Читаем #Партия онлайн бесплатно

5 сентября 2016 года

«Всё, Олег, разговор закончен. Через пятнадцать минут мне надо выйти из дома, чтобы не опоздать на собеседование. Устало произнеся эту высокомерную фразу я тоскливо перевожу взгляд на зеркало и начинаю с показной тщательностью наносить на губы вишнёвую помаду. Из серебристой глади на меня смотрит двадцативосьмилетняя шатенка с бледно-голубыми глазами и белой кожей (поверьте, в жизни это выглядит не очень красиво), с худощавой фигурой, тонкими ногами и полной грудью (что, на мой взгляд, смотрится ещё хуже), зато в хорошо сидящем на ней офисном тёмно-синем костюме.

Наташа, ну не надо, скулит Олег, мой бывший муж, неловко переминаясь с ноги на ногу в квадратной, отделанной испанской плиткой, прихожей. Рядом с моим «бывшим» стоит пухлый кожаный чемодан, набитый механическими клавиатурами, разнообразными джойстиками, «мышиным» зоопарком от «Cougar» и прочими геймеровскими «девайсами», из-за которых я два последних года ощущала себя ничем иным, как игровой приставкой к компьютерным играм моего мужа.

Вы уже поняли, что мой «бывший» геймер, игроман? А знаете, в чём наша проблема? Если нет, то представьте себе двадцатисемилетнего здорового молодого мужчину, который каждую ночь проводит за ноутбуком и с сумасшедшими, красными, как у кролика, глазами, до одури режется в «Overwatch», «The Witcher» и прочие ИТ-продукты нашей компьютеризированной эпохи.

Ну подумаешь, переболеет и утихомирится, пожмёте плечами вы. Не переболеет. И не успокоится, потому что игромания это болезнь, перерабатывающая кору головного мозга быстрей любой мясорубки. За то время, что я жила с Олегом, я уже выучила, что игромания имеет затяжной характер и вылечить игромана невозможно до тех пор, пока он сам не захочет избавиться от своей зависимости. А Олег не хочет. Именно поэтому два года назад он уволился из «Микрософт» («достал этот график!»), перешёл на аутсорсинг («буду программировать дома») и наши отношения в конце концов вылетели в трубу.

Олег, я всё сказала. Уходи, прошу я, старательно игнорируя укоризненный взгляд моей мамы.

Наташа, помедлив, мама делает шаг ко мне, ну может, не надо вот так, сразу?

Олег оживляется и бросает на мою маму кроткий взор, который можно перевести как «премного благодарен вам за поддержку, Тамара Васильевна».

Сразу? Я резко разворачиваюсь к этой парочке. А как тогда надо, мам? Нужно, чтобы он, небрежный кивок в сторону Олега, продолжал и дальше катиться по наклонной прямой и при этом кататься на моей шее? Надо снова сделать так, чтобы я была вынуждена уволиться с респектабельной работы только потому, что над моим мужем гоготал весь офис?.. Знаешь, что, мама? Я грозно упираюсь кулаками в бока. А ты забери Олега к себе. И живи с ним вместе, ага? Корми его, пои. Воспитывай. Слушай по ночам идиотские выкрики: «да, да, ещё одна жизнь, йес! ПиЭс-три рулит!» и жди, когда у Олега наступит просветление в его заср… прости, напрочь выжженных компьютерными играми мозгах.

Олег испуганно сглатывает. Мама ошарашенно глядит на меня.

Да что ты такое говоришь, Наташа? наконец, подаёт голос она.

