Читаем Проект «Убийца». Том 2 онлайн бесплатно

Мичиган-авеню закупорило автомобильными пробками, как тромб закупоривает кровеносные сосуды, стремительно приближая человека к смерти. Классически жёлтая машина с чёрно-белыми шашечками остановилась возле городского суда Чикаго. Таксист с подозрением и с интересом последний раз взглянул в зеркало заднего вида на эксцентричного пассажира – из тех, кто обычно не оставляет чаевых, благодаря новой меркантильной моде поколения Y, чтобы казаться кончеными ублюдками. Но господин Франклин просунутый через сиденье приятно удивил водителя. Расплатившись с таксистом, пассажир вышел из машины, даже тактично не хлопнув дверью.

Он стоял напротив монументально устрашающего здания с белыми колоннами. По центру открытой площади возвышалась над людскими пороками беспристрастная Фемида с мечом, уготованным для виновных, и весами, чья чаша склониться сегодня либо на сторону юношеского красноречия, либо на сторону бессменной власти денег и влияния.

На фасадах здания по обеим сторонам заняли позиции каменные судии. На украшенном барельефами фронтоне выглядывали злобные горгульи – стражи порядка, которым улыбнулся вошедший в здание человек.

Он, элегантно поправляя прицепленную к мочке уха обманку в виде тоннеля, без спешки поднимался по лестнице под неодобрительные, осуждающие взгляды. Люди в адвокатских доспехах из льняных пиджаков и накрахмаленных рубашек с отличающимися по тону воротниками считали неприемлемым в гардеробе наличие рваных джинсов, футболки с самодельным принтом заляпанной краски и косухи цвета махагона. Что уже говорить о зелёных волосах, едва касающихся плеч – идеально уложенных только для творческого человека.

Юноша вошёл в зал суда – в меру шумный, с уже присутствующими истцом, судьёй, секретарём, вооружённой группой репортёров и просто зеваками – вероятно, теми, у кого дома отключили ТВ и Интернет за неуплату, и им приходилось довольствоваться шоу в реальном режиме, покинув родные стены.

Мужчина в чёрном костюме и с положенным для истца угрюмым выражением лица обернулся в его сторону. Это был человек статный, с идеально уложенной причёской на манер архитектурного строения, гладко выбритый, без изъяна, как и его манеры. Украшенная не только драгоценностями, но и дорогими услугами стилистов и визажистов женщина в траурном платье, больше подходящем для публичной казни в стиле Версаче, не дождавшись ответа от побледневшего застывшего супруга, обернулась тоже. Но с реакцией куда красноречивее и искреннее – звонко вскрикнув, как поражённая громом, она страшно побледнела, схватилась за сердце и рухнула без чувств.

Поднялась умеренная паника. Вокруг упавшей в обморок женщины засуетились, принесли воды, попытались привести в чувство. Но стоило ей открыть глаза, как к ней подошёл призрак умершего сына, и лежащая перед алтарём правосудия миссис Гаррисон, издав тихий стон, вновь отключилась.

Было решено вызвать скорую помощь. Несчастную безутешную мать вынесли из зала суда. Но мистер Гаррисон, пускай и похолодевший от нескрываемого ужаса, смотря в глаза мёртвого ребёнка, злостно проскрипел зубами, решив, что его так просто не взять дерзкой выходкой. Сидящая за столом судья – темнокожая женщина средних лет, с редкой сединой и грозным голосом, – обратилась к человеку, заставившему Гаррисонов в ещё не начавшийся процесс стать посмешищем на глазах СМИ.

– Кто вы?

– Прошу меня простить. Где мои манеры. Я ответчик. Леон Бёрк.

Он представился скромно, смотря на судью кротким взглядом, красноречиво утверждающим его непричастность к вызванной экспрессии.

Страсти улеглись, публику успокоили, и было решено начать судебный процесс без миссис Гаррисон, отказавшейся участвовать в этом фарсе.

Если бы Калеб Гаррисон был героем комикса или новомодного сериала, Леон Бёрк назвал бы свою выходку без зазрения совести косплеем. С самовлюблённой улыбкой в духе Калеба он занял место ответчика, фривольно раскинул ноги и скатился по спинке стула – ужасно неудобного. Вероятно, неудобства предназначались для «обвиняемого» как потенциально начавшееся наказание, несмотря на все громкие слова о презумпции невиновности.

Леон был расстроен – он так и не услышал знаменитой фразы: «Встать, суд идёт». Судья уже сидела за столом, порядком уставшая от ещё не начавшегося фарса. Мистер Гаррисон сидел рядом с адвокатом по прямо противоположной стороне – надутый как индюк, смотрящий на него исподлобья, терзающий холеными пальцами позолоченную ручку.

– Слушается дело Гаррисонов против Леона Бёрка. Слово предоставляется истцу, – лаконично объявил секретарь.

Замерцали вспышки папарацци. Судя по отсутствию видеокамер, Гаррисоны запретили снимать судебный процесс для телевидения. Вульгарное лицемерие. По количеству затворов журналисты смогут склеить фильм по одним фотографиям. Не говоря уже о том, что каждое слово фиксировалось не только на бумагу, но и диктофон.

– Мистер Гаррисон требует выплаты компенсации за причинённый моральный ущерб его семьи, – профессионально бесчувственным голосом с толикой скорби донёс позицию адвокат, поднявшись из-за стола истца. – Мой клиент уверен, что мистер Бёрк подставил его сына, намеренно направив на смерть вместо себя, уговорив поменяться одеждой. Я, как адвокат, настаивал на привлечении ответчика к уголовной ответственности за подстрекательство к смерти. Но мистер Гаррисон благородный и великодушный человек. Ему достаточно формальности в виде торжества правосудия без нанесения серьёзных негативных последствий будущему ответчика. Мы требуем выплату в сумме ста тысячи долларов.

– Добросовестность не допускает, чтобы дважды наказывали за одно и то же[2], – стоило утихнуть голосу адвоката, как Леон беспристрастно вставил своё слово.

– Мистер Бёрк, суд не предоставлял вам слово, – предупредила судья.

Он опередил её на долю секунды, и для формальности поблагодарив адвоката, судья предоставила слово ответчику. Леон, приняв положенную серьёзному взрослому человеку позу, поднялся из-за стола, но, не заняв трибуны, он остановился между судьёй и столом истца, намеренно предоставляя возможность мистеру Гаррисону бледнеть сильнее, как и терять контроль над эмоциями. Леон выступал не только ответчиком, но и собственным адвокатом.

– Мистер Бёрк, вы отрицаете свою вину?

– Как знать, – неоднозначно ответил Леон и процитировал: – Нет более мучительного наказания, чем не быть наказанным[3]. Но дело в том, что я уже понёс наказание. Полгода я пребываю в духовном аду после смерти моего лучшего друга. И что для меня выплата этой компенсации? Что потеря ста тысячи долларов по сравнению с муками совести и болью сердца, которые я вынужден претерпевать каждый день?

– Это неслыханная наглость! – не выдержав, мистер Гаррисон вскочил с места и воскликнул в сердцах: – Как ты, ублюдок, посмел прийти на суд с лицом моего сына?!

– Мистер Гаррисон, прошу выбирать выражения в зале суда, – предупредила судья, ударив молотком один раз.

Леон, едва сдержав торжество улыбки, направился к позиции истца, понизив спокойный голос:

– Это возмутительно. Как вы не можете отличить оригинал от фальшивки? Я просто Леон Бёрк. Мальчишка, выбравший сегодняшний имидж из тысячи возможных. Мой выбор не предвзят – всего лишь элемент хаос. Такой же, как ваше решение предъявить мне обвинение.

Мистер Гаррисон побагровел, но адвокат с присущей профессиональной выдержкой и хладнокровием призвал клиента сесть и умолкнуть до конца слушания. Он понимал чувства Гаррисонов. Сходство ответчика и погибшего Калеба Гаррисона были колоссальными. Бёрк не просто выкрасил волосы в зелёный цвет и прицепил обманку в виде тоннеля, он полностью воспроизвёл черты лица, мимику и даже манеру говорить сына Гаррисона.

Ответчик занял трибуну, поклявшись на конституции говорить правду и только правду. Выглядел он как напыщенный, размалёванный шарлатан, потешающийся над самим понятием правосудия.

– Мистер Бёрк, вы были другом Калеба Гаррисона? – приступил к допросу адвокат.

– Мы были больше, чем друзья.

По залу точно волна прибоя прокатился возбуждённый ропот. Леон с наслаждением проследил за реакцией публики. Мистер Гаррисон дрожащей рукой плеснул воды в пластиковый стаканчик, но пролил на стол, намочив бумаги. Бутылка прокатилась по столу, упав на пол.

– Вы намекаете о нетрадиционной сексуальной ориентации Калеба Гаррисона?

– Протестую, этот вопрос не относится к делу.

– Протест принят, – сказала судья.

Адвокат с извиняющейся улыбкой продолжил:

– Мистер Бёрк, в ваших действиях присутствовал злой умысел по отношению к Калебу Гаррисону? Может ли быть так, что вы проявили по отношению к другу мирную форму насилия по личным причинам? Например, из-за неразделённой любви?

– Есть две мирные формы насилия: закон и приличия[4].

– Мистер Бёрк, я попрошу не злоупотреблять цитатами великих философов и отвечать по делу.

– Злоупотребление не исключает употребления[5], – лицо Леона исказило некое подобие самодовольной улыбки и злорадства.

Адвокат совершил один глубокий вдох. За спиной шелестели щелчки фотоаппаратов и неприятная тишина притаившихся падальщиков, ждущих трупные сенсации. Леон держался под сенью нависшей Фемиды подчёркнуто собранно. С непроницаемым лицом нейтрального оттенка. Как карточный шулер. Всё равно что смотреть в поставленную на кафедру картину и ждать от неё эмоции.

– Опишите события 11 сентября – дня смерти Калеба Гаррисона.

– К чему весь этот фарс? Закончим дело поскорее, просто скажите мне номер счета мистера Гаррисона, и я переведу ему деньги.

– Вы признаете свою вину?

– В чём именно? Что я не умер?

– По словам мистера Гаррисона вы подставили его сына, отправив на смерть вместо себя. Единственного наследника семейного бизнеса. Соглашаясь перевести деньги, вы принимаете вину.

– Виновен тот, кто вмешивается в дела, которые его не касаются[6]. Виновен ли я? И в чём именно? Я позволю разобраться в этом закону. Но для меня есть только один закон – тот, который позволяет стать свободным[7].

Его голос был безмятежен. Почти. Как у психотерапевта или шарлатана, погружающего публику в массовый гипноз. Его спокойный тон был приправлен весельем и чем-то ещё – глубоким и тёмным, обжигающим, словно кайенский перец на кончике языка.

– Чтобы описать события дня смерти Калеба Гаррисона, мне придётся раскрыть на лоне правосудия правду, которую от общественности так долго таила полиция. Я Леон Бёрк, единственный выживший свидетель убийства, совершенного серийным убийцей Потрошителем, – мягкий тон Леона сбивал с толку сильнее, чем смысл его слов. В зале суда поднялся шум, шкала волны достигла десяти баллов по бушующему журналистскому океану.

– Тишина в зале суда! – два удара молотка.

– Верно, в ночь с восьмого на девятое сентября я стал свидетелем жестокого убийства. Но я смог сбежать. Убийца запомнил моё лицо. Одиннадцатого сентября в день смерти Калеба мы поменялись одеждой. Без попытки себя оправдать, не скрою, что идея с переодеванием принадлежала Калебу. Он считал, что я был не в себе и перепутал убийцу с простым вором или шутником. Он сам хотел разоблачить моё разыгравшееся богатое воображение. Но Калеб забыл в своей толстовке, которую отдал мне, телефон. Когда я догнал его, судьба дала мне второй шанс убедиться в том, что я не сумасшедший, не фантазёр – убийца настиг Калеба, перепутав его со мной. Он убил его на моих глазах. Я спрятался. Меня не заметили. Но я запомнил убийцу. Каждую деталь. Вся имеющаяся у полиции информация о Потрошителе – результат смерти Калеба Гаррисона и жизни Леона Бёрка. Виновен ли я? Виновен ли я в смерти Калеба Гаррисона? Адама Спаркса? И любого другого человека, которого избрал Потрошитель после встречи со мной? Или виноват сам Калеб, вмешавшись в чужую судьбу, украв привилегию героической смерти и оставив ад на моих плечах?

Леон обращался к публике. В его внутреннем жарком монологе не хватало подскочить с места, вскинуть помпезно рукой и горько зарыдать, пав на колени.

– Да, я, безусловно, виновен. Серийный убийца, Потрошитель, убил Калеба Гаррисона вместо меня. Я выжил. Я жив и помню убийцу своей прежней жизни. Однако я не признаю вину, которую мне предъявляет мистер Гаррисон.

– Как вы сказали, мистер Бёрк, – самодовольно заметил адвокат. – Закон сам решит, есть ли в вашей правде вина.

– Что есть закон и сколько он нынче стоит?

– Мистер Бёрк, – судья раздражённо ударила молотком, – прошу выбирать выражения. Вы проявляете неуважение к суду, и за это вас могут привлечь уже к серьёзной ответственности.

– Мистер Гаррисон оценил жизнь своего сына в сто тысяч долларов. Но я не заплачу ему. Я считаю оскорбительным оценивать человеческую жизнь в долларах, как на торгах. Особенно Калеба. Жизнь Калеба бесценна и не подлежит оценки в валюте. Но я согласен оплатить мистеру Гаррисону судебные расходы. Недавно я изучал интересный закон Талиона, который гласит, что наказание должно быть прямо пропорционально содеянному преступлению. Если я виновен, не справедливо ли избрать для меня равную меру наказания? Если Калеб Гаррисон умер от руки Потрошителя, не должен ли я по закону Талиона быть казнён рукой Потрошителя?

Ни выкриков, ни угрожающих жестов, то было выражением требования, скрытым вызовом. Он говорил это холодным тоном, но горячим сердцем, как актёр на сцене, взывающий к слезам и овациям зрителей.

Судья взглянула на ответчика с немым удивлением. Как если бы за его пазухой таился кинжал, который ответчик готов был вонзить в собственное страждущее сердце. Адвокат потерял дар речи, как и публика. Леон обратил взор – прямой, обращающийся к людским трепещущим сердцам, к журналистам, уже сочиняющим заголовки для скорых скандальных статей. Он будто безмолвно просил передать его весточку Потрошителю, не забыв процитировать каждое слово.

Допрос закончился без слов, адвокат, потеряв дар красноречия и постройки наводящих вопросов, молча отступил. Мистер Гаррисон сидел без лица, уставившись в одну точку – на этикетку минеральной воды.

Зал суда молчал, пока Леон Бёрк под руку со слившимся с ним Калебом Гаррисоном не занял место ответчика.

Двери лифта открылись на пятьдесят шестом этаже. Делия Гилл, скованная узкой юбкой-карандашом, выскочила в просторный светлый куб вестибюля, на ходу прокалывая трубочкой стаканчик кофе. Солнце сверкало сквозь стеклянную стену, открывающую вдохновляющую панораму на центральную серость города.

Занятая телефонным разговором секретарша отняла от уха трубку, прикрыв ладонью динамик, и тихо, очень быстро оповестила, что в кабинете Делии находится «внеплановый» клиент. Мол, сказал дело очень срочное, но не займёт много времени.

Будучи частным психологом, Делия старалась не поощрять пациентов, приходящих без записи. Но пациент в первую очередь был клиентом. И если в одной ладони лежал пропитанный слезами платок, а в другой шуршащая купюра, Гилл шла на поблажки. Хлебнув на ходу кофе через трубочку, она толкнула дверь бедром.