Читаем Острые предметы онлайн бесплатно

Александр

Необязательно быть лучше всех, достаточно быть лучше, чем вчера.

Джо Фрейзер

— Стас — сифа! — долетает до меня звучное.

Сердце встряхивают грудь, и я машинально оглядываюсь.

По детской площадке с громкими воплями беззаботно носятся пацаны. Им лет по десять: бейсболки, шорты, кроссовки.

Двух сивых шкетов я точно узнаю — братья-близнецы из соседнего подъезда. Когда я видел их в последний раз, они еще даже в школу не ходили, а теперь через слово кроют матом всех и вся.

— Кто сифа?! — кричит один из зазевавшихся пацанов.

— Некич!

— Не ври, сука! Ты не задел! — отпирается галящий.

Я угораю, выпуская из легких сигаретный дым.

В нашем детстве мы так же развлекались во дворе, в школе на переменах. Первую “сифу”, обычно, исподтишка “опускали” кому-нибудь на плечо, и начинался тотальный беспредел.

Там, где я провел четыре последних года, тоже есть свои забавы.

Из наиболее интеллектуальных — нарды. В отличие от карт катать зарики на зоне никто не запрещает. А если карты, то “рамс” — само собой. Тринька, сека, “три листа”...

Но я больше за спортивный азарт от слова “спорт” нежели “азарт”.

Почти каждый день в качалку ходил.

В камере убого, душно, серо, а там, вроде как, совсем другой мир — пусть и тоже изолированный, но близкий, понятный, душеспасительный.

В тесном помещении с решеткой на окнах худо-бедно была оборудована тренажерка: штанги, турники, гантели, брусья. Пускали туда только за плату или на “льготных” условиях. В колонии я обладал кое-какими привилегиями. Не то что, блядь, теперь…

Запрокинув голову, окидываю взглядом нашу “хрущевку”. Нахожу на пятом окна двушки, наш балкон. На веревках висит белье.

Дома мама — не дома?

Я пытался дозвониться до нее вчера, когда ждал на вокзале свой поезд. Безуспешно.

Форточка закрыта. Вряд ли дома.

Представляя нашу встречу, топчусь возле облупившейся зеленой скамейки, где стоит моя “пумовская” сумка, и снова достаю пачку синего “Бонда”. Раньше от табака нос воротил, но в тюрьме пристрастился.

Курю, тяну время.

На воле оно как-то иначе ощущается, как и воздух, и небо. Здесь оно не в клеточку, а бескрайнее и голубое-голубое. Сейчас июнь. Пахнет тополями. А еще на воле есть женщины. Что меня особо радует.

Заложив ладонь в карман джинсов, зависаю на идущей по тротуару блондинке в короткой футболке с сотовым возле уха.

— Я так и сказала! А она мне, прикинь, что… — громко отбивает в телефон. Смотря в упор, разглядываю аккуратный пупок. Джинсовая с карманами юбка вполне консервативной длины, но так низко сидит на округлых бедра, что я вижу выпирающие тазовые кости и верхнюю часть женского лобка. Он такой гладкий… Сука! Живот и поясницу моментом кипятком ошпаривает. Хапаю тягу посильнее, и мы с девушкой взглядами встречаемся. — О, слушай, я потом перезвоню, — она стихийно сворачивает разговор, замедляет шаг и хлопает “раскладушкой”.

Я же вынужден признать, что совсем отстал от жизни.

Когда меня закрыли, сотовые имели только те, кто был при делах, бизнесмены и их отпрыски. У тренера моего пейджер вечно пищал. В универе на потоке пара человек от силы с мобилами резала понты, а теперь с ними каждый лох ходит.

— Привет, — поравнявшись со мной, блондинка заворачивает на пятачок возле подъезда.

— Ну… привет.

Я же настораживаюсь — допираю, что девушка узнала меня.

— Не помнишь, да? — кокетливо отводит с плеча желтоватые локоны.

Прищуриваюсь. Заглядываю в густо подведенные черным глаза. Ресницы у нее синие. Губы блестят, чем-то прозрачным с блестками намазаны. И никакая она не блондинка. У корней волосы темные.

— Нет…

— Я Вика, — улыбается, демонстрируя острые белые клыки. Я дальше моргаю. Вика и Вика. Ее имя мне ни о чем не говорит. — Вика Новикова, — уточняет. И я чисто из вежливости киваю. Кажется, смутно припоминаю ее лицо, но не больше. — Угостишь сигаретой?

