— Поручик[1] лейб-гвардии — это не чин, это должность, — уточнил альв, хотя атаман, далёкий от столичных перипетий, не совсем понял, в чём различие. — Всяко иным делом буду заниматься, нежели сейчас… Бог с ними со всеми, Иван Матвеевич. Главное мы с вами сделали, а там кому каких сластей за то отсыплют, не суть важно.
— Главное, друг мой Андрей Осипович, мы не сделали, — проговорил атаман, глядя со стены на полуразрушенный город, где уже копошились люди, разбиравшие завалы. — Главное мы токмо учали делать. Много ещё кровушки прольётся за эти берега…
Альв спорить не стал, видать, о том же подумал.
* * *— Планы у тебя, мин херц, занятные… Откуда ж денег взять?
— Раньше находились.
— Раньше, Пётр Алексеич, подушная подать была семьдесят четыре копейки. Ныне ты сам снизил до семидесяти, а ревизских душ больше не стало. Из иных местностей пишут — до половины мужичков в бегах.
— Чему вы удивляетесь?
Серебристый голос альвийки, до сих пор тихонько сидевшей с раскрытой книгой в уютном кресле у камина, заставил их прервать разговор и обернуться.
— И правда, чему вы удивляетесь? — повторила женщина, откладывая книгу на низкий восточный столик. — Поставьте себя на место этих мужиков и поймёте, что тоже бежали бы без оглядки.
Разъяснений не требовалось: все прекрасно знали, каким образом взимаются нынче подати. По три месяца каждые полгода стон над Русью: воинские команды становятся на постой в деревни. Кормятся, само собой, за счёт местных жителей, безобразия учиняют. Дошло до того, что не только крестьяне — помещики разбегаться начали. О каком росте доходов казны может идти речь?
— Бегство надобно пресекать, — хмуро изрёк Пётр Алексеевич. — Окружать деревни и ловить беглых [2].
— Да ты, Петруша, никак, воевать собрался? — улыбнулась жена, прикрыв высоко торчащий живот концами большого нарядного платка, наброшенного для пущего тепла на плечи. — С кем? Мужик не швед, его терзать — выгоды никакой, один убыток… Алексея Долгорукова забыл? Я-то помню.
— Ты, Аннушка, в делах коммерции смыслишь менее, чем я в вышивании, — неожиданно смягчил тон государь. — Что читаешь?
— «Королевскую десятину» месье де Вобана, — охотно ответила Раннэиль. — Как видишь, родной мой, французский язык изучала не зря. И знаменит этот француз не только трудами по фортификации, оказывается. Была удивлена.
— Это не та ли книга, за которую он в немилость угодил?
— Та самая. Наверное, оттого и угодил, что попал точно в цель.
— Мы не Франция, — констатировал очевидное Пётр Алексеевич, оглянувшись на Данилыча. — Потому применять к нам рецепты месье де Вобана не должно. Как бы во вред не пошли.
