Читаем Ноль онлайн бесплатно

Эта повесть не является в полном смысле слова продолжением повести об уникальном театре говорящих пауков Кукбары фон Шпонс, которая случилась со мной год назад, на первой летней практике в больнице, под руководством доктора ван Чеха.

Если разбирать конкретно, это прошлый год и в моей жизни ничего не изменилось. Студенчество мое продолжается, науки становятся сложнее и специфичнее, но отношение к ним мое поменялось. Я "глотаю" их и стараюсь как можно больше усвоить и запомнить, потому что у меня есть цель. А цель эта — еще одна практика на "отлично" у доктора ван Чеха.

И, может быть те, кто читали первую мою повесть, скажут, что это невозможно: немыслимо перенести определенные ужасы и снова стремиться туда. Но тот, кто воскликнет так, будет в корне не прав.

История Пенелопы отложила на мне свой отпечаток. Теперь мне, как никогда раньше, хочется заниматься психиатрией. Я ни за что больше не сунулась бы в пограничье. Изредка меня мучают кошмары о том, что я там и Кукбара все еще жива. Но, неизменно от нее, меня спасает куница с голубыми глазами, и Виктор всегда теперь рядом со мной.

Кстати, о Викторе. Он полностью излечился, а когда стал нормален, то пришел ко мне, прямо из больницы. Я впустила его. Выглядел он тогда гораздо лучше: мальчишества в нем прибавилось, он будто бы стал моложе, но на дне глаз все равно плавала тоска, которую никуда уже не деть.

Вошел, бросил вещи и угол. Протянул букет роз, я приняла их.

Он опустился на колени передо мной и сказал:

— Брижит, я не уверен, что ты согласишься. Я даже… мне кажется, что ты откажешься, — он стал ужасно многоречив и как-то неуверен, — Но, я прошу тебя быть со мной. Впоследствии я желал бы, чтобы ты стала мадам дер Таш.

Я была спокойна. Никакого благоговейного волнения я не испытывала. Было немного смешно, потому что мужчина на двадцать лет старше меня, вдовец, к тому же творец и романтик, стоит на коленях и дрожит, как осиновый лист. Того гляди, начнет заламывать руки и, как Пьеро, декламировать стихи о сбежавшей Мальвине. Внутри меня сквозь все эти жестокие мысли пробивалось робкое сочувствие, и рождалась нежность.

Я долго смотрела на него сверху вниз, прижимая к себе розы. Все, что варилось у меня в голове, видимо, отразилось на лице. Виктор смутился, стушевался, как-то неловко встал и взял шляпу и вещи.

— Прости, Брижит, — сказал он, — Я, вероятно, очень смешон. Между нами целая жизнь. Прости, зачем я вообще пришел?!

Он взял мою руку, ласково поцеловал ее и собрался уйти.

— Так, значит, ты отзываешь свое приглашение? Точнее просьбу… предложение… да, предложение? — цунами в душе принесло волнение и почти панику, я забыла все слова, которые раньше знала.

— Нет, — удивился Виктор, снова снимая шляпу.

— Тогда я соглашусь на него, пожалуй.

Несколько мгновений мы стояли, глядя друг на друга в упор. Я даю руку на отсечение, что наши лица ровно ничего не выражали. Виктор первым нарушил молчание, схватив меня в охапку и подняв над полом. Он сделал пару кругов, пока я не стала кричать от неожиданности, и аккуратно поставил на пол, как фарфоровую статуэтку.

— Я сейчас домой, вещи заброшу… А потом гулять. Ты не занята? Пойдем в парк?

— Нет, не занята. Конечно, пойдем.

— А хочешь, я твои вещи соберу и перевезу?

— Куда?

— К себе. Комнаты же теперь мои?

Я легко вздрогнула, припоминая эти комнаты. Спать на Зоиной постели? Нет уж.

— А, впрочем, я, наверное, тороплюсь, — Виктор виновато улыбнулся.

— Все в порядке… Но, наверное, да… ты торопишься немного…

— А Зоино я все выкину, — между делом заметил Виктор.

Он порывисто чмокнул меня в губы и вышел аккуратно, прикрыв дверь. Я долго еще стояла в коридоре, пока наконец, не догадалась, что розы все-таки лучше поставить в вазу.

