Читаем Нога онлайн бесплатно

Annotation

Действие сценария «Нога» происходит в двоящемся, троящемся, бесконечно отбрасывающем метастазы пространстве с параллельно происходящей жизнью. А может, и наоборот: это одно и то же пространство, но пространство-оборотень, ловушка, омут, требующее от героя каждую минуту узнавания заново. Граница между чужой страной и своей, прошлым и настоящим, вроде бы существует — вот же она, и столб, который врыли для ее обозначения герои, стоит на своем месте. И с одной стороны — свой друг, своя прекрасная незнакомка, своя радость и своя юность, а с другой — чужая земля, чужая воля, чужая нога, чужие убийства.

Из книги «Надежда Кожушаная. Прорва и другие киносценарии» [киносценарии и эссе]. СПб.: Сеанс, Амфора. 2007

Надежда Кожушаная

1. Пятница

2. Рыжий

3. Больница. Коридор

4. Палата

5. Нога

6. Пост

7. Свои и чужие

8. Новая трудовая жизнь

9. Покушение

10. Формальности

11. Решение

12. Дорога

13. Смерть

Надежда Кожушаная

Нога

Киносценарий (1992)

По мотивам рассказа У. Фолкнера

1. Пятница

Солдаты были похожи, и их можно было перепутать, если бы один не был такой рыжий. Они аккуратно разметили то, что им надо было выкопать сегодня, сели отдыхать. Столб с табличкой чисто армейского предназначения лежал рядом.

Девушка — метров за тридцать от них — перебегала от дома к сараю, обратно, быстро и легко, как будто не было такой невероятной жары. Бежала — и упала вдруг с размаху на землю так, что видно было что-то из белья. Сразу вскочила и спряталась в доме.

— Рыжий, — сказал Мартын. — «И в Макондо пошел дождь!»

— «И шел он год, десять дней…» — подхватил Рыжий: они очень любили цитировать.

Потом они поднялись и долго долбили одной лопатой по черенку другой, ковыряли черенок ножом, пока не доковыряли до того, что черенок сломался. И пошли к дому, где пряталась девушка.

Нет, она не появилась, разговаривать пришлось с ее братом — таким же пацаном, как они сами, но таджиком и потому серьезным и прямолинейным. Скорее всего, он понял, чего им надо, потому что молча вынес из сарая целую лопату, а потом, когда они, похихикивая над своей неудачной хитростью, плелись обратно, крикнул:

— Эй! — и заставил вернуться и взять еще одну лопату, чтобы потом не было нужды приходить опять.

Они выкупались в ручье, потому что копать все равно не хотелось. Двое наручных часов висели на сучьях дерева.

— О аква, о аква миа! — орал Рыжий.

Они все-таки врыли столб и даже увлеклись работой, как Мартын поднял голову и ткнул Рыжего под локоть: девушка с кувшином воды, полотенцем с едой, шла к ним! Брат ее стоял у дома, засунув руки в карманы, наблюдал.

Ели они, конечно, с непередаваемым удовольствием. Девушка — ее звали Камилла — хотела уйти сразу, но что бы они были за солдаты, если бы отпустили ее сию секунду?

— А представляешь, на выпускном! — рассказывал о ком-то Рыжий. — «Эпителий нежный-нежный! Подии прямые, волосяной покров длинно-каштановый…»

— А Наталья слушает, и рот так отваливается, — перебил Мартын.

— «А мануалии! — спел Рыжий. — А мануалии!»

— А понимаешь, про что? — спросил Мартын.

Она засмеялась и спрятала лицо.

— Эпителий — кожа, подии — ноги, мануалии — руки, — объяснил Рыжий.

— И Наталья! — опять вставил Мартын. — У нее усы до подбородка!

— А Мартын в это время с «А» классом в бутылочку шпарит!

Камилла смотрела то на одного, то на другого, особенно на Мартына, потому что на Рыжего смотреть ей было стыдно. А Мартын украдкой следил за ее братом, который выстоял свое и медленно пошел к ним.

— Спасибо. — Мартын вскочил на ноги. — Проводим?

Они пошли к дому втроем и все равно опоздали: брат остановился, выждал их, дал солдатам пройти вперед и рявкнул вдруг сестре что-то значительное, отчего она закрыла лицо и побежала, заплакав.

