Читаем Прощание онлайн бесплатно

Борис МИКУЛИЧ

I

Тонкая песня самовара, будто струйка воды, что пробила себе дорогу среди камней, долетает из столовой в его комнату. Кроме этой песни — ни звука. Тишина и неподвижность царят во всем доме. Это лучше. Хорошо, что прошло вре­мя, когда родственники, наслушавшись докто­ров, из сочувствия и жалости делали много ненужнoro. От этих забот и хлопот больному становилось еще тяжелее, нервы напрягались, и вот-вот, казалось, должен был наступить финал. Больной уходил к себе в комнату, где были молчаливые и на первый взгляд равнодушные, однако настоящие друзья — книги. Родственники все жда­ли, что кончится война и тогда можно будет отвезти его в Крым или на кумыс, а может, и за границу. Но война продолжалась, отзвуки ее докатились и сюда, неуклонно лезли вверх цены на продукты, росли распущенность, раз­гул, коррупция, ажиотаж спекулянтов, и конца этому не было видно. Первый, кто понял, что больному надо дать покой от надоедливых забот и хлопот, был отец, Адам Его­рович. Он, как и сын, понимал, что болезнь неизлечима, что только чудо может остановить ее страшное течение... Однако в это трудное время ни отец, ни сын в чудо не ве­рили. Друзей было мало, да и они постепенно перестали на­вещать их: одни пошли в армию, другие с успехом приме­няли на деле приобретенные в лицее знания, становились «подающими надежды» юристами, третьи с головой по­грузились в омут житейских мелочей, их песенка была уже спета, четвертые... Среди друзей остался только один — Павел Курнатовский, который хотя и не принимал его «славянофильства», но возражал и подшучивал над ним мягко, и было видно, что возражает он больше, лишь бы возражать, а существа вопроса не касается. Этот юноша однажды затащил Максима на тайную сходку, которая со­стоялась в небольшом домике на берегу реки. Было темно, сыпал мелкий осенний дождь, с реки порывами дул холод­ный ветер. Когда Максим возвращался со сходки, кашель разрывал грудь, болело где-то под ключицами, и он едва добрался до дома, а потом долго сидел над листом бумаги и сделал тогда первый набросок одного из многочислен­ных стихотворений про «темное лихо», которое развеется от мирной, «тонкой и тихой» песни самовара... Нет, для борьбы организм его уже не годится, слишком слаб — ча­хотка подорвала его молодые силы...

Да, ему значительно легче, когда он один, в своей комнате, где полки с любимыми книгами, где на лампе зеленый абажур, а на широком письменном столе, на бумагах — светлый круг от лампы, спокойный, уютный. Есть заветное место в письменном столе, там хранятся письмо из «Нашай нівы», книжки далеких товарищей, несколько экземпляров «Венка» — посланцы далекой родины!.. Beнок, которым венчаются успехи? Или венок на могилу? А может, на молодость, исковерканную чахоткой? Купала, когда вышел «Венок», сказал слова восхищения. Перво­классный поэт, с литературным именем Ясакар, писал, что книжка принесла ему немало минут удовольствия. В одном мз писем передавали мысль Тетки о том, что его «Венок» сверкает цветами белорусского летнего поля...

И в памяти встал образ этой энергичной женщины и поэтессы. Как она заливисто смеется, как легко и свободно танцует с немного неуклюжим и застенчивым Янкой Купалой. И как подошла она к нему, к Максиму, дотронулась рукой до форменной тужурки и сказала: «Надо снять эту шкуру, приехать к нам навсегда, и хвороба пройдет». Но — пройдет ли?

Набягае яно

вечарамі, начамі,

адчыняе акно

І шамрэе кустам!...