С того дня повелось, что каждый день Виктор провожает меня до института и встречает после. Пока я учусь, он рисует на одной из улиц, где в основном кормятся художники. Вечерами я засиживаюсь у него, слушаю, как он сочиняет новые песни, но никогда не остаюсь на ночь.

Виктор стал творцом в полном смысле слова. Он рисует днем, пишет музыку вечером, слагает стихи ночью и уже год не иссякает его творческий фонтан. Картины его хорошо расходятся, хоть он и не профессионал. Он пишет и стандартные натюрморты, в основном, на охотничьи темы, и абстрактные картины, которые расходятся лучше. Серию с ангелом, которая так мне полюбилась, к несчастью, купил один чудак, которому деньги некуда девать, и развесил у себя дома по всем комнатам. Он приглашал нас к себе и спрашивал совета, куда лучше все это вешать? Двенадцать картин, не шутка.

Я была зла на этого человека, просто потому что эта серия картин была любимой. Виктор пропал на несколько дней. А когда я приехала к нему сама, то застала его бледного и измотанного, за копированием серии с ангелом в мини-формате. Я сразу забрала эти картинки, чтобы они не достались кому-нибудь другому.

Сейчас Виктор занят портретом доктора ван Чеха, хочет закончить его к началу моей практики. Мне он ничего не показывает, но говорит, что это грандиозная работа.

Я мучаюсь любопытством и жду, когда же начнется практика, под началом великолепнейшего доктора ван Чеха.

Я не хочу говорить, что что-то происходит снова. Да, цветут белым деревья в саду перед отделением психиатрии. Заляпан грязью номер стационара по лечению профессиональных заболеваний, и в стационаре два отделения: венерология и психиатрия. Самое удивительное, что за прошедший год я так и не удосужилась узнать, почему их два, а точнее почему именно такой набор.

И все-таки не все осталось по-прежнему. Я шла теперь уже не одна, по знакомой мне дорожке, мимо знакомых ворот. За мной тащил картину (почти во весь немалый авторский рост) Виктор. И шла я уже без боязни, не робко, а вполне уверенно и знала, что есть рядом в большой дверью приема на покой небольшая серенькая, в которую и входят все доктора и медсестры.

Мы вошли в нее. На крючке висело разрисованное ангелами пальто доктора ван Чеха. Я удивилась, это лето было жарким. Сами мы с Виктором были одеты очень легко, хотя я и старалась соблюсти приличия. На полочке лежала видимо ван Чеховская белая шляпа. Шляпы как-то незаметно вошли в моду. Виктор снял свою черную и положил рядом с докторовой. Утер платком лицо и снова скрылся за картиной.

— Положи ее пока, чего ради держать?

— Ты будешь периодеваться еще? — Виктор выгляднул из-за рамы и поставил аккуратно на пол картину.

Я быстро переобувалась.

— Сколько тут всего было, — вздохнул Виктор.

— Если не хочешь не ходи, потом встретим ван Чеха в более непринужденной обстановке.

— Он не ответил ни на одно мое приглашение. В любом случае надо идти к нему самим, иначе рискуем никогда его не увидеть.

— Ну, мне это не грозит.

Мы сели в лифт и поднялись до ординаторской.

— Какой знакомый запах, — глубоко вдохнув, сказал Виктор.

— Только рискни еще раз сойти с ума и он станет для тебя родным, — фыркнула я.

— Любовниц я заводить не собираюсь, а ты смотри не играй со спичками, у меня на спички знаешь ли пунктик, — огрызнулся Виктор.

— И плита у тебя электрическая, — поддакнула я.

— И запятые перед деепричаными оборотами и перед вводными мы не ставим, — поддел Виктор, который правил мои эссе по психиатрии, которыми я на досуге развлекалась.

— Туше, — сказала я, открывая дверь.

Белый вихрь ослепил меня. Раскинув руки, на меня несся доктор психиатрии Вальдемар Октео ван Чех.

— Брижит, — он стиснул меня в объятьях, — как я рад видеть тебя. Я сам думал записать тебя на практику, но ты меня опередила. Ты похорошела — девочка моя, похудела? А это что с тобой за сверток в кедах?

Ван Чех, наконец, мен отпустил, даже оттолкнул немного всторону и встал задумчиво напротив картины.

— Если под этим есть кеды, значит, в них обуты ступни, если есть ступни, значит есть ноги. Судя по размеру ног, они длинные и то, что выше ягодиц тоже длинное, — ван Чех сложил губы бантиком и прочистил горло, — Может, перестанете прикрываться этим, Виктор, выходите, я не люблю пряток.

— Примите у меня, она тяжелая.

— Ах, значит, это все-таки не приглашение на свадьбу. А я уже губу раскатал, если такое приглашение, какая же будет свадьба.

Мы с Виктором переглянулись. Я не удержалась и хихикнула.

— Что смеешься, Бри? И вообще, что стоите, как не родные, марш за стол. А что это вообще такое?

— Картина, — ответила я.

— Я вижу, что не блендер, — отозвался задумчиво ван Чех. — Я могу порвать бумагу?

— Зачем рвать? — удивился Виктор, — Бантик видите?

Он легким движением распустил полупрозрачный бант в уголке и бумага сама собой упала на пол. Последней упала легкая прозрачная лента.

Я охнула. Ван Чех был, как живой, изображен в шапочке, в белом халате, воторот которого был расписан будто бы углем. Особенно пронзительны были голубые его глаза, они как будто горели холодным пламенем. В руках доктора сидела куница, вид у нее был воинственный, но глаза водянисто-голубые были спокойны и мудры. За спиной доктора я заметила едва различимые руины цирка в серо-зеленых разводах.

— А я-то боялся, что это опять треугольники, — ошелмленно промямлил ван Чех.

— Оказывается и вас можно чем-то поразить, — заметила я.

— Ты почему еще стоишь? — брезгливо отозвался доктор, — Чтобы вы знали, леди, основа нашей профессии… нет, сама соль жизни в том, чтобы уметь удивляться. Но на этот раз я в шоке. Нет, Виктор, я положительно в шоке. Спасибо. Большое спасибо. Я повешу его здесь в кабинете. Дома для него нет места, и потом я там почти не бываю. Я как-то молод здесь, и излишне суров, вам не кажется?

— Я специально поменял глаза ваши с куницей местами, — скромно отозвался Виктор.

— Ах, вот оно что, — погладил бородку ван Чех.

Он перетащил картину к стене и прислонил. Подошел к столу рухнул в кресло и достал коньяку.

— Вы все так же пьете коньяк, — неудержалась я.

— Не все так же, а гораздо больше, — педантично заметил доктор.

— Как ваши дела?

— О, неужели за год это первый раз, когда ты все-таки удосужилась спросить как дела у бедного несчастного доктора ван Чеха? — беззлобно передразнил он.

— Такого уж и несчастного? — прищурилась я и тут только заметила, что Вальдемар Октео ван Чех переменился. Лоску в нем поубавилось, прибавились мелкие порщинки у губ и обозначились мешки под глазами, которых у доктора не бывало никогда, даже если он не высыпался. Он не постарел, он стал грустнее. Хотя голубые глаза лучились шутками и мудростью, и спокойствием по-прежнему.

— Дела мои хороши, как и всегда, — выдержав философскую паузу, сказал доктор.

— Как Пенелопа?

— Я старый закоренелый холостяк, и, наверное, это к лучшему, — странно невпопад ответил доктор, как-то посерев и съежившись. Молча выпил, будто бы взгрустнув.

— Тебя не спрашиваю, — наконец, сказал он мне, — я и так прекрасно знаю, что ты стала учиться гораздо лучше. Красного диплома тебе, конечно, не видать, как своих ушей, но… я горжусь тобой, Бри. И очень рад, что у вас все сложилось, — ван Чех нарочито умиленно посмотрел на нас с Виктором, — Когда уже свадьба? Представляете, я в жизни не был на свадьбе.

Мы переглянулись. Меня этот вопрос покоробил. Конечно, я уважаю доктора, но какое его дело?

— Может, мы вообще и не поженимся, — из вредности высказалась я.

Виктор не обратил ко мне удивленно-возмущенного взгляда, только неуверенно кивнул в подтверждение моих слов.

— Не пугай так своего кавалера, он же в обморок готов упасть! Посмотри, напугала художника, — шутливо сердился ван Чех, — это твое "может", может быть единственным верным решением в жизни, — он откинулся на спинку, положил ногу на ногу и наслаждался произведенным на меня эффектом.

Кажется, я просто распахнула глаза, но дара речи точно лишилась.

— Слишком бурная реакция, для взвешенного и принятого решения, — резюмировал ван Чех, — если бы это было бы возможным, я и не любил бы никогда. Но я натура влюбчивая, а по сему сердцу моему суждено страдать, — патетически закончил он.

— Высокая мысль, — резюмировал Виктор скептически.

— Как ни вам, Виктор, об этом знать, — жестоко поддел ван Чех.

Виктор и бровью не повел.

— Здоров, — пробормотал ван Чех, — Так ты сегодня просто чаи гонять пришла? Или начнем работать?

Я заглянула в свою рюмку.

— Так там чай. Доктор, а у вас весь чай коньяком пахнет?

Ван Чех разразился басистым заливистым смехом.

— Выпроваживай своего благоверного, пока я прихожу в себя после твоих анти-Чеховских шуток и начнем работать, — серьезно, почти злобно сказал доктор, отсмеявшись.

Виктор сам встал и спросил:

— Когда Брижит закончит?

— Когда я скажу, — хитро сверкая глазами сказал ван Чех.

— Я позвоню, — торопливо встряла я. Виктор наскоро поцеловал меня и вышел, сказав, что клинику знает хорошо, и найдет выход самостоятельно.

— Конечно, он клинику наизусть знает, за три года-то с лишком, — хмыкнул доктор, когда дверь закрылась, — Ну, вот мы и одни, Брижит, — хищно оскалился на меня ван Чех.

— Не пытайтесь меня напугать, у вас не получится, — холодно ответила я.

— Подумаете какая, — пробурчал ван Чех, — Готовься к скуке, я принесу тебе карты.

Он мгновенно исчез из ординаторской. Я налила себе еще коньяку.

— Ваше здоровье, — сказала я портрету и выписла залпом, благо докторского "чая" было немного. Почему-то выступили слезы, я закусила шоколадкой из сумки, но лучше не стало.

— Ну, Брижит, ты чего-то напугалась? Доктор ван Чех рядом, он тебя ото всех спасет. Кто тебя обидел? — издевался доктор, увидев, непроходящие после коньяку слезы.

— Вот он, — кивнула я в сторону бутылки.

— Какой нехороший коньяк, — засюскал ван Чех, — я его вечером истреблю.

Бутыль исчезла под столом, вместе с рюмками.

— Выбирай, есть старые алкоголики, я тебе их подсунул на тот случай, если ты забыла их и, что совсем невероятно, полюбила алкогольные делирии. Есть новенькие. Ну, общем выбирай себе работу, а я пока найду место для этого шедевра.

Доктор порывисто встал, поднял словно перышко картину и стал примеривать ее во все совободные места, приговаривая:

— Нет, здесь утром солнце, выгорит…. Не здесь, за шкафом не видно…. Брижит, прости, что отвлекаю от созерцания меня, что если я повешу картину у окна?

Я внимательно посмотрела. Какзолось бы бредовая идея. Но стоит отойти к двери, как тут же ясно, что она гениальна.

— А если вы еще каждому входящему будете строить злобное лицо, то эффект от картины будет тройной.

— Думаешь?

— Уверена.

— Спасибо за комплемент. Говорят, что в молодости я был очень эффектен. Но и сейчас, пожалуй, я еще ничего, — самодовольно любовался портретом ван Чех.

— Давай занимайся, — подгонял он меня. Поставил картину на место и нажал кнопку под столом. Через несколько минут явился хмурый человек с шикарными седыми усами и крепким ящиком инструментов.

— Вот там, — повелел ван Чех, небрежно указав рукой.

Хмурый человек кивнул и пошел к картине. Тщательно измерив ее, он стал дрелить стену, встав на стул.

— Шуруп, — угрюмо сказал он.

Ван Чех с интересом подал рабочему шуруп.

— Дюбель, — крякнув, сказал рабочий.

В глазах ван Чеха заискрилась шутка, он сложил губы бантиком, чтобы она раньше времени не выравалась. Он подал дюбель.

— Молоток, — отрывисто вещал рабочий.