Читаем Коллапсис онлайн бесплатно

Кэллин Блэр плохо спала. Сон предал её, покинул неожиданно, как покидает вдохновение беспрерывно строчащего романы автора, оставив за собой смятение и страх. А вдруг он больше никогда не вернётся?

Кэллин молилась о сне. В безмолвных молитвах коротала душные ночи, сложив дрожащие ледяные ладошки в замочек на груди, устремив уставший, заплаканный взгляд в потолок. Лежала на смятых подушках или стояла на покрытых синяками коленях, молясь, как монах-аскет. И также безуспешно.

Она искала потерянные сны в успокаивающей музыке, в шумном вентиляторе, дарящем искусственный ветер, во всевозможных позах для сна, вычитанных в книгах Майкла.

Кэллин бродила по квартире, проводя исхудавшими руками по грязным, потёртым обоям квартирки, которую снимал её молодой человек. Она завидовала Майклу: тот спал подобно младенцу, пока его возлюбленная с завистью наблюдала, как движутся глазные яблоки под веками в глубокой фазе сна. Слушала его сопение, надеясь, что, быть может, так она уснёт. Заразится чужим сновидением. Сидела на краю кровати и смотрела в открытое окно, откуда доносился субботний шум грохочущей музыки и пьяного смеха.

Иногда Кэллин впадала в забвение – скорее обмороки, чем сон. Короткое безумие в двадцать минут из длинного сна, после пробуждения которого Блэр тошнило и скручивало, а голову сжимало в раскалённые тиски.

После первых дней бессонницы Кэллин пыталась утомить себя физическими нагрузками и долгими прогулками в одиночестве.

После первой недели бессонницы она напоминала выблеванный больным сгусток желчи; чувствовала она себя, по крайней мере, именно так. Её тошнило, её ломило, она не могла взять в рот ни крошки, но Майкл упорно заставлял хотя бы обедать – готов был пережёвывать за неё залитые молоком хлопья, лишь бы она не изнуряла себя голодовкой.

После второй недели бессонницы Кэллин перестала отвечать на вопросы сразу, слова доходили скомкано и замедленно до её сознания. Она смотрела на растерянного и встревоженного Майкла тупо и бессмысленно и снова падала на кровать.

На третью неделю Майкл Волкмер принёс Кэллин таблетки. Сильнодействующее снотворное, совсем недорогое: по карману студенту. Но действенное, как пообещал добродушный лектор, выписавший рецепт подающему надежды будущему психиатру.

В первый день приёма таблеток Кэллин проплакала всю ночь – она так и не уснула. Она спрашивала всевозможных богов и божеств, в чём провинилась. За что вселенная наказывает её. Почему другие спят, но не она? Чем обидела собственный организм? Чем спугнула сон, что, как кисейная барышня, сбежал от неё, стоило повеять лёгкому ветерку?

На второй день Кэллин уснула на три часа, и это время показалось ей даром Всевышнего. Она не верила собственным глазам, проверяла время на всех часах, чтобы убедиться, не обмануло ли её зрение.

Как же она перепугала Майкла, когда разбудила его, с наивно детской радостью и со слезами на глазах объявив, что поспала, наконец-то, целых три часа.

Майкл вымученно улыбнулся, с понимающей улыбкой обнял Блэр и не выпускал всю оставшуюся ночь. Сон сморил его, но Кэллин больше не завидовала, ей было достаточно и этой маленькой победы.

Ведь с каждым днём прибавлялся новый час. И Блэр с упоением глотала красно-белые пилюли, без которых больше не представляла свою жизнь.