А мне надоело молчать, понятно? Я срываюсь на крик и, сбросив маску Снежной королевы, которую носила последние полчаса, обречённо опускаюсь на крохотный пуф в прихожей. Мам, напоминаю, что мы с Олегом были вместе пять лет. Три года я с радостью возвращалась к себе домой, потому что я шла к нему. Я помню, как мы засыпали вместе, как просыпались. Как он произносил моё имя, когда… Я безнадежно машу рукой. Впрочем, уже неважно. А два года назад наш общий мир рухнул. Только я всё не верила, что это болезнь. Я, как всегда, пыталась всё починить… Напомнить тебе, как я с ним, ещё один кивок в сторону Олега, прошла все возможные клиники и лечебницы? Как мы расходились и снова сходились, потому что я верила, что у нас всё получится? А потом выяснилось, что он, новый кивок в сторону Олега, замершего в углу прихожей, что он перешёл на «домашний» график только затем, чтобы никто не мешал ему играть?.. Играть, играть, играть! От безысходности я снова повышаю голос и отчаянно бью кулаком о серебряную поверхность зеркального столика.

Стекло жалобно дребезжит. Мама ахает. Олег прячет от меня униженный взгляд, а я неимоверным усилием воли беру себя в руки.

Два года назад во мне умерла женская суть, уже своим нормальным голосом заканчиваю фразу я. У меня пропало всякое стремление к близости. К любви. К элементарному сексу… Мама, я больше не хочу продолжать. Я устала. А теперь, бросаю взгляд на наручные часы с забавной мордочкой Микки-Мауса, украшающей циферблат, а сейчас у меня вообще осталось ровно пять минут на то, чтобы привести себя в порядок, отправиться на собеседование и постараться не провалить его из-за утренних разборок со своим уже бывшим! гражданским мужем и прости меня, мама! из-за твоего незапланированного визита ко мне во имя спасения Олега.

— Павлова, — тихо, интимно шепчет мой 'бывший'.

'Как странно, — замираю я, — раньше то, как Олег произносил мою фамилию, вызывало у меня мурашки по коже, которые вихрем неслись по спине и отзывались в каждой клеточке моего тела. А сейчас это не вызывает ничего, кроме злобы и раздражения'.

— Уходи, Олег. — Впервые за всё время нашего разговора я смотрю в его простодушные, глубокие карие глаза, опушенные по-детски густыми ресницами. — Если у тебя осталась ко мне хотя бы малейшая капля уважения или квант элементарной благодарности, то просто уходи. Возвращайся к своим родителям, к своим друзьям-геймерам, отправляйся куда ты хочешь, но только оставь меня в покое. Навсегда.

В квартире повисает звенящая, неприятная и неприязненная тишина. Я заполняю пустоту, встав со стула и судорожно продевая руки в рукава тёмно-синего жакета.

— Уходи, — непреклонно повторяю я.

— Прости, Павлова, — шепчет Олег. Помедлив, ломаным, измученным и покорным движением подхватывает собранный мной чемодан и отпирает задвижку входной двери. Помедлив, кладёт свою связку ключей от моей квартиры на столик в прихожей и поворачивается к моей маме: — Простите, Тамара Васильевна. Я так не хотел.

Мама грустно кивает. Олег распахивает дверь и исчезает за порогом. Я слышу, как на лестнице в темноте подъезда глохнут его шаги.

'Вот и всё, — думаю я. — Вот и всё. Кончено'.

— Ну и что, теперь ты довольна, Наташа? — вырывает меня из пустоты усталый голос мамы. — И что сейчас ты, позволь спросить, собираешься делать? Одна, без мужа… в свои почти тридцать. И без ребёнка.

— Зато я свободна, мама, — отзываюсь я. — Не знаю, как насчёт первого и второго, но я нашла новую работу. И сегодня постараюсь обязательно устроиться на неё.

— Ну-ну, — усмехается мама. — Карьера, это всё, что тебе остаётся. Да, Павлова?

Я молчу: мне нечего ей ответить.

Мама и я выходим из квартиры. Я запираю дверь. Мама бросает на меня быстрые, задумчивые взгляды бледно-голубых глаз, цветом похожих на топаз. Точно такие же глаза и у меня — они точно выцвели от обрушившегося на нас одиночества. В своё время мама упустила моего отца. А я только что отпустила Олега. Ёжась от холода (или образовавшейся внутри меня пустоты), я застёгиваю жакет на все пуговицы. Мама вызывает лифт. Мы молча доезжаем до первого этажа, я сбегаю вниз по ступеням, толкаю тяжёлую входную дверь и выпускаю маму на улицу.

— Тебя подвезти? — очень вежливо предлагаю я и бросаю взгляд на часы (последний подарок папы). До собеседования у меня есть ещё час и тридцать минут, а мама живёт всего в трёх остановках от улицы Кржижановского.

— Не надо, Наташа, я просто пройдусь до метро. Мне есть, о чём подумать. — Мама кусает губы, вздыхает и всё-таки подставляет мне свою гладкую, пахнущую пудрой и изысканными цветочными духами щёку. Она такая красивая, моя мама. И всегда переживает за меня больше, чем я этого заслуживаю. — Удачи, — холодно прощается мама, когда я предлагаю ей свой виноватый поцелуй.

— Спасибо. — Я осторожно трогаю маму за локоть. Это — моё извинение за утреннюю сцену, за всё, что мама вытерпела от меня, своей единственной и очень упрямой дочери, которая так и не оправдала её надежд: не создала собственную семью, не подарила ей внуков и не удержала мужа.

Сажусь за руль, давя в себе клубок отчаянной, солёной горечи, пристёгиваю ремень. Мама поднимает ладонь и вяло машет мне, заглядывая в окно со стороны левой дверцы моего 'форда'.

— Удачи, — шепчут её губы.

'Удачи, мама? — горько улыбаюсь я. — Удача не любит серьёзных и целеустремлённых людей. Бесшабашные головы, безумцы и игроки — вот её принцы и короли. А я — не такая. Мне не нужна удача, потому что я знаю, кто я, что я могу и почему на собеседование вызвали именно меня'.

С этой мыслью киваю маме, жму на педаль газа и выезжаю со двора. Через час и тридцать минут меня ждут в офисе фирмы, которую я, повторяя за человеком, выбравшим меня из десятка соискателей, называю так же просто и ёмко: Контора'.

 — Лизон, вставай, — Вытирая мокрую голову белым полотенцем, я выхожу из душа и произношу имя своей юной сожительницы на французский лад. — Лизон, вставай, я кому говорю?

— Отстань, Сашка, — вяло отбивается Лиза.

— Ах, так? — Я наклоняюсь и тяну свою принцессу за пятку, игриво выглядывающую из-под одеяла. 'Лизон' немедленно приоткрывает правый глаз, хлопает ресницами, её взгляд становится осмысленным и фокусируется на нижней части моего тела.

— Ого, — плотоядно тянет она и переворачивается на спину, — а ты ещё ничего, Васильев.

— Чего? — усмехаюсь я и направляюсь к шкафу, отлично сознавая, что женские глаза сейчас впиваются в мою голую задницу. — Да я ещё ого-го!

— Ну, тогда иди сюда. — 'Лизон' приглашающе распахивает одеяло.

— Нет уж, — хмыкаю я, выдёргивая из шкафа вешалку, на которой висит мой сегодняшний костюм: тёмно-синие брюки, бледно-розовая рубашка и свитер цвета ультрамарина. — Кстати, ты кофе будешь?

— А если 'да', то что? — прищуривается 'Лизон'.

— А если что, то я оставил тебе полпорции робусты. Только сама подогреешь, — отзываюсь я и вытягиваю нижнюю полку в шкафу.

'Так, туфли у меня сегодня тёмно-синие, замша, стало быть, и носки должны быть в тон…'

— Гад ты, Васильев, — жалобно отзывается Лизка. — Пять лет живу с тобой и вечно одно и тоже. Утром ласки вообще никакой.

— Тебе вчера ласки не хватило? — насмешливо отзываюсь я, застёгивая на запястье тёмно-коричневый браслет дорогих наручных часов. — Кстати, где я запонки оставил, не помнишь?

— В прихожей, — ухмыляется Лиза и игриво вскидывает вверх тонкую бровь. — Не забыл, как мы вчера из гостей домой возвращались?

Я смеюсь:

— И как пришли, тоже помню.