Он всегда доверял своему вдохновению, целиком отда­вался во власть музыки, которая возникала в нем, не зажи­мал ее, не сдерживал, не ограничивал. Листки бумаги по­крывались мелким, но очень четким почерком, они ложи­лись один к одному, парами, спустя какое-то время он воз­вращался к ним, Тогда начиналась работа, шлифовка, про­верка ритма, замена слов. Его мягко упрекнули в книжно­сти языка. И теперь, обрабатывая стихи, он всегда помнил этот упрек. А мысли музыкальной волной текли и текли и отливались в задушевные, в заветные строки:

I гавора адну

старадаўнюю казку —

аб любоў і вясну

і жаночую ласку...

И волна проходит, музыка стихает. И снова внимание привлекает тонкая песня самовара. О чем эта песня? О любви? Чувство тоски по родине, которое согревает, уте­шает, обнадеживает. «След нагі на пясочку» — это же из песен белорусских, присущий народной песне образ. Он из книги? Из Шейна? Или из записей отца? Пусть. Но этот образ он видит перед собой, это образ родины — вербы, ти­хая зеркальная река и желтый песочек на берегу, на ко­тором чуть влажные следы...

А как лучше — «старадаўнюю» или «старажытную»? Этo надо обработать. Рассудок уже взял верх над чувствами. Надо отложить. Чернила высохнут, чувства осты­нут, и тогда он посмотрит на свои стихи сторонним взгля­дом, взглядом читателя и критика. Он наделен такой счастливой способностью. И потому-то его стихи имеют законченную форму.

Новые книги, журналы, альманахи лежат перед ним. Он выбирает то, о чем напишет очередную рецензию в местную газету. Это его посильный заработок, который по­чти целиком уходит на те же книги. В двадцать пять лет надо было бы жить самостоятельно, зарабатывать не только на себя, но и на семью. Сколько раз возникали разговоры об этом! Однако такт Адама Егоровича, отца, сглаживал острые углы. Об этом будем думать, когда поправится, окрепнет здоровье...

Максим раскрывает книгу. Было время, когда он силь­но увлекался символистами. Однако скоро он начал хоро­шо разбираться, где, начиналась у них настоящая поэзия, а где опускалась завеса перед бездной, в которой — пусто­та. Блока и особенно Брюсова он давно выделил из плеяды огулом окрещенных «декадентами» поэтов, выделил на том основании, что они вышли в мир подлинной жизни и под­линного искусства, а не остановились перед этой завесой. Увлечение Брюсова армянскими поэтами разделял и он, Максим. Но то, что он читал теперь, поразило его не только красотой формы и глубиной мысли, а чем-то еще большим.

Перед ним были переводы из Саят-Новы.

И то, что звучало, как боевой призыв, сто пятнадцать, сто двадцать лет тому назад для людей совсем иного мира и другой эпохи, захватило Максима Богдановича неожиданной свежестью и силой. Будто его собственные, пусть несмелые, но дорогие ему мысли направляли и этого армянского поэта, имя которого овеяно любовью народной и легендами.

Перед ним вставала маленькая Грузия, которую он никогда не видел и, возможно, никогда не увидит, но судьба которой была ему близка и понятна, потому что она была такой же, как и судьба его родины, его Белоруссии. «Край мой родны! Як выкляты богам,— колькі ты зносіш нядолі». Снова, снова на твоих полях гадюками вьется колючая проволока, снова тело земли твоей изрезано окопами и траншеями, снова в дыму и огне гибнут твои села и местечки, снова пепелища, раскиданные гнезда оставляют люди, беженцы... снова сапог немца-завоевателя топчет твои не­сжатые нивы...

