Читаем Числа онлайн бесплатно
День, преисполненный тяжелыми чувствами от привычной ему, хотя и кровавой работы, приближался к своему завершению. Клауз глубоко вздохнул и посмотрел на серые облака, проплывающие кажется, совсем низко над землей. Таким небо бывает в Германии зимой, когда наступают холода и выпадает первый снег. А сейчас... Что же сейчас? Конец августа. Клауз зябко передернул плечами. Странно, почти нелепо стираются из памяти дни здесь, на востоке. И кажется порой, что в повседневной рутине на однообразной работе теряется что-то важное, необходимое для осознания себя полноценным, здравомыслящим человеком.
Кто бы знал, как ему всё это надоело!
Пройдя через пропускной пункт, мимо долговязого постового, и стоящего под низким навесом мотоцикла, Клауз приблизился к крыльцу невысокого, ветхого домишки, в котором ныне размещался штаб батальона. Увидевший его из окна веранды адъютант, поспешил выйти из дома и сообщить о том, что майор фон Тихсен готов его принять. Пристально, наверное, даже опасливо, штабной офицер осмотрелся по сторонам, словно пытаясь найти кого-то взглядом, и быстрым шагом, зашагал в избу. Дальше веранды, этот человек, однако не пошел. Пропустив Клауза в приемную комнату, он затворил за ним дверь, после чего принялся заниматься иными своими непосредственными обязанностями.
Помещение, в которое вошел Клауз, показалось ему совсем темным. Справа - огромный стол, на котором стояли телефон и лампадная лампа, лежали какие-то папки с документами, дальше, у стены - железная кровать, низенький, расписанный орнаментом поставец, несколько стульев. В комнате было прохладно, где-то в углу скоблила мышь, да и во всем доме будто пахло мышами и скисшим молоком. Майор стоял у зашторенного окна, с чашкой горячего кофе в руке, размышляя о чем-то, глядя во двор. Знаменитый врач, Йозеф Франк в своих воспоминаниях изображал великого австрийского композитора Вольфганга Амадея Моцарта как маленького человека с большой головой и мясистыми руками. Так же Франк смог бы, вероятно, отозваться и о фон Тихсене, доводись ему прожить на сто лет больше отведенного ему жизненного срока и однажды повстречаться с этим человеком. Наверное, приписал бы он майору и чрезмерную чопорность и властность. Все это присутствовало в фон Тихсене с избытком. Кроме того, во всяком намерении его угадывалась расчетливость; но кто знает, ради чего?
Майору, наверное, уже доложили о прибытии батальонного врача, а потому, когда адъютант впустил Клауза в комнату, он даже не обернулся, всего лишь посмотрел на часы, висевшие на стене.
- А, господин оберарцт, - проговорил он медленно, особенно упирая на последнее слово, - Как хорошо, что вы, все-таки соизволили появиться. Однако вы не пунктуальны. Я посылал за вами еще полчаса назад. Где вы были, черт возьми?
- Пришлось немного задержаться на перевязочном пункте, - ответил Клауз, - с передовой привезли унтер-офицера, которому взрывом оторвало обе кисти рук. Неловко кинул гранату. Так орал, что ему пришлось вколоть чуть ли не лошадиную дозу морфия. Право же, не бросать мне такого пациента, ради того, чтобы дать вам внеочередную консультацию по медицинским вопросам?
Клауз снял фуражку и повесил ее на загнутый гвоздь, торчавший из стены. Потом подошел к зеркалу, стоявшему у окна, и не без любопытства принялся рассматривать свое отражение. Его мало тревожили новые морщины, появившиеся на лице за последние несколько недель, однако что-то новое, малоприметное, но уже давно появившееся в собственном взоре, внушало Клаузу беспокойство, а порой и беспредельный ужас.
- Полагаю, однако, что дело ваше несколько отличается от тех, с которыми мне приходилось иметь прежде, - промолвил он, - Иначе, к чему такая срочность? Поверьте мне, у меня есть очень важные дела на перевязочном пункте. Работы, частям обеспечения, за последние несколько дней, сильно прибавилось. Раненых много, медикаментов почти нет, санитары в лазаретах и на перевязочных пунктах работают на износ. А Геббельс кричит с трибуны, что большевики практически разгромлены. Он многого не знает, этот Геббельс! Ему не помешало бы съездить на фронт и понаблюдать за той чертовщиной, что творится сейчас под Ельней! Еще три недели назад, после взятия Рославля, я полагал, что война закончится в течение ближайших двух, трех месяцев. Не думал я тогда, что эти русские будут способны еще оказывать сколь-нибудь серьезное сопротивление. А теперь... Тяжело раненные поступают в полевой госпиталь каждые полчаса. Если дело так пойдет дальше, то однажды, я просто вынужден буду отказать себе в еде, а только оперировать, оперировать и оперировать. Развороченные кишки и оторванные конечности мне уже снятся ночами. Поверьте мне, майор, то не самые лучшие сны. Впрочем, все пустое. Наверное я...