Достаю пачку, даю прикурить.

— Ты… домой? — выдыхая дым вверх, безошибочно мои окна глазами находит.

— Домой, — киваю.

— Насовсем?

— Кхм… Нет, на каникулы.

— Условно вышел, да?

Я хмурюсь. Напрягает ее чрезмерная осведомленность в моих делах.

— Не много ли вопросов для одной сигареты? — грубовато толкаю и скрежещу зубами.

— Можно… вечером встретиться, — она не теряется. — Давай свой номер, — и с готовностью подхватывает висящий на шнурке сотовый.

Раздается звук открытия. Типа, пилик-пилик.

— У меня нет мобилы, — тушу окурок о забор палисадника.

— Домашний же есть, — обратно захлопывает сотовый с таким видом, словно знает, что домашний у меня в наличии.

— Ну… есть.

— Запишу свой городской, — Вика снимает с плеча крошечный джинсовый рюкзак. — Только у меня нет листочка, — достав ручку, смотрит на меня, намекая, чтобы я что-нибудь придумал.

Задираю рукав джинсовки, протягиваю руку.

Девушка подставляет под нее ладонь и, придерживая, начинает выводить на тыльной стороне моего предплечья, там, где меньше волос, цифры.

По позвонкам бежит дрожь. Щекотно.

Наблюдаю за тем, как губы облизывает и медленно рисует последнюю цифру — шестую.

Я все еще толком не помню, кто такая, откуда меня знает, хотя лицо точно знакомое, и не отшиваю Вику только по той причине, что она, поправьте меня, если это не так, сама на член ко мне просится.

Раньше с первой встречной я бы точно не стал мутить перепих. Тогда я был гораздо разборчивее. И у меня была девушка.

Она и эта Вика — как небо и земля.

Только и я теперь не то, чтобы завидная партия. В профессиональном спорте меня больше не ждут. Я не Майк Тайсон и не Сонни Листон, хотя те тоже сроки мотали.

Ни образования, ни работы, ни перспектив — ни-ху-я. Друзей и тех не осталось.

Мои бывшие однокурсники прошлым летом получили дипломы. А я — этим, — справку об УДО.

Козырять нечем, гордиться тоже. Так что выбирать не приходится.

Не, если не придираться к тому, что расфуфырилась как новогодняя елка, фигура у Вики — ништяк. Пахнет духами, резко и приторно, но это, блядь, лучшее, что я вдыхал за последние четыре года. Плоский смуглый живот выставлен напоказ. Полуголое женское тело так близко, что у меня становится тесно в штанах.

— А ты не боишься? — вывожу сипло.

— Чего?

— Кого, — поправляю. — Меня.

— Нет, Саша.

— Смелая значит, — вздергиваю бровь.

— Ты совсем меня не помнишь, да? — тянет с хорошо читаемым в глазах сожалением.

— Встретимся, может, вспомню получше, — усмехаюсь тому, как тупо это звучит.

Да я просто король флирта.

— Если что, я не против нового и полноценного знакомства.

Девушку, если судить по улыбке, мои кривые подкаты вполне устраивают.

— Я позвоню, — одергиваю рукав.

— Классно.

Киваю и подхватываю сумку.

— Увидимся… Вика.

— Я очень надеюсь.

Не знаю, почему она такая настойчивая, но я этим воспользуюсь.

Прощаемся. В подъезд захожу.

И, кажется, что только вчера отсюда вышел.

На первом пахнет подвалом и кошками. Обшарпанные стены, неумелые граффити, обожженный след ботинка на потолке — на третьем. На пятом пожарная лестница. Наша дверь налево.

Поднимаюсь и, пока роюсь в сумке в поисках ключей, в соседней двери проворачивается замок.

Отступаю к перилам.

На площадку пацаненок лет трех выскакивает, а следом — соседка.

Узнаю сразу.

Женька заметно повзрослела и похорошела, но в остальном все такая же.

Родинка на щеке. Одета скромно в джинсы и рубашку. Ни грамма косметики. Волосы заплетены в косу.

Вспоминаю, что когда мы виделись в последний раз, они были растрепаны, и лицо у нее было красное и заплаканное.

Сощурив глаза, ощущаю, как все внутренности затягиваются в тугой узел. Удушливый жар до горла добирается. Сглатываю.