Никак не хотелось уходить, хотя Камилла даже не высунулась потом ни разу из дома.

— Ты играешь? — спрашивал Рыжий ее брата. — Сыграй! — И расстегивал новенький аккуратный аккордеон. — А кто играет? Сестра?

— Нет, слабо! — отнекивался брат одним-единственным русским словом, которое знал и которое подходило к случаю.

Мартын взял аккордеон и изобразил известное до-ре-ми-до-ре, что на музыкальном языке означало не самое приятное для слушателя.

— Я забыл, где у Камиллы жених служит? — спросил Рыжий.

— Владивосток, — ответил брат.

— Моряк?

Брат кивнул.

Мартын рявкал аккордеоном, а брат Камиллы внимательно смотрел на Рыжего.

— Ладно, пора, — сказал Рыжий, так и не дождавшись Камиллы.

Они уходили, и брат подарил им на прощанье пазуху яблок, удивленный таким удачным поворотом дела.

— Спасибо, — искренне сказал Рыжий. — Извини нас.

Они забрали лопаты и шли к лагерю, как вдруг из дома понеслись наконец звуки, извлекаемые, конечно же, Камиллой: она играла что-то из своего выпускного класса музыкальной школы.

— Есть! — сказал Рыжий, подняв палец.

— А как ее зовут, я забыл, — спросил Мартын.

— Камилла. Что значит — долгожданная.

И как это бывает в секунду покоя и блаженства, когда так просты и вероятны они, увиделось самое нелепое, что могло увидеться: Рыжий, мертвый, в какой-то другой земле, и орущий Мартын, ноги его засыпаны землей, обе, так, что не видно даже крови.

Потом они опаздывали и бежали к лагерю и вспоминали то, что было только что в этот день:

— Классный инструмент! Откуда что, да?

— А вот случайно у нас в кустах оказался рояль, кстати!

— А!!! — крикнул Рыжий коротко и услышал ответ через две секунды.

Они пошли медленнее, и Рыжий перепрыгивал иногда через тень Мартына, которая шла впереди их.

— У Орлова брат после армии ткнул в карту — и уехал куда попал. В Воронеж, что ли.

Мартын наклонился и ткнул пальцем в дорогу. Рыжий засмеялся, как будто его застали врасплох:

— Между прочим! Аккордеон есть. Тепло.

— Рыжим слабо! — повторил Мартын интонацией брата Камиллы, и Рыжий перевел «слабо» на все два чужих языка, о которых немножко знал.

— Ближе к дембелю подумаем, — сказал Мартын.

И они запели Данте, переложенного на мотив военного марша:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу.

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был? О, как произнесу?

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу,

Так горек он, что смерть едва ли слаще.

Но благо в нем обретши навсегда,

Скажу про все, что видел в этой чаще.

Не помню сам, как я вошел туда… —

и попрыгивали в такт, и Рыжий с удовольствием сбивался на полонез после каждого куплета.

2. Рыжий

Утро только-только начиналось, поэтому людей в кишлаке видно не было. Один только, молодой афганец, помахал вслед БМП рукой и крикнул что-то приветственное:

— …шурави!..

Изнутри его слышно не было. Мартын посмотрел на него мельком, спросил напарника:

— Давно мирные?

— Давно. Недели две, — сказал напарник.

И сразу замолчал, потому что увидел на дороге, метрах в ста впереди, большой снарядный ящик; Мартын остановил машину, заглушил мотор: они все очень хорошо знали, что это за ящики.

— Рыжий с кем ушел? — спросил он спокойно.

— Я… фу, я их еще не запомнил. Двое. Из Харькова.

— Я посмотрю кто. — Мартын вышел из машины, сделав напарнику знак смотреть вокруг, хотя они знали, что такие ящики не минируются и засад вокруг них не бывает.

Мартын подошел к ящику, открыл крышку, увидел — и сразу опустил крышку назад, подошел к машине. Сел за руль, ответил:

— Рыжий.

Напарник заговорил в ларингофон, обращаясь к тем, кто сидел сзади него с Мартыном, за перегородкой. Шестеро из дневной смены боевого охранения выскочили и рассыпались в редкую боевую цепь.

— Сиди, — сказал Мартыну напарник. — Спокойно. Покури. — И выскочил за солдатами.