Сон вернулся. Но стоило Кэллин пропустить одну таблетку, как он обижался и сбегал, и Блэр вновь оставалась наедине с собой в кромешной тьме и одиночестве, на смятых, пропахших потом простынях рядом с крепко спящим Майклом. Она будила его из ревности и отчаяния. Колотила кулачками, истошно вопрошая, почему он спит, когда ей плохо. Остервенело рвала на себе волосы и билась головой о стену, когда спустя четырёх часов счёта треклятых овечек так и не засыпала. Майкл падал на колени и молил успокоиться, пока любимая в порыве истерии обрезала некогда длинные спадающие до поясницы локоны кухонным ножом. Он обещал принести таблетки, как только получит рецепт у преподавателя.

И Майкл сдержал слово. С горечью страшной правды он наблюдал, как Кэллин дрожащими руками открывает крышку, высыпает драгоценную пилюлю на ладонь и с упоением запивает водой из-под крана.

Майкл Волкмер больше не мог обманывать себя. Он сделал из любимого человека медикаментозного наркомана. Из-за собственной гордости вместо квалифицированной помощи он посчитал, что справится сам как будущий психиатр. Но послужил сводником Кэллин с неврозом.

И тогда в порыве отчаяния и безысходности Майкл Волкмер совершил вторую оплошность в череде последующих ошибок – позвал единственного лучшего друга, Джеймса Маккила. Джеймса, которому лгал всё это время на учёбе, что Кэллин уехала со своими друзьями-табунщиками, как он часто их называл, на очередной протест. Джеймс не упрекнул, не сказал ни слова, войдя в квартиру друга. Он даже не посмотрел на него. Как зачарованный прекрасным видимым только ему чудом, Маккил скрылся в спальне, где заперлась Кэллин. И никто не мог знать, что происходило в этой комнате в показавшийся вечностью Майклу час.

Но после прихода Джеймса всё наладилось. Кэллин стало лучше. На некоторое время.

На третий месяц бессонницы Кэллин изменила ему. С призраком.

В маленькой душной кухоньке, напоминающей больше кладовку, витали ароматы искусственных, но благоухающих специй. За небольшим столиком, за которым едва мог бы уместиться один человек, ужинали два закадычных друга, два будущих психиатра – Майкл Волкмер и Джеймс Маккил.

Как две стороны одной медали, как Инь и Янь, эти неразлучные друзья представляли собой полные противоположности друг друга. Всегда жизнерадостный Майкл, яркий, как полуденное знойное солнце. Густая копна волос, цвета вороньего крыла, слегка завивалась, спадая правым пробором чёлки на смуглый лоб. Улыбка его была заразительной и притягательной, взгляд чёрных глаз уверенный и прямой. Как человек он располагал к себе с первой минуты знакомства, а неугасаемый оптимизм даже в самой безвыходной ситуации поражал Джеймса, который выглядел, как мрачный и тщедушный молодой человек, страдающий хронической болезнью. Будучи младше Майкла и Кэллин на два года в свои двадцать три он выглядел старшего своего возраста. Длинные неухоженные волосы цвета выжженной соломы, обычно всегда завязанные любимой красной резинкой, спадали на сутулые плечи. Маккил редко улыбался, в основном только в тёплой компании друзей, коими считал Майкла и Кэллин. Только с ними он чувствовал себя уютно. Молчаливый и стеснительный, каким казался со стороны, он питался энергией Майкла, как вампир питается кровью.

Иногда Джеймса одолевали приступы паники: а что если Майкл и Кэллин исчезнут из его жизни? Как он справится без своей путеводной звезды в лике этих двоих?

Трапезничая дешёвыми магазинными фастфудами, Майкл и Джеймс тревожно прислушивались к скребущимся звукам из спальни и заговорщицкому шёпоту. Кэллин снова говорила сама с собой. Или, как она утверждала, со своим возлюбленным – единственным понимающим её человеком.

Джеймс перечитывал пятый раз инструкцию к таблеткам, от которых стала зависима Блэр. Побочные действия представляли собой целый пергамент с неутешительными процентами. В страшных столбиках из побочных действий в неврологии, желудочно-кишечном тракте и сердечно-сосудистой системе присутствовали также галлюцинации.