Клауз прервал свою речь, посчитав возможным не произносить то, что посчитал не особо важным сейчас, потом улыбнулся и проговорил:
- Я слушаю вас.
Майор отступил от окна и поставил чашку с кофе на стол. Потом неспешно сел за стол сам. Каждое движение его было неторопливым, как будто неуверенным. С некоторых пор Клауз начал предполагать у этого человека наличие какой-то серьезной болезни, ограничивающей подвижность в суставах конечностей. Однако, от всякого медицинского обследования фон Тихсен отказывался под предлогом того, что в атаку ему ходить уже едва ли когда-то доведется, а корпеть над картами, больные суставы не препятствуют.
- Господин Клауз, дело действительно важное, - сказал он, - Важное настолько, что от него зависит дальнейшее мое пребывание на посту командующего батальоном. И по этой причине я вовсе не желаю привлекать к себе лишнее внимание со стороны Демеля. Я чрезвычайно рискую, не ставя его в курс происходящих событий, оберарцт.
"Вот как! Это уже становится интересным, - подумал Клауз, - Если речь заходит о таких противоречивых и серьезных фигурах как командующий 292-й пехотной дивизией, то обстоятельства, которые привели меня к майору, должно быть и впрямь, являются чрезвычайными". Клауз отступил от зеркала и обернулся, посмотрев на Тихсена.
- Рассказывайте. Рассказывайте же,
Взяв с подоконника пачку сигарет, фон Тихсен открыл ее, но убедившись, что она практически пустая, бросил ее на стол и с раздражением взглянул на оберарцта. Клауз никогда не вызывал у него симпатий, поскольку всегда и повсюду вел себя с недопустимой для строевого военнослужащего вальяжностью и несерьезностью. Однако, в данный момент, лишь этот человек, столь сильно напоминающий майору известного литературного персонажа из детской сказки Стивенсона, мог ему помочь разрешить крайне не простую задачу.
- Вы знаете о том, что некоторое время назад мой батальон, при содействии частей СС, занял небольшой городок, лежащий в двух километрах к северу отсюда. Навоасэлье..., - фон Тихсен неожиданно замолчал, пытаясь, вероятно вспомнить точное наименование населенного пункта, о котором говорил, - Новоселье. Там я потерял убитыми двадцать человек. А сколько раненых? Дьявол! Стольких людей я не потерял даже на Бзуре! Впрочем, мне не приходится сетовать на собственную участь. Сейчас по всему фронту ходят слухи о немыслимых потерях нашей дивизии под Десной и Рославлем. А Смоленская дорога, это и вовсе наша головная боль. Вы слышали, что натворили на под Серебрянкой, в минувший четверг, эти русские скоты, господин Клауз? До двух сотен убитых и раненых... Чудовищные потери. Немыслимые! И то ли еще будет!? Поговаривают, что русские готовятся в ближайшее время нанести удар на ельниском выступе. Если они это сделают...
Он искоса посмотрел на Клауза, словно пытаясь понять по выражению лица своего собеседника, какую реакцию на него произвели эти слова. Клауз, однако, вытащив из своего кармана пачку сигарет, протянул ее майору и только произнес:
- Я заметил, что у вас закончились сигареты. Предлагаю вам свои. Хорошие, английские. Трофейные. Приятель прислал из Африки пару месяцев назад.
- Какие к чертовой матери сигареты?! - потеряв терпение, произнес майор, - Я к вам обращаюсь. Вы слушаете меня?
- Я вас слушаю, - улыбнувшись отозвался тот, - Продолжайте же?
- Вы меня слушаете, - сквозь зубы процедил фон Тихсен, - Мне порой кажется, что здесь на востоке, никто никого не слушает! Проклятая страна. Варварская, убогая... Где-то нас встречают с цветами, а где-то нас убивают даже дети. Эти малолетние выродки не гнушаются стрелять нам в спины! Можете себе представить, Клауз, что неделю назад одного из фельдшеров убила какая-то сумасшедшая пятнадцатилетняя девица!
- Еврейка?
- Если евреи бывают рыжими, то да. Впрочем, наплевать мне на ее национальность. Тому парню, которого она застрелила из револьвера, наверное меньше всего было интересно знать о расовой принадлежности своего убийцы. Несчастный мучился почти полчаса, прежде чем испустил дух.
