Читаем Пока дышу, надеюсь онлайн бесплатно

"...А Гитлер заявил, что Германии на Востоке помогают почти все народы Европы. Среди них он упомянул литовцев, эстонцев, украинцев и татар. Мы думаем, что у наших добровольцев на Востоке имеется около 8000 - 10 000 штыков... Литовский народ в соотношении к численности своего населения дал значительно больше солдат, чем все перечисленные народы"

Из письма "Союза борцов за свободу Литвы" немецким комиссарам гражданской власти в Литве от 7 июня 1942-го года.

Охваченный пламенем, но по-прежнему освещаемый лучами нескольких мощных прожекторов, "Юнкерс" быстро терял скорость и высоту. Словно плотоядный дракон, расправивший крылья, он накрывал своей тенью здания и деревья, и кажется, готов был во всякий момент свалиться в штопор. В нескольких сотнях метров от земли машина отчего-то начала раскачиваться из стороны в сторону. Теперь она напоминала смертельно раненую птицу, не способную более контролировать свой полет, обессилевшую, теряющую сознание. Зенитчики уже не стреляли, а только наблюдали за тем, как падал, отчаянно взревев двигателями самолет. Страшное, завораживающее людские взоры зрелище.

Он рухнул примерно в километре от ближайшего населенного пункта, где-то на пшеничном поле, но взорвался не сразу. Лишь когда огонь добрался до топливных баков, оглушительный взрыв сотряс землю и обломки "Юнкерса" разбросало в радиусе одного километра. А потом лучи прожекторов снова стремились в поднебесье...

- Так вот что я вам скажу, господа кролики, - заговорил Виктор Васильевич, доставая из кармана пачку сигарет, - прыгун тот, спустившийся с небес к нам на головы, скорее всего не соврал. Врать ему... Сами понимаете, как работают наши мордовороты.

Он замолчал, задумавшись о чем-то на минуту, потом заговорил снова:

- Определенности пока в этом деле нет никакой. Информации как кот наплакал. Судя по тому, что это недолетчик нам наплел и ряду обстоятельств, мы имеем дело с мобильной агентурной группой, переброшенной в тыл к сорок третьей с заданием оперативной разведки и совершением диверсий в ее тылу. Пробитый осколками передатчик мы сняли с остывающего тельца прямо на месте и теперь нам можно о нем позабыть. Говорят, что самого радиста пришлось собирать по кускам... Благодарить за это надо орлиное племя из семьсот семнадцатого зенитного. Долго они не разбирались. Искромсали прыгунов к такой-то матери, по злобе праведной. Всех кроме того мальчишки. Выпрыгнул первым, не попал под свет прожекторов, а потому наверное и жив остался. Взяли тепленьким, когда он пытался от парашюта избавиться, у опушки леса. А паренек, надо признать, ни черта и сам не знает. Все, что удалось узнать нам до этого времени, это примерное время встречи со связанным и район, в котором агентурная группа была высадиться. А вот с кем ей предстояло встретиться, когда и где мне не известно. По существу наберется десятка два вопросов, на которые нам сейчас предстоит найти ответы. Но пока нет никаких зацепок.

- Нам известно как зовут связного, - проговорил сидевший на заднем сиденье автомобиля долговязый молодой человек, - Это лучше чем совсем ничего.

- Само по себе имя, это всего лишь слово. Ты Ветхий завет читал, Серега? Так вот там, черным по белому написано, что вначале было тоже слово. А потом уже появилось и все остальное. Заметьте, соколы мои ясные, появилось практически из ничего. Недостижимая для всякого человека мечта - создать все из ничего, не прикладывая для того никаких усилий.

Виктор Васильевич замолчал, глядя на военнослужащих, одетых в пыльные, местами неряшливо заштопанные гимнастерки, шедших по обочине широкой дороги, в растянувшейся, наверное, не на один километр колонне. Не парадный, однако вид у солдатиков, не торжественный. Но ведь и не по Красной площади они шли. Не было сейчас для этих военнослужащих повода выглядеть разудало и подтянуто, да и ровным строем, чеканя шаг, идти от них не требовал никто. Ныне по автостраде двигались хмурые и улыбчивые, разговорчивые и молчаливые, но все в равной степени уставшие от земляных укреплений, пороховой гари и громыханий артиллерийских снарядов люди. Все это разменные пешки в этой страшной, не знающей себе равных в истории человечества, по насилию и жестокости, войне. В скором времени их бросят в самое ее пекло. И будут они гореть в том пламени до тех пор, пока не спалят в ней свои души, или жизни, погибнут, а может быть и выживут. Но всю оставшуюся жизнь запомнят они фронтовое братство и лица тех из своих друзей, которые навсегда легли в землю, не дожив до победы.

Стоит ли говорить сейчас об этом? Нужно ли о том говорить сейчас? Нет ответа на эти вопросы. И остается только слушать глухое, но добродушное рычание везущего тебя "Виллиса", по размытой недавними дождями проселочной дороге, мимо повозок со скарбом, беженцев, каких-то грузовиков, часто сменявшихся маршевых колонн.

