Читаем Подарок онлайн бесплатно

© Рост Ю. М., текст, 2026

© ООО «Бослен», 2026

Бог устроил всё толково. Он ограничил время нахождения в пути, но не сам путь. Конечна жизнь, сказал он, но желание жить – бесконечно.

Безграничны возможности, бессмертна душа. Иди и ищи! И заметь себе: достижение цели лишено смысла, ибо означает конец пути. Движение к цели и есть жизнь.

Чтобы ты ориентировался хоть как-то, Бог расставил столбы, на манер верстовых, что сохранились у дороги из Петербурга в Царское Село, а люди написали на них цифры, сами по себе не означающие ничего, если не учесть место или время, когда ты делал шаг.

Всякий вдох мы минуем очередную временную версту.

Кого-то достойного потеряли, кого-то доброго встретили. Уцелели. Не утратили лица. Спасибо. А если малость добавили небесполезного к тому, что сочинили и сработали прежние, – и вовсе неплохо.

Сетования на времена и время бессмысленны, ибо отсчитываешь его ты сам. В тебе тикает. В тебе бор, и свет, и река, и ненаписанное письмо, и несотканный холст, и несрубленная изба. И твои друзья, и слёзы по утратившим возможность плакать – всё в тебе.

Мешает этот воздух – надыши другой. Не нравятся эти люди – наплоди славных. Механизмы барахлят – запряги лошадь, нет лошади – сам впрягись. Весело тащи возок. Возьми необходимое и хорошее – тяжело не будет.

Или вот что: распредели по карманам – и налегке. Как этот неведомый мне сван. Посох и снегоступы – немало для зимнего пути.

Тот, кто истинно в дороге, да будет согрет и накормлен теми, кто истинно на дороге.

Встретишь! Только иди: вон там Дант сошел с круга и бредет в поисках тебя, здесь Григорий Сковорода с котомкой легкой мудрости, в которой ты так нуждаешься, а это Ганди, по нашему-то снегу босой, одной скатертью укутанный и ласковый. Для тебя бредут по времени Путеводители… Присоединяйся.

И этот, со снегоступами, тоже для тебя. Можно и за ним. По направлению к сванам. Это всё равно по направлению к людям.

Двигайся к цели.

Не достигай ее.

Хотя бы еще год.

Хотя бы один день.

Хроника высотного идиотизма

В огромном Петропавловском соборе никого не было. Я бухнулся перед алтарем на колени среди могильных плит, думая: пять минут назад я имел реальную возможность разместиться в этой компании. Может быть, правда не надолго.

– Прости, Господи, мою глупость и спасибо, что уберег!

Обмирая от внезапно и поздно возникшего страха, я вышел на площадь перед храмом и увидел нескольких ленинградских фотографов с телеобъективами.

– Какой кадр мы ждали! Человек летит со шпиля. Испортил ты день, – сказал милейший Паша Маркин и протянул мне ролик пленки. – Проявишь – посмотришь, какой мухой ты ползешь по шпилю.

– Без страховки… – с наглой гордостью сказал я, хотя ноги продолжало трясти.

– А ведь мог быть хороший снимок.

Мог бы. Паша фотографирует хорошо.

Осенью семьдесят девятого года любопытные могли увидеть, как на высоте ста метров (100!) в «игле» открылась маленькая квадратная форточка и из нее вылез человек. Это был высококлассный верхолаз – реставратор Анатолий Емельянов, обследовавший все купола и шпили Города.

Аккуратно страхуясь и постоянно «перецепляясь», он осторожно двинулся к вершине шпиля по Т-образным ступеням шириной в кулак. Поднявшись на шар, Емельянов привязался и спустил страховочную веревку для второго верхолаза. Скоро тот на надежном поводке, тщательно отслеживая каждое движение, пополз вверх. Звали его Олег Желобанов, и был он хранителем музея.

Ангел на шпиле Петропавловской крепости – символ Петербурга. Он должен быть ухожен, красив и свободно поворачиваться по воле ветров. Оба специалиста отправились в редкое и рискованное путешествие на высоту более ста двадцати метров, чтобы проверить, всё ли в порядке после капитального ремонта и достаточно ли смазки в фетровой масленке вокруг вала, на котором и укреплен трех с половиной метровый ангел.