Конечно же я думал о нашей встрече.

— Привет, Женя, — решаюсь поздороваться.

— При… вет, — едва слышно проговаривает.

С ее лица вся краска сходит. В глазах паника и оторопь, словно она привидение увидела.

Я же снова сглатываю, резко выдыхаю и гашу все эмоции. Будто пальцами горящую спичку тушу.

Общение с призраками прошлого для меня — вполне привычное дело. Гребаные воспоминания, стыд, тоска, чувство вины и снова стыд — нечеловеческий, — всегда рядом, куда бы я не отправился.

Андриановой тоже есть, что вспомнить. Чем она, полагаю, сейчас и занимается, продолжая торчать в пороге с глазами по пять копеек. Зато мелкий пацан не тормоз.

— Эй, малой, погоди, — останавливаю его возле лестницы, выступив вперед. Тот явно намеревается самостоятельно по ступеням спуститься. — Реактивный какой, — придерживаю упирающегося ребенка за плечи и опускаюсь на корточки. — Как звать тебя?

Нахмурив белесые брови и упрямо глядя в сторону, шустрый шпингалет сохраняет молчание. Все его маленькое крепкое тельце гудит от напряжения под моими пальцами. Только отпусти, и рванет вниз.

— Миша, ну-ка иди сюда! Нельзя одному! Сколько тебе говорить! Упадешь! — Женя отмирает, бросается к ребенку, за руку хватает и оттаскивает к своей двери. — Стой. Подожди!

С третьей попытки попав ключом в замочную щель, соседка закрывает дверь, молча обходит меня и, держа пацана за руку, на полусогнутых спускается вдоль стенки.

Наблюдая за ней сверху, опираюсь локтями на перила рядом с пожарной лестницей. Женя вскидывает голову, ступив на пролет, и снова замирает.

Рассматриваю ее, пацана и снова — Андрианову. Отмечаю очевидное сходство.

— Твой? — на мальчугана киваю.

Ощетинившись, Женя смотрит на меня, как на источник явной угрозы. И вдруг смущается, вспыхивает. Лицо розовыми пятнами идет.

— Да, мой, — неохотно, но подтверждает мою догадку.

— Поздравляю с сыном… — роняю зачем-то.

Женя никак не комментирует последнее. Убирает в сумку ключи, шагает дальше, вжав голову в плечи с таким видом, словно боится, что я на нее сверху спикирую.

А пацан у Андриановой реально бесстрашный.

Мать тянет его за руку, и он не глядя шагает вниз. А сам лицо ко мне поднимает.

Подмигиваю, мол, давай шуруй. Пацан же, задрав руку, показывает мне уверенный “фак” своим коротким толстым пальцем.

И я улыбаюсь. Черт возьми. Я впервые улыбаюсь за последние четыре года.

Евгения

Сегодня у меня выходной.

В садик за Мишкой пораньше иду. Если не работаю, одним из первых сына забираю сразу после полдника, а то и совсем не вожу, чтобы компенсировать нам с ним те дни, когда у меня смена до одиннадцати за кассой в продуктовом магазине.

— Как дела? Как себя вел? Слушался? — сидя на корточках, стягиваю с сына заляпанную чем-то футболку. — Не дрался?

Мишка сначала кивает, затем отрицательно машет головой.

Слушался. Не дрался.

Надеваю чистую футболку. Снимаем сандалии.

— Сам одевался? — замечаю, что у него один носок наизнанку. — Мишка кивает. — Молодец.

Поправив одежду, беру сандалии, чтобы в ящик убрать и взять уличную обувь.

— А это еще что?

На верхней полке в файле обнаруживаю какую-то бумагу.

Направление на психолого-медико-педагогическую комиссию…

Удивляюсь. Странно как-то. Мы вот только в три года медкомиссию проходили.

Зачем это? Что еще придумали?

— А вам тоже такое дали? — обращаюсь к женщине, которая дочку одевает.

Имен ни девочки, ни матери я пока не знаю. Нас из яслей в мае перевели. Потом Мишка заболел сильно, в больнице лежали с воспалением. А сейчас лето — кто ходит, кто уже не ходит. На лицо я, конечно, многих запомнила. Здрасьте-здрасьте. Но не больше.

— Что дали? — женщина приближается и, прищурившись, пробегает взглядом по бланку направления. — Нет, — скептически поджимает губы. — Нам такое не надо. А вы чья мама? — зачем-то спрашивает, покосившись на Мишку.

— Миши Андрианова.

— М-мм, — тянет с какой-то непонятной интонацией. — Понятно.

Порываюсь спросить, что ей понятно, но из группы выходит наш воспитатель — стажист, грузная и громкоголосая Любовь Федоровна.

Я сразу к ней бросаюсь.

— Любовь Федоровна, здравствуйте! А у нас тут в шкафчике… — показываю ей направление.

— Здравствуйте… — смотрит на бумажку, переполошившую меня, и кивает: — Да, это психолог принесла. Вам пройти всех специалистов надо.

— Но мы же в марте проходили…

— Нет, это другое, — перебивает. — Тут вас психиатр посмотрит, логопед, дефектолог.

— Дефектолог? — переспрашиваю, и у меня сердце к горлу подскакивает. — Зачем?

— Ну как зачем, мама? — Любовь Федоровна с укором глядит на меня. — Ребенок у вас гиперактивный очень, задержка речи… Агрессию к другим детям проявляет.

Да, это правда.

Что в яслях, что в младшей группе с сыном у педагогов хватает хлопот.

И то, что Миша в свои три года совсем не разговаривает — причина все чаще охватывающей меня тревоги, если не паники.

— Он все понимает. Я с ним каждый день беседую… — виновато вывожу.

— Тут беседами не поможешь, — вздыхает воспитатель. — Вот пройдете комиссию, может, вас к осени в спецгруппу определят. У нас же в учреждении. Там программа своя, сопровождение, детей в группе меньше. Да у нас все родители просятся в логопедическую группу. Там такая подготовка к школе хорошая…

Слушаю Любовь Федоровну и едва не плачу.

Спецгруппа… Дефектолог… Своя программа…

Замечаю, как на меня мать девочки поглядывает — с жалостью.

Ага. Прямо просятся и рвутся все. Заметно. И какая подготовка к школе? Что она несет? Мишке всего три и три.

— И это обследование… оно обязательно? — пытаюсь понять, насколько все серьезно.

— Ну… скажу откровенно, заставить вас никто не может. Но вы о ребенке подумайте, как ему будет лучше.

Я киваю.

— Конечно.

О том, как будет лучше сыну, думаю постоянно. С того самого дня, когда мне его на грудь положили, с того момента, как увидела его — родного, крошечного, беззащитного, — и ужаснулась мыслям, которые одолевали меня всю беременность.

И в том, что Мишка не разговаривает, я только себя виню. Мой грех, моя боль. Носила бы нормально, ждала бы сыночка, как все благополучные матери, все бы у нас было хорошо и с речью, и с поведением.

До дома дохожу в самых безрадостных думах, и даже соседку нашу не сразу замечаю.

Тетя Таня Химичева из подъезда выходит и уже привычно сует Мишке его любимые карамельки.

— Здравствуйте, — запоздало приветствую женщину.

Когда ее встречаю, всегда теряюсь ужасно.

— Здрасьте-здрасьте… — тянет она своим высоким грудным голосом. — А ты когда со мной здороваться будешь, а, Мишутка? — Татьяна к сыну обращается. А мне ее это “когда” словно ножом по сердцу. Уже и соседи замечают. Но Татьяна неожиданно меняет тон и кивает Мишке, себя же высмеивая: — Отстань, скажи, от меня, тетка. Какое твое дело? Когда надо, тогда и буду, да? — очень по-доброму улыбается Мишке.

Мишка тоже ей улыбается.

— Миша, когда угощают, надо говорить “спасибо”, — напоминаю сыну.

Тяжело вздохнув, соседка смотрит на меня с пониманием.

— Ничего, Женечка, не переживай, — доверительно произносит. — Смышленый он у тебя. Мой тоже долго не говорил. А потом… Ух! Рот не закрывался! Да ты и сама знаешь… — еще сильнее опускаются ее плечи. Знаю. Знали бы вы. Замечаю, что глаза-то у Татьяны грустные-грустные. У нее своя боль. — Ничего, Женечка, — повторяет с уверенностью, от которой у меня теплеет на душе, — и твой заговорит. Вон какой шустрый да крепенький. Славный мальчонка, славный, — и снова ее добродушное лицо озаряется улыбкой, когда на Мишу смотрит.