- Штяпа, - пробормотал Виктор Васильевич и брезгливо поморщился, - Воровская кликуха, черт бы его побрал. Нам еще уркаганов тут для полного боекомплекта не хватает. Знаешь как называют в Управлении немецких агентов, имеющих уголовное прошлое? Их называют людьми на один час... Таких часто применяют для выполнения диверсионных операций, но от них же стараются избавляться в первую очередь, поскольку то элемент крайне непредсказуемый, а потому и опасный. В качестве посредников ни Абвер, ни СД прежде их не использовало. Нет, брат, тут не просто уголовщина... Тут что-то другое. Подозреваю, что этот объект вовсе не так прост, как нам кажется. Поле для изучения подобных личностей в нашем деле имеется просто гигантское. Лаборатории на две хватит.

- Мне всегда казалось, что именно уголовники, враги народа и просто дезертиры составляют костяк немецкой агентуры в советском тылу, - произнес Сергей, - Какой спрос может быть с такого человека? Явился на встречу, передал нужную информацию, отвалил... Ищи потом ветра в поле.

- Не скажи... Бандит, он всегда о своей шкуре беспокоится. Потому и не идет по пятьдесят восьмой в тюрьмы, да в лагеря, что это не более чем паразит в обществе, за счет которого он живет. Такой не станет рисковать своей жизнью ради какой-то идеи. Он рискует только ради своих собственных шкурных интересов. Какой-нибудь вор - рецидивист, отсидевший несколько десятков лет в лагерях, по существу своему представляет меньшую опасность для государства, чем убежденный троцкист, которого невозможно ни купить, ни продать. Кто может гарантировать, что этот уголовник, вчера еще клявшийся тебе в верности, сегодня утром не пошел к твоему кровному врагу и не сдал тебя с потрохами? Веры такому нет ни там, ни тут. А значит, это всего лишь пешка в крупной игре. Пустышка, понимаешь? Другое дело - связной. Это фигура серьезная, пользующаяся несомненным авторитетом. Позволить себе пожертвовать такой фигурой может только очень сильный противник. Сейчас же, я опасаюсь, что мы имеем дело с обыкновенным дилетантом. Ибо если это так, то скорее всего, что нам его, этого связника, просто отдают. Не спрашивай меня почему, я не знаю... Если Берлин решился произвести столь неравноценный размен, то чувствую, что игра с той стороны затевается нешуточная. Знал бы ты, сколько я повидал таких вот Штяп...,

Виктор Васильевич усмехнулся.

- С тридцать восьмого года в Особом Отделе. Всякого насмотрелся, - заговорил он после недолгого молчания, - Теперь вот, в сорок третьей... А тут что ни день, то полна коробочка веселых песен да частушек. Если же по отделам в Управлении пройтись, так просто бардак. Всякого наберется. Двести третья, дезертиры, перебежчики, полицаи, пособники, бандиты... Конечно, по логике вещей всей этой шушерой обязаны заниматься местные органы и маневренные группы войск НКВД. Но ты пойди, разбери где наши пациенты. Дела перебрасывают из одного отдела в другой, словно игральные карты. Такая неразбериха, что сам черт ногу сломит. Дряни накопилось, хоть ковшом черпай. Ты сам уже человек в нашем деле тертый и понял по чем фунт изюма в нашей работе. А я за все эти годы усвоил четко всего лишь одну непреложную истину: Судить человека по одному лишь его виду опасно. Судить его по одному лишь прозвищу опасно вдвойне. Если хочешь живым остаться и увидеть как Гитлера на развалинах Рейхстага вздернут, советую и тебе запомнить эти слова младший лейтенант.

Он прикурил сигарету и снова глянул на двигавшихся вдоль дороги, по ее обочине, солдат.

- Сколько времени прошло с тех пор как тебя перевели в группу Терешкова?

- Два с половиной месяца, - отозвался Сергей.

- Не мало, - прошептал Виктор Васильевич, - Даже много. Многие из тех, кого я знал, в контрразведке не проработали и полгода. Сколько таких вот..., - Оборвав себя на полуслове, он расстегнул воротник и вдохнул воздух полной грудью, - Что уж теперь?

Странный человек, подумалось Сергею, - не огрубевший душой. И нервы у него совсем не стальные, как поговаривали в Управлении. Поименно, должно быть, он держит в памяти тех, кто работал под его руководством. До конца своих дней будет помнить тех знаковых ему мальчишек, которые, обещали своим матерям вернуться, но обещаний своих выполнить не смогут уже никогда.

- Вы, наверное, женаты?

- Что? - глухим голосом отозвался Виктор Васильевич, дернувшись, словно от болезненного укола. Вопроса этого он совсем не ожидал, - Да. Женат был. Нашла себе какого-то летуна семь лет назад. Долго трепать нервы ни мне, ни себе не стала, ушла. Дочку забрала. Обе сгинули где-то в Белоруссии, в сорок первом. До сих пор никаких...

Сергей, почувствовав себя крайне неловко, поежился, словно от холода и решил уже не расспрашивать этого человека ни о чем личном. Таким образом, этот разговор, невеселый, даже отчасти меланхоличный, прекратился. Каждый думал о чем-то своем и только шофер "Виллиса" изредка бранил какой-нибудь транспорт, нарушавший правила движения по неширокой, переполненной техникой и людьми дороге.