– А можно к вам туда будет подняться? – спросил я в шутку, пока они еще стояли на брусчатке перед собором.

Посмотрели они на меня, стоящего перед ними в джинсах и вроде вменяемого, и в шутку говорят:

– Если штаны не лопнут – поднимайся. Когда мы там обживемся.

В Петропавловской крепости, задолго до этого дня, я впервые обнаружил, что любые события, наблюдаемые через видоискатель фотоаппарата, утрачивают для меня реальную угрозу. Словно существуют они лишь как объект съемки – в видоискателе. Самое сложное – это добраться до того места, где можно (и нужно) взять камеру в руки, а дальше аппарат словно отстраняет меня от опасности для жизни и создает устойчивую и сильную, подавляющую страх иллюзию защиты. Эффективнее бронежилета, которым ты укрыт лишь частично. С камерой – ты невидим. (Разумеется, это я, я невидим, поэтому пишу о своих, ложных, конечно же, ощущениях…) Но едва ты кладешь аппарат в кофр или его разбивают, как это случилось в Тбилиси ночью 9 апреля, чувство уязвимости обостряется, словно ты совершенно голый против оружия или человека в камуфляже.

(Кстати, фотокамера охраняет меня не только физически, но и бережет от лжи. Сама не врет и мне не дает. Так-то я могу и «прилгнуть» несколько (ха-ха), и комплимент произвести, какой ждали, а фотоаппарат прямо как враг какой-то – что видит, то и снимает. С авторучкой тоже не договоришься, но там никто и не просит: покажи, что написал. А фотографию, мол, предъяви, раз снял с меня изображение. Приходится выкручиваться, врать (здесь можно!), что не получилось, или объяснять про свой нерушимый принцип «никогда не показывать и не отдавать негативов»… Это, впрочем, чистая правда, поскольку негатив, как врачебная тайна, вещь интимная и принадлежит только тебе… А женщин вообще перестал снимать с годами. Чтобы сохранить хорошие отношения.)

Словом, и в житейских, и в сложных ситуациях со стрельбой, и в безумных и никому не нужных проявлениях бессмысленной «отваги» я держался за свой «Canon» как за самую надежную защиту. И она ни разу не подводила. А, собственно, одного раза было бы и достаточно.

Так вот. Когда я это почувствовал впервые? В стремлении сделать какой-нибудь неожиданный (это не всегда хороший) снимок пушки, стреляющей со стены крепости ровно в полдень с того самого места, откуда 25 октября 1917 года Подвойский пальнул из другой пушки болванкой по Зимнему дворцу к началу большой заварухи, я, глядя в видоискатель, залез на довольно узкую печную трубу. Сняв выстрел, я опустил аппарат и замер от страха и так, по-видимому, и остался бы там стоять до сих пор, если бы пушкарь не крикнул:

– Корреспондент, щелкни на память!

Я приложил аппарат к глазу и скоро и безболезненно оказался на крыше каземата.

Теперь, в джинсах и куртке, повесив не на плечо, а через плечо, чтоб не мешал двигаться, мой любимый «Canon F1” с широкоугольником, я вступил под своды Петропавловского собора. Эта крепость оказалась полигоном для моего высотного идиотизма. Поднявшись по каменной лестнице, потом, в башне, по какой-то крутой, потом по чуть ли не по приставной, на высоте тридцатого этажа я добрался до маленькой площадки пред открытой «форточкой».

Люк открывался внутрь. А ведь Доменико Трезини, проектируя шпиль, мог бы подумать и обо мне, сделав люк откидывающимся наружу, на манер балкончика. А так: квадратная дыра, под ней сто метров до земли, а над ней узкие скобы без ограждения еще на двадцать метров вверх.

Ужас!

На полу лежали моток веревки, метров тридцать, и монтажный пояс.

Держась потными от отваги ладонями за проем люка, я высунул голову, стараясь не смотреть вниз, и закричал:

– Толя, Олег! Я пришел. Что делать дальше?