Мартын захлопнул за ним дверь. Завел двигатель. Медленно, аккуратно, плавно развернулся. Вдавил педаль газа в пол и поехал на кишлак.

Потом его вытаскивали из БМП, которая с разорванной гусеницей стояла на месте глинобитного дома, и он кричал:

— Десять метров! Успел, «мирные», суки!.. Ногу! Нога! Из реактивного успел! Освободи! Ногу! Уйди!!! — И бился в руках тех, кто вытаскивал его, рвался лицом к колену раздавленной и застрявшей ноги, рвал пальцами воротник на том, кто тащил его, кто никак не мог справиться с его ногой, как будто это он, а не кто-то из кишлака успел шарахнуть по БМП из реактивного, впрочем, кишлака уже и не было…

Старший группы, когда Мартына наконец вытащили, сказал как само собой разумеющееся:

— Слушай меня. Ящика мы еще не видели. Десять минут назад, — на часы, — в семь ноль пять группа подверглась обстрелу из стрелкового и реактивного оружия и была вынуждена вступить в огневой контакт. Огонь!

И шесть очередей из АКМов расплющили пули о стены уже мертвого кишлака.

3. Больница. Коридор

— Нога! — кричал Мартын. — Освободи!

— Ну что, ну что, что? — Медсестра опять наклонилась к нему. — Что — освободи?

— Очень больно, внизу, — сказал Мартын.

— Знаешь что! — сказала медсестра, расстроенная и уставшая от бесконечных слов. — Тебе девятнадцать лет, ты взрослый человек, тебе все сказали — доктор сказал, я сказала: потерпи, ничего у тебя болеть не может. Ну что? Ну, скажи сам: как называются такие боли? Смотри на меня. Ну?

— Фантомные боли, — сказал Мартын.

— Правильно. Ты же все знаешь. — Ей было очень жалко его.

— Я очень сильно вдавил педаль, — сказал Мартын.

— Правильно. Поэтому тебе кажется, что у тебя что-то болит. — Она погладила одеяло Мартына. — Нужно постараться и потерпеть. И все. Все прошло. — Ей надо было быть терпеливой и жестокой сразу. — Ты же не девочка. И не дурачок. У меня от ваших криков скоро… Я спрошу, может быть, амнопон… — Она встала и ушла.

— Рыжий, подойди, — сказал Мартын.

Рыжий стоял рядом, спокойный. Лица его видно не было, но выглядел он так, как будто не был убит: ни одной царапины.

Мартын вытащил из-под одеяла руку и протянул Рыжему. Тот не понял, взял руку, пожал. Мартын потянул его к себе:

— Послушай меня. Сейчас мне поставят амнопон, я могу не успеть. Ты слушаешь?

— Конечно, — сказал Рыжий.

— Тебе всегда везло. Ты умер. Чистый. Так вот. Обещай, что ты сделаешь для меня одну вещь.

— Да, — Рыжий присел перед лицом Мартына.

— Они отрезали мне ногу и забыли о ней, — говорил Мартын. — Они закопают ее живой. А она должна умереть.

— Я проверю. — Рыжий смотрел в конец коридора, откуда возвращалась сестра. Улыбнулсй вдруг. — А помнишь аккордеон?

— Так ты убьешь ногу? — заторопился Мартын. — Всего только ногу!

— Если смогу! Я найду, обязательно!

И первый сон был совсем не страшный: они с Рыжим спускались с трапа самолета, подняв вверх разноцветные гитары, и весь аэропорт аплодировал и кричал от восторга.

А медсестра — или кто-то — в белом халате унесла в конец коридора какой-то предмет в большой эмалированной кювете, накрытый полотенцем, хлопнула где-то дверью и вернулась без полотенца, без кюветы. Остановилась и прислушалась, как будто услышала за дверью непривычный звук, подумала: туда ли она отнесла предмет. И не видела, что он пульсирует под полотенцем в ритм человеческому сердцу.

4. Палата

Когда Мартын первый раз встал на костыли, у него закружилась голова, но он только на секунду закрыл глаза и пошел, от кровати — к двери. Обратно. Все, устал. Сел на кровать и дышал тяжело, улыбался во все стороны: так давно не был в вертикальном положении.

— Молоток, — сказал сосед постарше. — Вырастешь — кувалдой будешь.

— Голова кружится? — спросила медсестра.

— Нет, — улыбался Мартын.