А там... Орды Ага-Магомет-хана, развращенные разбоя­ми, шли на Грузию, на древний и прекрасный город Тби­лиси. Тогда Тбилиси был городом не только грузинских поэтов, он был и пристанищем армянской музы: многие народы Закавказья считали его своей Меккой. Так же, как некоторое время, невольно возникало сравнение, такой Меккой был для белорусов, литовцев, евреев город Вильно. Многие народы и многие города склонили покорную голову перед кривым и хищным Ага-Магомет-ханом. Много раз грузинские и армянские земли пркрывались пеплом со­жженных рукой безжалостного завоевателя сел и городов, трупами ненавистных мусульманским ордам христиан... Но Тбилиси, как феникс, снова поднимался, снова расправлял крылья, снова пел свою соловьиную песню. И снова он был в кольце, теперь персидских войск, уже трон хищ­ного перса стоял в древнем соборе Мцхети... И поднялся народ, поднялся грузинский, армянский народ, поднялся могучей силой, чтобы грудью защитить свою Мекку, отсто­ять или погибнуть... Пусть князья враждуют между со­бой, им нужны власть и богатство, а народу нужны жизнь, свобода, счастье... Вооруженные чем попало жители Тби­лиси выходят навстречу жестоким конникам шаха, а впе­реди них, простирая руки, запевая боевую песню, что зовет в сражение за отчизну, идет Саят-Нова...

Тишина, неподвижность. Не сочится среди камней тон­кая струйка воды — затих самовар в столовой. Меж лопа­ток начинает болеть,— значит, долго сидит, значит, уже поздно. «Я больной, бескрылый поэт...» Максим Богдано­вич отодвигает книгу, которая так взволновала его. Он встает из кресла и несколько минут стоит неподвижно, еще весь захваченный видениями. Каштановые волосы над высоким лбом, такие же глаза, которые часто темнеют и тогда кажутся даже черными, над болезненно-яркими губами: мягкие усы, немного светлее, чем волосы. Лицо очень бледное, молочно-белое, только на скулах розо­веют пятна чахоточного румянца. Лицейская тужурка, в ней очень удобно, хотя она уже и поизносилась изрядно. Максим идет от стола к печке, возле которой, на стене, ви­сит зеркало в металлической оправе. Подарок матери... Было это тогда, когда сын, мальчиком, тайком побрился. Мать, снисходительно улыбаясь, сказала: «Ну, раз побрил­ся, значит, и зеркало надо заводить». Мать говорила по-русски, как и все в доме, однако в ее выговоре часто слы­шалось мягкое белорусское «дз». Зеркало висело возле печ­ки. И оно было свидетелем того, как изменяется внешность поэта от болезни. «Темное лихо, темное лихо» — образ этот он лю6ил повторять. Да, сегодня оно развеялось, это лихо. Помог Саят-Нова. Его мужественный голос, напоен­ный любовью к угнетенной родине, будто влил силы. А завтра? Хватит ли мужества побороть боль, кашель, без­участно смотреть на кровь, не терять надежды, когда вдруг не хватит воздуха, вдруг начнет казаться, что тебя душат и что вот-вот остановится сердце, навсегда остановится сердце?.. Что даст силы?

«...снять эту шкуру, и хвороба пройдет...» Чьи это сло­ва? Ах, это сказала веселая и энергичная Тетка, сделав­шись в ту минуту серьезной и душевно-внимательной.

Нет! «I думкі мкнуцца мімаволі туды, дзе расцвіла вясна...» Он давно это высказал такими простыми и прекрас­ными словами. Его слуцкие ткачихи чувствовали то же, что и он, и это понятно: еще неизвестно, что хуже — нево­ля или чахотка. Он стоит перед зеркалом и уже не глядит в него. То, что беспокоило его вот уже много дней, что старался он заглушить работой, чтением, переводами, шли­фовкой стихов для новой, лучшей, книги, снова владеет мыслями, снова требует принять решение.

Набягае яно

вечарамі, начамі...

Саят-Нова... Ветер у реки в осеннюю ночь... Серьезные и внимательные глаза Тетки... Газеты с длинными списка­ми убитых, линия фронта со знакомыми и дорогими назва­ниями местечек и городов... Дым и стоны... И люди на пепелище... Край мой родимый! Как проклятый богом... Решение, решение!..

II

Неожиданно для родственников он проявил упорство и, положив в фанерный баульчик несколько книжек, рукопи­си, полотенце, зеркало, простился с ними и отправился в Белоруссию. Он даже не хотел, чтобы его провожали на вокзал, но отцу в этом он не мог отказать. Уже в вагоне, перед тем как проститься, отец сказал:

— Береги себя, Максим...

Он взглянул на отца глубокими глазами — они были темные, почти черные, и это говорило о том, что он вол­нуется.

— А разве это поможет?

Адам Егорович смотрел не на него, а на свою пышную и красивую бороду. Ни одного седого волоска не было в ней. Отец был не то, что сын, отец был дубом. Он должен был сказать сыну другое, но не мог сказать.

— При прощании всегда должна быть надежда,— ска­зал отец.

Скоро послышался звонок. Отец, прощаясь, поцеловал в лоб. А когда вышел на перрон, остановился, однако не возле его вагона, а поодаль. С лица сошло выражение на­стороженной внимательности, на нем были неприкрытая боль и отчаяние. Мимо спешили носильщики, слышались последние слова, какими обычно обмениваются на вокза­лах, жандармы и железнодорожники заполнили перрон. Но все это было где-то за пределами его внимания. Все это будто происходило далеко от него, от его сознания.

— Сынка провожаете?

Это был как-никак сослуживец — батюшка, лицейский учитель. Пришлось ответить.

— Лечиться поехал?

— Да, лечиться,— сказал и почувствовал, что стыд и обида горячим комом слез подступили к горлу. Однако — что ему скажешь? Разве он, священник, поймет, что сын поехал и не на войну, и не на курорт, а туда, где плакучие вербы, тихие зеркальные реки, желтый песочек на берегу, на котором чуть влажные следы... туда, где вьется гадю­ка — колючая проволока, а тело земли изрезано окопами и траншеями... где трудно и страшно здоровым, а не то что таким, как его сын. Нет, не поймет он этого, и не надо го­ворить об этом.

Поезд набирает скорость. Некоторое время Максим смотрит в окно, но глаза устают, и он переводит взгляд на пассажиров. Вот дама в черном одеянии, черная вуаль опу­щена на лицо. А по нему кто-нибудь наденет траурную вуаль? Вот широкоплечий, широкобородый, широкорукий человек лет пятидесяти. От него разит вином. Лицо крас­ное, довольное, слишком здоровое. Должно быть, бычье сердце и такие же бычьи нервы. Этому война на руку. Дальше — чиновник: пенсне, форменная тужурка, низким ежиком подстриженные волосы и ухоженные бачки. Безли­кая особа, для карикатур в «Сатириконе». Дальше — семья из трех человек, мелкие землевладельцы или зажиточные мещане. Они — маленький кругленький муж, худая, длин­ная, как каланча, жена в шляпе, напоминающей индий­скую пагоду, и дочка — девочка лет восьми с чистеньким красивым личиком, не похожая ни на отца, ни на мать. Несмотря на то, что поезд идет какой-нибудь час, они уже разложили сверточки, мешочки, коробочки с жареным, ва­реным, печеным и ужинают или, нет, полдничают. У всех очень хорошие зубы и, судя по всему, очень хороший аппетит.

— ...А солдатики благодарят его благородие, — доно­сится из конца вагона неторопливый рассказ о том, как ка­кая-то важная персона посетила госпиталь. В голосе — сладость, умиление, голос дрожит слезой.

И — ночь. И никак не заснуть. Ничто не болит, даже дышать легко, и мыслей особенно тяжелых или сложных нет, и вагон покачивается достаточно ритмично, а спать Богданович не может. Что мешает? Что его беспокоит?

— ...Генерал не берет ту пищу, которую ему на тарел­ке поднесли, а взял ложку и в бачок полез, в бачок, пони­маете? — течет умильный голосок, неторопливый, рассу­дительный.

Я хлеба ў багатых прасіў і маліў,—

яны ж мне каменні давалі...