Сверху я услышал голос Емельянова, в котором мне послышалась обреченность. Или это я придумал позже, чтобы оправдать драматизм легкомыслия следующих слов:

– Надень пояс. Привяжи к нему веревку и, страхуясь, ползи к нам. А лучше возвращайся назад.

– А второй конец за что привязать?

– За скобу.

Надев широкий монтажный пояс и закрепив на нем веревку, я высунулся из форточки и накинул затягивающуюся петлю на нижнюю Т-образную скобу. Под поперечину. Подергал. Крепко.

– Страховка готова.

– Осторожно. Пошел!

Надо же быть таким идиотом, чтобы, привязав себя к скобе свободной тридцатиметровой веревкой, посчитать, что ты себя обезопасил. Если б я сорвался со «ступеньки», то, пролетев от тридцати до пятидесяти метров (в зависимости от того, на какой высоте это произошло), был бы сломан пополам монтажным поясом. Но я этого не знал, и потому довольно уверенно, хотя с необычайной осторожностью и исключив какой бы то ни было автоматизм, приближался к вершине. К ангелу. Верхолазы из-за шара меня не видели, но подбадривали, не давая никаких советов. Впрочем, когда я уперся в шар головой и понял, что передо мной непреодолимый отрицательный уклон, Толя Емельянов сказал:

– Ты разгонись и, как муха по потолку, ползи. Понял?

Ответил, что понял, но страшно было очень. А возвращаться, не пообщавшись с ангелом, будучи в двух (буквально) метрах от него, – обидное поражение. Зачем тогда лез?

Как ни странно, совет Емельянова мне помог, и через несколько секунд, не знаю уж как, но успешно (раз я вам пишу) миновав экватор шара, я увидел босые ноги ангела. Держась одной рукой за скобу, я стал пытаться привести аппарат в рабочее состояние. (Так для значительности называю мучительный процесс снятия одной рукой крышки с фотоаппарата.) Затем, одной же рукой, не глядя от страха назад и вниз, я щелкнул, по-видимому, панораму Петроградской стороны и Толю с Олегом, работающих на чудесном флюгере. Ничего особенного, если не понять, что снята она не мощнейшим телеобъективом, а широкоугольником.

– Что ты мучаешься? Прицепись к скобе – освободи обе руки и снимай спокойно. Где твой карабин?

Он глянул с ангельского крыла, увидел мое счастливое, я так думаю, лицо в очках, привязанных веревочкой, чтоб не сдуло, свободно развевающиеся на ветру тридцать метров веревки и тихо, но уверенно сказал:

– Молодец! А теперь тихо и внимательно глядя на ноги, чтобы не оступиться, спускайся. Из люка крикнешь.

И тут же я сообразил всё про свою «страховку». Спуск был мучительно долгим, но не бесконечным. Теперь я стоял на последней над люком скобе и решал задачу, как мне сверху попасть в эту небольшую квадратную дырку. Получалось, что надо, держась руками за кованую перекладину букв «Т», качнуться и, попав ногами в люк, влететь в него, вовремя отпустив руки.

Так и случилось. Я отвязал веревку и, не снимая пояса, на дрожащих ногах (это не образ) медленно спустившись в пустынный храм, встал на колени.

Ангел был благосклонен ко мне за то, наверное, что я его навестил при жизни. А то всё он к нам да к нам…

Обычно мы договаривались встретиться в белую полночь у Аничкова моста. Первым приходил Витя Кухаренко. Он приходил вовремя, и именно поэтому первый. Потом приходил я. Кухаренко стоял под незажженным фонарем и перелистывал книгу. Увидев меня, он разводил руками и демонстративно смотрел на часы. Потом мы шли договариваться насчет лодки и не спеша возвращались к мосту. Где-то в час ночи, энергично размахивая не занятой портфелем рукой, к нам подходил Витя Правдюк. Мы с Кухаренко разводили руками и демонстративно смотрели на часы. Это традиция.

«На когда мы договорились?» – интересуемся мы. «На полночь, – отвечает Правдюк. – Нет, я точен: сейчас астрономическая полночь. Дело в том, что декретом…» Мы слушаем лекцию про декрет о времени и плывем.

Каждое лето в астрономическую полночь мы отправлялись в весельное плавание по Ленинграду.

Нева, Фонтанка, Крюков канал, канал Крунштейна, канал Грибоедова, Мойка… Мойка, двенадцать. Здесь мы выходили. Квартира Пушкина закрыта, на окнах ставни. Не ждали. На даче, наверное. Но двор открыт, и можно посидеть на белых скамейках. Посмотреть на окна кабинета, где работал и умер Александр Сергеевич. Почитать стихи (у Правдюка и Кухаренко прекрасная память). Не долго. Потому что наши университетские друзья Толя и Алла Корчагины и смотритель пушкинской квартиры Нина Попова ждали нас к трем часам. Не поздновато ли теперь?

«Нет, – говорит Правдюк, – дело в том, что по Гринвичу сейчас как раз…» И мы ехали в район «Гражданки». Толя садился к пианино, где некоторые клавиши запали навсегда, или вытаскивал скрипку Гуарнери, сработанную лет сорок назад, и мы выпиваем, закусываем, говорим и поем. «Давно усталый раб, затеял я побег…»

Красавица и умница Алла, в которую все мы нетребовательно влюблены, мечет на стол и улыбается: «Как хорошо, что вы добрались».

Когда-то она сказала: «Мы договорились и пришли вовремя (был такой случай!), значит, мы начали стареть». Потом мы продолжили наши опоздания. Никто ни на кого не обижался. Мы даже не ждали выполнения обещаний. Просто ценили намерения наравне с поступком и любили друг друга.

Теперь мы стали точнее и плаваем порознь. И изменились к лучшему, наверное.

А Алла осталась такой же, как много лет назад. В нашей памяти.

– А есть места, где киты подплывают к лодке сами и их даже можно потрогать руками, – сказал друг Такнов. – Поедем?

– Поедем! Далеко?

– Мексика. Баха Калифорния. Лагуна Сан-Игнасио. Не веришь?

– Верю.

Баха Калифорния – вытянутый с севера на юг на две тысячи километров узкий полуостров. Каменистый, пустынный и дикий. Скалы, кактусы и море. С одной стороны – Калифорнийский залив с марлинами, мантами и китами, с другой стороны – Тихий океан с марлинами, мантами и китами. На востоке спокойная вода, на западе – волны и ветер. Орлы на кактусах высотой чуть не в десять метров. Бакланы и пеликаны на скалах и в заливах. На земле живности не видно. Редкая змея переползет через дорогу, покрытую осколками породы, разрывающими колеса в хлам. Городки тихие, сонные. Люди приветливые и неторопливые.

«Посибле маньяна», «может быть, завтра»… Не сегодня. Это точно. Сегодня можно попить пива или кофе, поесть «морепродукт», который только что достали из воды рыбаки, посмотреть на закат, на прилив или отлив, а поработать завтра… Возможно, завтра… Или потом, но не сегодня.

Между тем основная дорога Бахи хоть и опасно узкая, но с идеальным покрытием и содержится хорошо, в пищеблоках чисто и вкусно, и спишь под открытым небом с легким сердцем – не ожидая обид.

Наша компания легкого пути не выбирала: спали, где заставала ночь, и текилой пользовались умеренно.

От городка Сан-Игнасио с колониальным собором, пустым и открытым, освященные неизвестным мне святым с милым сердцу помелом, мы рванули к лагуне.

Такнов летел по проселку, по солончакам, по песку со скоростью, не соответствующей дорожным условиям. Но он должен первым увидеть китов или неважно что и, немедленно потеряв интерес, взять книжку и лечь в тенек. Берег был пустынным и неприветливым. Обезноженное стадо раскуроченных до последней гайки, высохших автомобилей, лачуги и десятка два людей, живущих своей нетребовательной жизнью. В бинокль на самом мысу мы рассмотрели несколько фанерных домиков.

Сезон окончился. Лагерь закрыт, однако «комендант» согласился разместить всю нашу компанию, которая отстала от лидера, меняя пробитые колеса.

– Киты есть? – строго спросил Такнов.

– Есть.

– Большие?