Новенький, которого привезли вчера, лежал напротив, скулил, отвернувшись к стене, плакал непрерывно, длинно. Медсестра тронула его плечо, сморщилась, вышла в коридор.

— Аня! — И добавила кому-то тихим быстрым басом: — Да отвали же ты когда-нибудь!

В палату вошла нянечка, за ней — Рыжий. Нянечка ушла обратно.

Мартын показал Рыжему костыли. Улыбался. Спросил потом:

— Все еще не нашел? А ты хорошо искал?

— Да. Все облазил. Смотрел и там, и тут. Наверное, с ней все в порядке. Ее, наверное, убили.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все. Я ее чувствую. Не умерла она.

— Ладно. Поищу еще.

— Найди ее, — попросил Мартын. — Не нравится мне все это.

Нянечка вернулась с чистым бельем, вытаскивала из-под новичка мокрые простыни. Медсестра присела около него на корточки, говорила что-то невыразительным приветливым голосом. Халат обтягивал ей зад туго, без морщинки. Больной постарше сел удобнее, чтобы видеть сестру без помех. Новичок перестал плакать.

Говорят, что некрасиво, некрасиво, некрасиво

Отбивать девчонок у друзей своих, —

спел сосед постарше.

Рыжий посидел немного и исчез.

Мартын смотрел на дверь, на медсестру, которая все сидела перед новичком. Потом отвернулся к стене.

Если долго смотреть на узоры на обоях, они сливались в другой узор — и он опять начинал видеть Камиллу. Она была не такая, как в тот раз, не там, где он ее видел. Может быть, было просто темно? Мартын — на двух ногах — шел к ней, ронял ее на землю, спокойно, по-хозяйски, расстегивал платье, ласкал по-мужски, а она отвечала не дико, не удивлялась, только молча закрывала глаза, а если обижалась, так же по-хозяйски отталкивала его. Они играли, наверное?

Мартын отбросил сон, встал. Было уже темно, свет в палате не горел. Он вышел в коридор на костылях. Он шел по черному коридору и вдруг увидел приоткрытую дальнюю дверь. Ему стало страшно. Он нюхал воздух и пугался незнакомого запаха. Он хотел вернуться, но один костыль застрял: пол оказался не полом, а вязкой жижей, застывающей на глазах, как хороший клей. Он почувствовал ужас, отвращение и решимость, как если бы увидел в комнате змею. Запах становился гуще, материальнее, он задыхался уже от запаха, но все же пытался разглядеть, что там, в комнате, медленно выползало из эмалированной кюветы: какое-то голое тело, очень похожее на человеческое. И сразу проснулся — весь в поту, мускулы натянулись до предела. Вспыхнула спичка, выхватив из темноты склоненное над ним лицо, откуда оно, уже невидимое, спросило:

— Теперь порядок?

— Да, извините, — сказал Мартын. — Что-то померещилось.

— «Извините», — фыркнуло лицо. — Я свет не буду зажигать: салага спит. Как мальчик. Обиделся: всех как людей, а его — в мошонку.

И они послушали, как спит мальчик.

5. Нога

— Ну что, Валерий Мартынов? — Врач отнес костыли в сторону.

— Все хорошо. — Мартын улыбнулся.

— Спишь?

— Хорошо.

Медсестра принесла протез — дюралевую ногу, — они с врачом присели возле Мартына.

— Давно спишь? — спросил врач.

— Да. Уже, наверное, неделю. Даже больше.

Врач кивнул.

— Последние сны были не страшные. А может быть, привык. Ужас есть, но какой-то… Как будто восторг. — Он хихикнул. — Наверное, похоже на роды.

— О-о! — Врач удивился и посмотрел ему в лицо.

— Правда. И что нога болит, уже не кажется.

— Встаем? — Сестра готовилась держать Мартына за локти.

— А можно мне быть здесь, пока я научусь ходить? — Мартын боялся подняться.

— Встали! — Врач стал серьезным.

Его взяли под локти — и он поднялся.

— Снов-то больше нет, — сказал он.

6. Пост

Ночью, чтобы не уснуть, медсестра Маруся кривлялась сама себе, глядясь в выгнутую никелированную поверхность бикса. И увидела в ней отражение осторожно подходящего к ней человека. Дождалась, когда он подошел совсем, и обернулась, чтобы напугать первой: