Читаем Отец марионеток онлайн бесплатно

Старый Фео сгорбленно сидел на полу возле очага и бессмысленно глядел в пламя. Огненные языки жадно лизали сухую деревянную ножку последнего табурета, истончали ее, превращали в пепел. Больше в хижине дров не осталось.

Ночи становились все холоднее. Двуликий лицемерный октябрь днем согревал по-летнему ласковым солнцем, а ночью безжалостно давил заморозками. Хорошо молодым, думал Фео, у них горячая кровь, а у него студеная, словно колодезная вода.

Купить дров? Старик пошарил узкими узловатыми пальцами в кошельке, нащупал одну мелкую медную монету, достал ее, поднес к глазам, повертел и со вздохом положил обратно. Да, на это можно купить лишь хлеба, и то немного.

Он зябко пошевелился, поплотнее закутался в старое заплатанное одеяло. Завтра, подумал он. Завтра вместо ярмарки он отправится в дальнюю рощу за хворостом. На ярмарку все равно идти незачем. Там хозяйничает Берт, все зрители – у него.

Фео вспомнил молодое здоровое лицо Берта и поморщился. Откуда он появился, этот разряженный модный красавчик, веселый и шумный? Его куклы, новенькие, гладкие, ярко размалеванные – невероятно грудастые женщины, мужественные широкоплечие рыцари, смешные уродливые карлики-злодеи – все они притягивали взгляд, манили, заставляли местных жителей легко расставаться с монетами. Берт обращался со зрителями так же легко, как и с куклами. Он мог говорить разными голосами, он непринужденно шутил и заигрывал, он делал все, что любила толпа. Представления его были просты, понятны и до пошлости примитивны. Героини Берта вели себя бесстыже – и это нравилось мужчинам, герои Берта были всегда уверены в себе – и это нравилось женщинам. А детям нравилось, что в спектаклях молодого нахала было много действа: там сражались, обнимали, целовались, и опять сражались, куда-то скакали, за кем-то гнались, кого-то догоняли – все мелькало, звенело, стучало, слов было мало, да они и не значили ничего.

И еще заметил старый кукловод: Берт без труда смешил людей, но еще никого на своих спектаклях он не заставил плакать.

В очаге звонко щелкнуло. Старик вздрогнул и поднял голову. На стене напротив на длинных прочных нитях висели его марионетки. Такие же старые, как и он сам, потертые жизнью, выцветшие, потрескавшиеся. Кукольные платья их обносились, истрепались, некогда красивые деревянные лица истерлись и потускнели. Дети мои, с грустной нежностью подумал Фео, вам нужны новые наряды, вам нужна легкая изящная кисть искусного живописца, который придаст вашим лицам былую светлую красоту. Но где их взять? Если бы друзья… Портной, который из маленьких обрезков ткани, из крохотных лоскутков мастерил удивительные миниатюрные платья; художник – он каждый год старательно водил кистью, обновляя глаза, носы, брови куклам, которых ласково называл по именам и встречал, как своих добрых старых знакомых. Если бы друзья были живы…

Старик горько вздохнул. Друзей больше нет, и помощи ждать неоткуда. Конечно, в городе еще есть и портные, и художники, но все они хотят денег, а денег нет и не будет. Пока на ярмарке не появился этот проклятый Берт, у старого кукловода были зрители, были и деньги, но теперь никому не нужны истории о романтической любви и верности, о благородстве отношений и роковых страстях. Люди не хотят так жить, а значит, не хотят этого видеть и на сцене. Все должно быть быстро и просто, просто и быстро. И, по возможности, смешно.

Минувший день принес всего лишь одну монету. И, как ни странно, дал ее… Берт. Да, он подошел взглянуть на игру старого кукловода, смотрел долго и внимательно, затем как-то странно хмыкнул, сказал, что вечером зайдет для разговора, бросил в коробку потертую медную денежку и ушел. А вечером, на закате, он ввалился в хижину, сытый, пьяный, довольный собой, сказал, что уважает старых мастеров, что из уважения хочет помочь, и предложил работать у него. Только все это барахло, сказал молодой наглец и ткнул пальцем в ближайшую марионетку, нужно бросить в огонь, оно никому не нужно и не пользуется спросом. Он знал, что старик согласится, что не может не согласиться.

Но Фео не согласился. Лет двадцать назад он бы просто взял молокососа в охапку и выкинул из хижины, лет десять назад – указал бы на дверь, но сейчас… Сейчас он всего лишь буркнул: «Я подумаю».

Берт удивился. Он сильно удивился, глаза его распахнулись широко и весело. Что такое? – говорил весь его вид, – в твоем ли положении торговаться? А потом эти глаза сложились в узкие щелки-бойницы, и там вспыхнули злые искорки. Он ведь пришел, как победитель, за капитуляцией, а победа обидно выскальзывала из пальцев, привыкших крепко хвататься за все блага этой жизни. Старик видел, что Берту очень хочется сказать – сдохни! – и понимал, почему он этого не говорит. Старый кукольник со своими марионетками делал то, что этому юнцу и не снилось. Секреты мастерства трудно ухватить на лету, они передаются от учителя к ученику, а Берт не хотел быть учеником, он жаждал быть хозяином и даром получить то, за что другие расплачиваются годами терпения и покорности.

Поэтому молодой кукольник только снисходительно усмехнулся. И сказал, рассматривая хижину: «Хорошая еда, вино, крыша над головой, теплая постель…» Помолчал и добавил: «Каждый день!» А когда уходил, задержался в дверях и внятно произнес: «Ну-ну. Подумай». И хлопнул дверью.

Фео прислонился спиной к стене и устало закрыл глаза. Дремота одолевала, но он не хотел спать, потому что в последние дни видел один и тот же повторяющийся сон. Снилось ему, что в хижину входит старик, похожий на него самого, только более бледный и костлявый. Он шаркает по земляному полу, надрывно кашляет, ставит в углу свою косу, затем ковыляет к стене, снимает с гвоздей марионеток и одну за другой швыряет в жаркое пламя очага. Что ты делаешь, кричит Фео, зачем? Постой! Но старик не слышит, он угрюмо и монотонно делает свою работу. Королей – в огонь! Принцесс – в огонь! Героев и злодеев, уродов и красавиц, стариков и детей, слуг и господ – всех в огонь, без разбора! Когда последняя марионетка вспыхивает, охваченная пламенем, старик медленно поворачивается к старому кукловоду и смотрит на него в упор своими черными пустыми глазницами. Фео протягивает руку к огню, видит серебристую нить, протянувшуюся от ладони, и в изумлении замечает, что он тоже стал марионеткой, и от его рук и ног тянутся вверх, в темноту под потолком, упругие нити. А старик, кашляя, уже бредет в угол и возвращается оттуда, сжимая в костлявых руках сверкающую косу. Нет, шепчет Фео, не надо, но страшный гость безжалостно размахивается и рассекает первую нить, вторую, третью… Нити лопаются звонко, как струны, а старик все не унимается, и вдруг кукловод видит, что на самом деле это Берт машет косой и весело кричит: «Все думаешь? Ну-ну!» И уже последняя нить отчаянно звенит, натянутая до предела, а жуткая коса замерла, словно в раздумье, и Фео не в силах отвести взгляд от языков пламени, безумно пляшущих на отведенном в замахе остро отточенном лезвии…

Старик проснулся и открыл глаза.

Светало. Было холодно и очень хотелось есть. Огонь в очаге погас, но даже в полутьме хижины Фео видел, как марионетки улыбаются ему полустертыми нарисованными ртами. Он слабо улыбнулся в ответ. Странно. Сколько лет они вместе? Почти полвека… За это время самые разные люди прошли сквозь его жизнь и покинули ее, не оставив почти никакого следа в слабеющей памяти. А эти игрушки по-прежнему с ним, и будут с ним до конца.

Нет, не игрушки, сказал себе старик с мягким упреком. Они никогда не были для него игрушками. Никогда. Он всегда любил их, как живых. А они…

Фео засмеялся и тут же закашлялся, судорожно схватился за грудь, будто желая избавиться от раздирающего горло приступа, но, прокашлявшись, снова стал смеяться. Берт – глупец! Ему никогда не стать мастером, даже если старый кукловод будет ползать у его ног на коленях и стирать рукавом пыль с его сапог! Куклы Фео были живыми, потому что он изо дня в день, из года в год вкладывал в них свою душу. Марионетки Берта всегда будут мертвыми, потому что животворящая сила человека не коснулась их бездушной деревянной плоти.

Тебе не понять этого, Берт, думал мастер, ты привык тянуть соки из своих кукол. Ты безжалостно выжимал из них остатки жизни, вместо того, чтобы подарить им свою, тебе нужно было родиться сборщиком налогов, но не отцом марионеток. Тебя спасают только человеческая глупость, жадность и сластолюбие. Но когда-нибудь люди поумнеют, Берт, они обязательно поумнеют, думал старый кукловод, и тогда никто не захочет смотреть на тот свиной хлев, который ты по своему скудоумию называешь жизнью. Жизнь не такая, Берт, она не может быть такой, она не должна быть такой. А если нет – провались она пропадом вместе с тобой и тебе подобными!

Надо уходить, подумал Фео. Здесь не заработать и не прожить. Но куда можно уйти с одной медной монеткой в кошельке? Пойти к Берту? Не насовсем, на время, только на самое маленькое, короткое время…

Старик отчаянно стиснул кулаки. Нельзя. Молодой кукольник обязательно заставит его играть новыми марионетками, а они мертвые! Как он возьмется за нити, на концах которых – висельники? Нет, конечно, я мог бы вдохнуть в них жизнь, думал старый кукловод, мог бы, но… я слишком стар, чтобы заводить себе новых детей. Если Берт станет умнее, он сам сделает это. Если же нет… Что ж, мало ли в мире мертвого дерева? Больше ли, меньше – какая разница?

Нужны деньги, чтобы уехать отсюда, как можно дальше, туда, где нет крикливых бесстыжих кукол, где люди еще не отупели окончательно. Но как? Просить – стыдно, красть – грешно. Надо было что-то придумать, нечто необычное, но приемлемое. Может, сыграть разок, как Берт? Всего лишь раз, заработать денег, уехать и все забыть. Фео возбужденно усмехнулся. А что! Разве он не сможет? Сможет, да еще как! Он-то знает все тайные пружинки человеческой души, в том числе и темные, он сумеет на них нажать так, чтобы приковать скотоподобную часть зрителя к своему зрелищу, он столько выжмет из их толстых кошельков!

Старик поспешно поднялся и замер. Тонкая милая принцесса Алель, чуть склонив головку, печально смотрела на него большими нарисованными глазами. И Фео понял, что погиб, и выхода у него нет. Ну не мог он из этой светлой и чистой марионетки сделать похотливую мартышку! Не мог он предать все, во что так свято верил, предать своих кукол, которых сам же учил добру и справедливости! Не мог.

Надо было искать другой выход.

И кукловод вспомнил, как когда-то давно в своих спектаклях зло и ядовито высмеивал сильных мира сего. Это было небезопасно, но народ такие представления любил. Жители городов и деревень, обычно дрожащие перед самым мелким чиновником, с довольным хохотом встречали насмешки, нацеленные во власть, и охотно платили за полученное удовольствие. Правда, после того, как насмешников такого рода королевская стража стала вылавливать по дорогам, городам и ярмаркам, Фео подобные спектакли прекратил, справедливо рассудив, что лучше сохранить голову и ремесло, чем потерять и то, и другое.

Они забыли, думал старик, снимая кукол со стены и бережно укладывая их в корзину, забыли, как можно смеяться над сильными. Ну, ничего, ничего. Он им напомнит!

Фео вышел на ярмарку, которая, несмотря на ранний час, уже проснулась и наполняла окрестности людским гомоном. На последнюю монету старик купил кусок хлеба и сразу съел. Все силы, бормотал он, возвращаясь домой, мне нужны сегодня все силы.

У самой хижины кукловод вдруг остановился. На мгновение ему показалось, что перед ним мелькнула знакомая серебристая нить. Фео тряхнул головой, настороженно осмотрелся. Ничего.

Солнечный луч, подумал он, всего лишь солнечный луч. Надо больше спать.

Потом он устанавливал шаткую переносную сцену на своем обычном месте, отбирал и готовил кукол для предстоящей им роли. А ведь мальчишка не дерзнет, думал он, ни за что не осмелится поднять голос на власть. Еще бы! С теми, в чьих руках сила, надо дружить, им надо угождать без конца. Слабо тебе, Берт? Да, слабо!

Но вот кукловод взял в руки деревянные, скрепленные крест-накрест дощечки, и представление началось.

Сначала прохожие по привычке пробегали мимо. Потом один остановился, прислушался и придвинулся поближе. За ним второй, третий. Ну, а где трое, там и толпа наберется. Вскоре перед сценой яблоку было негде упасть. Все завороженно слушали, как старый кукловод бесстрашно высмеивает и поносит сиятельных городских вельмож. Мужчины посмеивались, многозначительно переглядывались, подталкивали друг друга, шептались и запускали пальцы в кошельки, чтобы вознаградить мастера за смелость. Уже брызнули в сторону сцены первые монетки…

А Фео был в ударе. Слишком многое зависело от этой игры, он чувствовал особое вдохновение и играл замечательно. Пальцы его порхали над сценой, тонко чувствуя малейшие движения деревянных существ, голос мастера звенел, и даже привычный кашель сдался, отступил и не мешал представлению. Кукловод видел собравшихся зрителей, их довольные азартные лица, и радовался своему успеху, как ребенок. Он пел, шутил, смеялся, с быстротой молнии менял героев, декорации, и он… несколько раз упомянул имя герцога.

В какой-то момент старик почувствовал неладное, поднял голову и остолбенел. Куклы в его руках безжизненно повисли.

Народ расходился. Нет, не расходился – разбегался. Кто-то действительно удирал, и спины их уже мелькали в дальних торговых рядах, кто-то поспешно вышагивал прочь, а большинство просто разбрелось и делало вид, что интересуется содержимым ближайших прилавков. А на опустевшем месте, заложив руки за спину, лениво покачивался на пятках человек и презрительно смотрел на кукловода.

Старик знал его. Эти желтые соломенные волосы, узкое бледное лицо, бесцветные рыбьи глаза… Доносчик. Профессиональный стервятник, питающийся трупами.

Дурак, думал Фео, глядя на доносчика, какую же корысть ты во мне нашел? Дадут тебе половину моего имущества, и что ты с ним будешь делать? У меня же ничего, кроме этих кукол, но в них вся моя жизнь, а для тебя они что? Старые деревяшки в рваном тряпье!

Губы доносчика дрогнули, искривились в гнусной кривой усмешке, он резко повернулся и торопливо зашагал прочь. Старый Фео проводил его равнодушным взглядом, взял корзину и молча уложил в нее марионеток. На земле и на сцене тускло поблескивали брошенные зрителями монеты, но старик не стал их собирать. Теперь это не имело никакого смысла.

Он поднял корзину и побрел назад, в свою хижину. Все, бормотал Фео, кончились наши с вами спектакли. Не будет больше сказок, будет один лишь Берт.

Кукловод замедлил шаг, обернулся, чтобы взглянуть на место своего последнего представления и замер, пораженный. Людская толпа тихо и, как ему показалось, осторожно следовала за ним в отдалении. Он остановился – остановились и они.

В первый момент ему показалось, что люди хотят заступиться за него, но потом он все понял и захохотал так, что народ чуть отпрянул в испуге.