– А если бросить их пить? – с мудрейшей скромностью предложил Джеймс, сконфуженно взглянув на покрасневшего друга.

– Ты думаешь, я не пробовал?! Я и прятал их, и прекращал покупать!.. Но у Кэллин тут же возвращается эта треклятая бессонница! Она грозилась порезать себе вены, утопиться в ванне, если больше не сможет уснуть! По крайней мере, так было раньше! А теперь… а теперь… – горячо выкрикнув эти слова, Майкл стиснул зубы, зажмурился и ударил кулаком по лбу, сгорбившись от непосильного груза на его совести. – А теперь она пьёт их, чтобы увидеться с этим её невидимым дружком! Ты можешь себе это представить?! Каково это? Когда твоя девушка заявляет, что любит галлюцинацию! Галлюцинацию! Плод своего воображения! И упрекает меня в том, что я ни черта не понимаю, в отличие от него! Что она не больна, что ей не нужна помощь!

– Но Кэллин не больна!

В ясных голубых глазах Джеймса стояли непроизвольные слёзы: ему было больно слушать истерику лучшего друга, смотреть, как он терзается от общей для них боли.

– Майкл, слышишь меня? Не смей, не смей так говорить. Кэллин не больна…

– Не больна? – с едкой усмешкой переспросил Волкмер и, выпрямившись, со свистом втянул воздух. – Кэллин нужна квалифицированная медицинская помощь. Ей нужен специалист, Джимми, ты понимаешь это? Я и так протянул непозволительно долго из-за своей дешёвой самонадеянности! Я признаю свою ошибку и хочу помочь Кэллин.

– Ты хочешь упечь её в психушку? – испуг – вот что услышал Майкл в дрогнувшем, осипшем голосе побледневшего Джеймса, бойко воскликнувшего: – Кэллин не сумасшедшая! Майкл, с ней всё в порядке, это просто бессонница, а её плод воображения – защитная реакция психики. Господи, ты сам должен это понимать! Мы сможем сами помочь ей. Я поговорю с ней ещё раз…

– Я так больше не могу, – отрезал Волкмер, как если бы обрушил лезвие гильотины.

Именно это ощутил Маккил – гильотину, обрушившуюся на него в лике Майкла Волкмера.

Майкла Волкмера, лгавшего ему всё это время. Но Джеймса проглотил рвущийся гнев, закупорил его в сердце, замкнув на десятки замков, плетущихся паутиной вен. Чтобы унять дрожь, он сжал правой рукой левое запястье. И когда успокоился, запустил руку в левый карман, нащупав приятный холодный металл. Иногда Джеймсу казалось, что он переживает за Кэллин больше Майкла. Жестоко и беспечно друг качал головой и ретиво заявлял, что Кэллин уехала с братьями и сёстрами их свободной семьи, крышей над головой которым служило небо.

Его прекрасная Кэллин Блэр, кружащая под струны гитары в цветной ситцевой юбке, чьи полы развевал беспечный ветер. Ветер, пахнущий полевыми цветами и растрепавший локоны, которые приласкало знойное солнце, обесцветив их в едва заметный рыжий оттенок. Идеальный для её тёплых карих всегда улыбающихся глаз, устремлённых к небу, смотря на которое каждый мог почувствовать себя свободным.

Кэллин любила свободу, Кэллин жила свободой.

И Кэллин Блэр стала узницей беспощадного человеческого мозга.

– Я поговорю с ней. Позволь мне поговорить с ней в последний раз. Последняя попытка.

Но на этот кроткий глас, каким исповедуются своему священнику, Майкл ответил жестоким и беспрекословным «Нет».