Вскоре показались небольшие деревянные домики, обугленные местами, иногда без крыш и без оконных стекол. У самой развилки дорог, одна из которых, узкая колея, поворачивала на север, стояло здание сельсовета, деревянное, обгоревшее, лишенное кровли. В стороне от него, ближе к лесу, Сергей увидел невысокую церквушку с заколоченными ставнями и снесенными после революции куполами. Возле нее, накренившись на бок, застыл, словно в ожидании чего-то, немецкий бронетранспортер - свидетельство жестоких боев, происходивших в этих местах еще несколько недель назад.

Метрах в ста от церкви, возле двухэтажного здания, построенного еще в довоенное время, стояли грузовые машины, прицепы, контейнеры, полевые кухни, сложены какие-то ящики, накрытые полотнищами, или брезентом, готовые к погрузке и отправке по месту назначения. По другую сторону от дороги, около превращенного в ремонтную мастерскую сарая, виднелись остатки какой-то конструкции, напоминавшей оборонительные укрепления, а может быть, то были всего лишь руины одного из зданий. Ныне там играли крестьянские дети и женщины копались в земле, разыскивая что-то. Приглядевшись к этим людям, Сергей понял, что они пытались найти в земле картошку. Вероятно, те развалины, которые он первоначально принял за остатки немецких укреплений, являлись всего лишь частью фундамента одного из сгоревших продовольственных хранилищ, что создавались немцами на оккупированных территориях и уничтожались ими по мере наступления советских войск.

А вокруг, что близ дороги, что у церкви, что у обращенного в пепелище продовольственного склада - развороченная земля и вырванные колья с остатками колючей проволоки. Куда не глянь - следы недавно прошедших тут боев.

- Правь туда, - сказал Виктор Васильевич, указывая на кирпичный дом, на стене которого большими красными буквами было написано "Jaunimo klubas", а ниже, уже другого цвета краской был нарисован череп с двумя костями под ним и корявыми буквами намарана фраза "Tegyvuoja nepriklausoma Lietuva! Mirtis Sovietams!". Нужно было, наверное, обладать недюжей храбростью, чтобы написать эти слова на столь видном месте.

Увидев, какую реакцию произвело на Сергея все это настенное творчество, Виктор Васильевич усмехнулся.

- Почти приехали, - произнес он, - Буди Терешкова, младший. А то, глядишь, проспит все на свете, невинная душа.

Словно услышав свое имя, коренастый, смуглый человек, сидевший возле Сергея, то ли притворявшийся спящим, то ли и впрямь, до этого времени дремавший, приоткрыл глаза и пробормотал что-то невнятное. Потом он потянулся и распахнул в зевке свой рот, показав Сергею два ряда великолепно сохранившихся зубов. Такими зубами можно было бы без труда разрывать на части куски жесткого мяса, ими можно было даже восхищаться, но Терешков, будучи человеком скромным, не болтливым, даже не улыбчивым, предметом для собственной гордости их не считал. Очевидно у него были какие-то иные достоинства, о наличии которых Сергей мог только предполагать.

"Виллис" свернул с проезжей части направо и подъехал к пропускному пункту, располагавшемуся в двадцати метрах от кирпичного строения. Виктор Васильевич показал подошедшему постовому удостоверение, после чего шлагбаум подняли и кургузая машина, преодолев остаток своего пути, остановилась у крыльца бывшего клуба.

- Ух, ты, мать честна, - пробормотал Терешков, бросив взор на грязную деревянную дощечку, лежавшую едва ли не под колесами автомобиля. На дощечке той крупными буквами было написано "Hilfspo...". Вспомогательная полиция?

- А куда мы приехали? - поинтересовался Сергей

- Место хорошее, тихое... Вылезайте, голуби. Здесь нас уже ждут, - отозвался Виктор Васильевич, после чего вылез из машины, выбросил окурок своей сигареты и пошел к крыльцу. Сергей зашагал за ним. Терешков, крякнув, словно большая, толстая утка, потоптался с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам и двинулся следом за обоими.

Николай Георгиевич Ханников был в управлении личностью неординарной, легендарной. Он занимал высокие должности в Наркомате обороны и производил на своих подчиненных впечатление человека инициативного, но беспринципного и даже жестокого. Поговаривали, что его деятельность на посту начальника управления контрразведки 1-го Прибалтийского фронта высоко оценивалась самим Абакумовым и по этой простой причине он мог позволить себе, проявлять творческую инициативу в своей работе, действуя с максимальной эффективностью в условиях быстро изменяющихся и непрогнозируемых. Сложно сказать, что двигало этим человеком, или жажда бездействий, или желание выслужиться перед начальством. Так, или иначе, работать Николай Георгиевич умел, всякое начатое им дело доводил до конца и лентяев возле себя не держал. С людьми Ханников находил язык очень быстро, наверное потому, что был неплохим психологом и за годы своей работы в спецотделе научился подбирать ключи от человеческих душ.