюрьму, чем вписаться в покинутое когда-то общество.

Пугать освободившись близких я не желаю. Как и не хочу превратиться в обычного зечару с его повадками, манерой общения, образом мышления. И, тем не менее, лагерь уже живёт во мне. Я ловлю себя на том, что я не только думаю, но уже и смеюсь как зек. С кривой ухмылкой и ехидством в душе. Даже сны, к которым у меня особое трепетное отношение, снятся мне теперь только тюремные, без намёка о свободе. И веду я себя в них как отпетый зечара.

А кем мне ещё стать за решёткой? Я настолько вжился в этот образ, что меня уже не беспокоило ни отсутствие зубов во рту, ни легендарно-тюремная каша из сечки. Бывалые зеки в робах смеялись над этапниками, одетыми в пока ещё вольную одежду: «Не были вы там, где сечку «сечечкой» зовут".

Я тут уж давно зову сечку «сечечкой», и казённая баланда мне в радость.

Очень давно.

23.12.2016

Через неделю мне исполнится сорок лет.

Не раз слышал, что эту дату стараются не отмечать, для многих «сорокет» не в радость. По части веселья я не исключение, «пятый десяток» звучит для меня как-то жутко, но вкусняшки мы всё же пожуем. У большинства зеков, словно у малых детей, непреодолимая тяга к сладостям. «Печень стонет, есть что к чаю?» - клянчат зеки карамельки. Диабетики здесь не редкость. Они грустно смотрят на всеобщее веселье, машут рукой и грызут леденцы наравне со всеми.

От осознания скорого юбилея мне более странно, чем страшно. Я не могу ощутить себя на сорок лет, и дело тут совсем не в том, что «душой мы молоды всегда!» Во мне нет соответствия устоявшимся стереотипам о сорокалетних мужиках. Я до сих пор не обзавелся круглым животом, мешками под глазами и болью в груди, то есть семьей, карьерой и комплексом вредных привычек. Если рассматривать солидных дядек в выпусках новостей, перелистывать фотоальбом с карточками былых друзей или, хотя бы, сравнивать себя с одногодками в моем нынешнем окружении, то от сорокалетнего мужика у меня ни ума, ни серьезности - лишь год рождения на прикроватной табличке.

Я выкачусь из лагерных шлюзов словно растение без корней. Любые планы чистая фантазия, а тщательно проработанные картинки будущих встреч - дымка воображения перед сном. Куда понесет меня ветер, я не то что знать, но и предположить не в силах. Вариантов сотни, горизонт событий широчайший и, похоже, это и есть свобода.

Мне кажется, что в сознании я застрял где-то между глубоким старцем, осознавшим прелесть бесцельной жизни и зеленым юнцом, желающим взять от мира всё и прямо сейчас. Я хочу всё и не хочу ничего. У меня есть всё, что мне надо, но ничего нет из того, о чём я мечтаю. Мои мечты - это ненужное мне беспокойство.

Кто сказал, что у корабля, не имеющего цели, ветер не будет попутным? Этот «кто-то» ляпнул не подумав. Для истинного Корабля, познавшего свое предназначение, любой ветер в радость и по курсу. Смыслом жизни для просветленного Корабля будет не тихая гавань и не доставка грузов из порта в порт, а сама жизнь среди волн, течений и тайфунов. Жизнь среди новых маршрутов, где нет маяков и конечного пункта. Так жить хотел бы и я. Каждое мгновенье ловить счастье в самом течении жизни. Жизни без цели, планов и борьбы за её мнимые пряники. Возможно ли это? Мне кажется, что иногда у меня получается. Быть может именно поэтому я вот уже какой год не стремлюсь выйти из заключения пораньше. Зачем мне условно-досрочное? Научившись превращать жизнь в танец где угодно, можно счастливо улыбаться даже в карцере. Услышав от кого-нибудь подобное, я бы сморщился от слащавой пафосности. Но я ведь улыбался, знаю…

Но если так, то почему меня все же удручает цифра сорок?

Все прежние годы, насколько их помню, я всегда увеличивал свой возраст. В тридцать с половиной лет я считал, что мне уже тридцать один. И приближаясь к дням рождения, цифра лет меня уже не волновала - за год я успевал к ней привыкнуть. Но сейчас, всего за неделю до сорокета я всё ещё уговариваю себя, что мне лишь тридцать девять. Что за дурацкий страх?

Стоит призадуматься и я понимаю - это условность. Время придумали мы сами, дабы не сидеть в тюрьме дольше отведенного и не сильно опаздывать на свидания. Но тот же ум играет штамповкой доводов: «ты должен быть, ты должен соответствовать, ты должен добиваться…»

Этот диссонанс и дурачит. В голове то мысли о дорогих автомобилях, успешном бизнесе и обеспеченной семье, то «счастье в мгновеньях» с желанием писать-писать-писать. И вот именно сейчас, когда я пишу-пишу-пишу, то чувствую, верю и знаю, что через неделю будет обычный день, и что «сорок» - это лишь ярлык, и что я должен не соответствовать, а быть. И в этот день, как в предыдущий и последующий я буду одинаково хорошо вставать на «мостик», играть в шахматы и приветствовать солнце. Прямо сейчас я живу в удовольствие и доволен тем, что просто живу. Закончив  писать, я чувствую счастье и делюсь им с окружающими, временами, правда, стряхивая этих окружающих со своей  счастливой шеи.

Но стоит мне отвлечься на яркий клип или обложку журнала, как мне снова сорок лет, у меня ничего нет и на воле мне придется пахать, вцепившись в оглобли рутинной жизни.

Я совершил ошибку уже в том, что придал своему возрасту излишнюю значимость. Но как я мог избежать этого, если все зеки вокруг постоянно напоминают мне о юбилее, напрашиваясь за будущий стол с угощениями? Называют в шутку «стариком» и зовут меня не иначе, как по имени-отчеству.

С этим, кстати, беда. По имени-отчеству меня зовут даже некоторые сотрудники. Недавно курирующий меня оперативник устроил мне разнос, дескать я принуждаю зеков звать меня не просто по имени. Я заметил, что может это вежливость и банальное воспитание, что здесь плохого? Опер рассердился: «У спецконтингента есть только фамилия и имя, а по имени-отчеству здесь зовут только представителей администрации». В этот момент в кабинет зашёл заместитель начальника колонии по кадрам и воспитательной работе, майор между прочим, и, увидев меня, воскликнул: «Антон Юрьевич, ко мне потом зайдите...»

Оперативник был в шоке, я лишь пожал плечами и улыбнулся. Не иначе, я всё же старик.

27.12.2016

В Сибирь этап привёз меня зимой. Первая память — два десятка ледяных наручников на длинном шнуре, «гусеница» из  мужчин и женщин вперемежку, онемевшие руки и долгий конвой из «столыпина» в автозак. Мимо проплыл привокзальный киоск, и вид горячих чебуреков за стеклом немного меня согрел.

К сибирской выдержке нас приучали с карантина. Тонкие синтетические робы на утренней прогулке превращались в стекло. Счастливчики разгребали лопатами снег — к концу прогулки от них шёл пар, остальные бедолаги медленно плелись друг за другом в тесной заиндевевшей колонне. В стороне курил «актив» карантина. «Скоро согреетесь!» - успокаивали «гады», предвкушая грядущие экзекуции. И обещание они сдерживали.

Спустя две недели карантинных испытаний тёплое термобельё и шерстяные носки помогли мне перестать обращать внимание на холода, а чуть позже и сам мороз уже не казался мне чем-то особенным.