Вечер перешёл в ночь. Пока Майкл убирал со стола, Джеймс, разминая кости, потягиваясь и раскачиваясь, отправился по узкому коридорчику к ванной комнате. В доме стоял полумрак, кроме кухни и гостиной, откуда доносился голос Блэр. У Джеймса сжалось сердце, он остановился, не решаясь пройти мимо открытой двери. Так он ворвётся в личное, тайное пространство, увидит и услышит нечто сакральное. Нет, это было оправдание – Маккил страшился порыва собственных чувств. Что если он увидит семенящую по комнате Блэр, воздевшую руки к невидимому принцу, что если увидит лихорадочный блеск её несчастных влюблённых глаз, услышит трепетный ласковый голос, то не выдержит и кинется к ней. Упадёт на колени и крепко обнимет, моля о прощении, осыпая её лицо поцелуями, взывая проснуться от безумного сна и вернуться в реальность, где есть любящий её человек.

– Я больше не вижу этой границы, – промолвил нежный, полный любви голос Кэллин. – Границы между сном и реальностью. Между миром и насилием. Я будто сплю наяву. И не могу понять, что есть мой кошмарный сон. Сплю ли я в нараке[1] или бодрствую в преталоке[2]. Я лишь душа, тонущая в океане блуждания, стремящаяся к освобождению. Я хочу освободиться от своих страданий, но не вижу света. Свет, как средь звёзд, где не нужна ни реальность, ни сон. Где нет места войне, где жизнь и смерть слились в одном танце, разомкнув порочный круг. Танец в небе над самой жизнью, но не достигший смерти. Наше истинное просветление.

Джеймс прижался боком к стене и выглянул из-за укрытия, как можно осторожнее, чтобы его не заметили.

Не было больше дитя солнца в ситцевых кофтах, с повязанным ободком вместо нимба над головой, какой помнило её небо. Отрезанные ножом волосы спадали на костлявые плечи, прикрытые ночной сорочкой. Глаза её обрамляли тени бессонных ночей. Вместо привычного пирсинга под нижней губой – пустой зияющий шрам алого оттенка, как резинка для волос на правом запястье.

Блэр, будто настоящий ангел, танцующий на звёздах небес, кружила по комнате вальс, сжимая невидимую руку спутника, обнимая незримую широкую спину, которая была не во власти скрыть её от глаз опешившего Джеймса.

Но вот она оступилась, покачнулась, но застыла – точно невидимая рука спасла её от падения. Схватившись за голову и сгорбившись, Блэр сделала несколько шагов и упала на ковёр, согнулась, потянувшись к коробке таблеток на полке журнального столика. Запила сразу две красно-белые пилюли небольшими глотками воды. Вздохнув с облегчением, вскинула руки, зацепившись пальцами за воздух, и поднялась так, как если бы ей помог подняться танцующий с ней спутник.

– Ты, правда, так думаешь? – восхищённо воскликнула Блэр и сложила ручки в молитве. – Мы были бы так счастливы, мне нужно только пробудиться! Это и есть то самое чувство, о котором так часто говорил гуру? Я, как птица, парящая в комнате, но не способная вырваться в родное небо! А ведь оно так близко!

И экспрессивно вскрикнув, она закружилась вокруг оси и кинулась к открытому балкону. На полном ходу запрыгнула на широкие перила, забралась и вытянулась, вскинув руки, балансируя на ненавистной грани между жизнью и смертью.

Джеймс задрожал всем телом, как лишённый голоса беспомощно прохрипел – протяжно и сипло, – ринулся вперёд, но поток ветра ударил по развевающимся у двери балкона занавескам, хлестнув его по лицу.

– Ночь длинна для пробудившегося, – нараспев протянула Кэллин и вскинула голову к усеянному небесными фонарями ночному небу. Глаза её светились совсем как звезды.

Маккил вбежал на балкон слишком поздно, вытянул руку, протяжно закричав, но поймал лишь край сорочки, выскользнувший из мокрых от волнения пальцев. Круто развернувшись, на мгновение краешком сознания уловив образ Джеймса, Блэр вытянула руки, будто расправив крылья, и накренила стан назад, сорвавшись с подоконника.