- А-а-а, - неопределенно протянул Клауз, - Я слышал о том случае. Кажется, его звали Эрихом... Парня привезли на перевязочный пункт уже мертвым. С уверенностью могу вам сказать, он не смог бы выжить, даже если бы ему попытались оказать квалифицированную медицинскую помощь в лучших из госпиталей Европы. С такими ранами не выживают. Впрочем, могу представить, что ваши молодцы сделали с той девицей. Догадываюсь, что... Ее ведь расстреляли, правда?
- Ее повесили, господин оберарцт. На крюках. В каком-то сарае.
Услышав это жуткое признание, Клауз обомлел.
- Оригинально, черт побери, - пробормотал он. Потом, судорожными движениями принялся вытаскивать сигарету из пачки, пытаясь вспомнить фразу из сказаний о титане кентавре Хироне. Как же там говорится? Кажется так: А соблюден закон звериной правды? Он соблюден: "без лютости отвага"...
- Что вы там шепчете? - с раздражением спросил фон Тихсен, - Понимаю, что вам не по нраву мои методы управы на большевиков и прочее отрепье. Но вы что предложили бы взамен?
- Я? - растерянно отозвался Клауз
- Да, вы! Так что бы вы предложили мне? Просто расстрелять эту тварь? Фанатичка убила германского офицера! И вина ее не требовала доказательств. Была бы у меня возможность, я бы сжег эту деревню со всеми ее жителями. Без всякого раскаяния сжег, господин Клауз. Со всем этим азиатским сбродом нужно обращаться только так! Только так, жестоко и беспощадно! Расстреливать, вешать на столбах и приколачивать к воротам! Всех, кто способен держать в руках оружие. За жизнь одного немецкого солдата отнимать жизни у десяти русских! За жизнь офицера - вешать двадцать азиатов! Именно так я вскоре и буду поступать. А что мне еще остается? Здешнее население относится к нам враждебно. Оно уже не оказывает нам такого содействия в поисках евреев и коммунистов, какое оно оказывало в июне и июле. А дороги с каждым днем становятся все опаснее. Самое страшное - это группы советских солдат, очутившихся по каким-то обстоятельствам в нашем тылу, в лесах, на дорогах, в населенных пунктах. Раньше это были большевики. Сегодня это просто бандиты, вооруженные, хорошо обученные убивать! Они нападают внезапно, наносят страшные удары и исчезают бесследно. Карательные мероприятия, проводящиеся нами, не приносят никакого результата. Русские как тараканы. Их давишь, а они расползаются по щелям и плодятся! А нас становится все меньше! За последнюю неделю я потерял в окрестностях Новоселья не одного немецкого офицера, а троих! Троих, Клауз! И это в прифронтовой полосе! Из восемнадцати офицеров, с которыми я начинал войну на востоке в этом году, на сегодняшний день в моем распоряжении имеется всего десять. Это просто немыслимо, черт возьми! Если так пойдет и дальше, то Москву Гитлер будет брать без боевых офицеров, с одним лишь генеральным штабом! Всех остальных к тому времени уже повстречают на небесах пернатые ангелы!
- Ах, вот оно что, - пробормотал Клауз, припомнив адъютанта, испуганно осматривавшегося по сторонам несколько минут назад, - Я слышал, что у вас тут неспокойно, но меня уверяли, что такой практичный человек как вы сумеет не допустить паники в войсках.
- Паника, - скривившись в лице, сказал фон Тихсен, - Никто не говорит о панике. Однако, то, что в непосредственной близости от командного пункта вот уже два дня работает убийца со снайперской винтовкой, начинает действовать мне на нервы. Признаюсь вам, что эта сволочь не плохо стреляет. Возможно, это всего лишь одинокий топтун, скрывающийся где-то в лесу, выискивающий случайные цели на прифронтовой полосе. Но есть вероятность того, что его появление здесь имеет характер преднамеренный. Как бы вам... Понимаете, Клауз, чаще всего снайперы появляются в тылу противника незадолго до перехода основных сил в наступление. И то, что с не давнего времени на нашем участке объявился какой-то стрелок, может обозначать очень многое. А может не обозначать ничего... В любом случае, очень неуютно ощущать себя мишенью в тире, понимаете ли. Кто может поручиться за то, что к завтрашнему дню он не прострелит мне голову, как тому помощнику моего адъютанта, которого вчера я отослал с донесением на командный пост?
- Но почему вы все это говорите мне? Мне кажется, что все это мало меня касается. Я весьма далек от всего этого. Мое дело - лечить людей, а не убивать.