Надеваю брюки, рубашку, просовываю голову в ворот свитера. Вставляю запонки в узкие петли манжет, аккуратно застёгиваю серебряные крючки. Продвигаюсь к прихожей и ищу взглядом чёрную лайковую куртку.

— А поцеловать? — догоняет меня голос Лизы.

Покорно возвращаюсь и чмокаю её в тёплые розовые губки, призывно и совершенно по-детски сложенные буквой 'О'. 'Она такая красивая. И вся моя', - думаю я, разглядывая поддёрнутые влагой желания юные карие глаза, приподнятые к вискам, как у кошки.

— До вечера и удачи на работе, Васильев, — шепчет Лиза и нежно гладит меня по аккуратно выбритому подбородку. — Я буду держать за тебя кулачки. Ты их всех сделаешь, правда?

— Как всегда. — Я на секунду прижимаю Лизу к себе и, прихватив сумку-портфель, исчезаю за входной дверью.

Пятнадцатисекундная пробежка вниз по лестнице, и я оказываюсь рядом со стеклянной 'коробкой' нашей новой консьержки.

— Александр Владимирович, доброе утро! — смущённо кивает из-за окошка молоденькая татарка Гульнара, старательно, буквально по слогам выдыхая моё имя и отчество.

— Привет, — улыбаюсь я. — Ну, как твои дела? Женихом ещё не обзавелась? Не говори 'да', а то я расстроюсь.

— Нет, не обзавелась… ещё… — тянет Гульнара и мажет по мне глянцево-чёрными глазами. Но в её зрачках то самое выражение нежной задумчивости, которое моя всеведущая 'Лизон' называет не иначе как 'исконно женским томлением'. Я же бросаю быстрый взгляд в зеркало, которое висит за спиной у Гульнары. Пятерней зачёсываю назад упавшую на лоб прядь тёмных волос. Мне очень нравится, как я выгляжу. В меру высок (метр восемьдесят пять), не 'раскачан', но с хорошей фигурой, с широкими плечами и узкими бёдрами, с висками, ещё не испорченными ранней сединой. Правда, губы чуть-чуть тонковаты, но, на мой взгляд, это придаёт моему лицу эдакую аристократичность. Но то, что всегда беспроигрышно привлекает ко мне внимание, это цвет моих глаз — тёмно-синий, почти васильковый. Он ярко и броско смотрится на моём смуглом лице.

'Какой глупый, самовлюблённый павлин', - усмехнётесь вы. Увы, я вас сейчас разочарую: несмотря на мой внешний вид и любовь к хорошим шмоткам, парень я жёсткий. Мой IQ составляет ровно 170 баллов, что на десять пунктов выше показателей Билла Гейтса. Я — кандидат технических наук. За мной числятся сто двадцать пять изобретений. В свои тридцать пять я уже возглавляю 'ТОП 50 ИТ-директоров ведущих российских телекоммуникационных компаний'. И у меня хватает ума, чтобы понять: в сегодняшнем мире внешность играет огромное значение. Да, одежда не делает мужчин и женщин лучше или умней, щедрей или добрей, но в своих первых суждениях мы ориентируемся именно на внешность. На то, как выглядит человек, на то, как он двигается, на то, как смотрит на нас. И если красивая женщина просто привлекает внимание, то красивый мужчина находится в более выигрышной позиции: ему не надо прилагать особых усилий, чтобы начать разговор, удержать и развить интерес собеседника — или же получить женщину. В последнем случае я вообще могу ничего не делать, а просто благосклонно кивать в ответ на смущённые женские взгляды. Так было с Леной — так было и с Лизой, которые знают, что я из той породы мужчин, что редко хранят верность. Впрочем, последнее вовсе не означает, что я готов 'во все тяжкие' или же просвещать 'Лизон' относительно моих похождений. И если подобная забота называется 'любовь', то да, я очень люблю Лизу. К тому же, положа руку на сердце, 'Лизон' устраивает меня больше других: податлива, молода, красива. В меру чувственна, в меру умна. Но самое главное — до конца она преданна только мне.

'Кстати, о женщинах и об их преданности…'