Читаем Нерозначники(СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Завьялов Александр Николаевич

Завьялов Александр Николаевич

Нерозначники

Содержание

Зарубка 1. Новоселье хуже пожара

Зарубка 2. Шальная девка

Зарубка 3. Послало небо помощников

Зарубка 4. Нечаянная встреча

Зарубка 5. Тайное крушение укладу

Зарубка 6. Внучка Таля

Зарубка 7. Городские обережники

Зарубка 8. Суженого и кривыми оглоблями не объедешь

Зарубка 9. Чужими руками жар загребать

Зарубка 10. Удача не обминует

Зарубка 11. Волчица-сыромаха и другие волки

Зарубка 12. Беда не приходит одна

Зарубка 13. Занесла же нелёгкая

Зарубка 14. Кромешники

Зарубка 15. Вилами на воде писано

Зарубка 16. Живая книга жизни

Нерозначники

Зарубка 1

Новоселье хуже пожара

В Суленгинских лесах семь веков хозяина не было. Никто не приглядывал, не берёг. Чудно, конечно, край хоть и небольшой, а всё же редко бывает, чтобы лес без хозяина-лесовина или хозяйки оставался.

Раньше здешними землями бабушка Териша управляла, с любовью и добрым разумением за всем смотрела. Лучше её хозяйки и впрямь по всей Сибири не было. Многие лесовины к ней за советом подбегали, и даже старожитные захаживали доброго слова спросить. С искону она Суленгой владела, а когда людские поселения появляться стали, забрали её в другие края, в дальние вовсе земли.

На её место полуницу Косу поставили. Только она совсем уж, слышь-ка, вздорная оказалась -- прихотничала своим крючковатым умом, на всё вкривь и вкось смотрела. К лесу и зверушкам худо относилась, а людей и вовсе невзлюбила. Сурочить на них взя­лась и каверзить, а уж до того, чтобы оберегать и из беды вызволять, и речи не было. И то верно, кто Косу помнит, так и сказывают: ягишная была старуха. Такая карга, что и в страшном сне не привидится.

А людям в лесу, известно, всегда помощь нужна. То без понятия по болоту правят, а то, тайгу незнамши, в самую глухоту забираются. Так и до беды неда­леко. Ну а для лесовина хуже нет, если в его лесу человек сгибнет. Сразу в верховья тянут ответ держать. Там долго не разбираются -- и за малую провинность с места выкарчёвывают. Вот и радеет каждый лесовин по службе, а уж если человек в лес пожаловал, так за ним во все глаза смотрит и от опаски малой оградить старается. Да и помощникам наказывает, чтобы догляд вели.

Лесовину людям являться не дозволено, с искону запрет, а как беду отвратить? Тут хошь не хошь, а пугать надо. Самое верное средство. Хотя и по крайности, конечно, спугом отваживают, потому как после всякая неразбериха и чудное случается. Сразу же по людским селениям лихие истории про тусторонние силы шевыряются. Дескать, нечисть всякая по лесам таится и на всё живое страхи наводит. А про болота и вовсе сказывают, будто это "самая иховая стихея". Мол, если в трясину не утянут, то уж такой ужасти нагонят, что и умом пошатиться можно.

Любого лесовина спроси -- расскажут про себя напраслины! Такие, слышь-ка, обидные побасёнки да несуразица дичайшая, что и диву даёшься.

Коса, правда, и впрямь злыдарила, однако она недолго лесовала. Скоренько её убрали из леса. После никого и не ставили. То ли сторожея доброго не смогли найти, а может, и решили так-то -- кто знает?

А лес без лесовина, что дитя сиротливое без родительского глаза. Всякое прилучиться может. Никто от разора не оградит и от напастей не убережёт. Это сейчас опустел лес и не очень-то глаз радует, а раньше было, на что поглядеть.

Тут, по Суленге, леса богатимые были. И зверя и птицы многонько водилось. Гуси и утки великими поселениями гнездовали. Соболь и куница почти на каждом дереве сидели, а от белки и бурундука и вовсе в глазах рябило -- пушные хвосты по веткам мелькают, с дерева на дерево перемахивают. А травоведов сколь было, о! Случись на полянку или опушку выйти, тут тебе и встреча: маралы лопоухие траву смотрят. Дальше пройдёшь -- косули-малорожки толкошатся. Волки тут же рядышком из-за деревьев выглядывают, любуются да облизываются, и друг перед дружкой хвалятся: ох и оленистые у нас места! ох и оленистые!

Медведь, бывало, на дерево залезет, сгонит какого-нибудь соболя и окресы озирает. В одну сторону глянет, в другую поворотится, и решить не может, куда ему править. Разберись поди: всего невпроед! Там косули и кабаны, вон горбушка сохатого из-за калины топорщится. Кабарожки туда-сюда бегают, вокруг дерева шмыгают, глянут наверх и мекнут, словно дразнятся, и тут же в чащу сигают. Так и не определится топтыгин, махнёт лапой да и косолапит малину иль чернику трескать.

Раньше Суленга бобрами и выдрами хвалилась, а потом до того дошло, что по всему руслу ни одной хатки не сыщешь. А выдру разве что в самых верховьях встретить можно. И рыбы куда меньше стало! В прошлые времена на воду глянешь, а она так и бурлуканит, так и бурлуканит, точно котёл кипящий. И крупная рыба здесь, и мелкая, и всякого окрасу-разукрасу несметными стаями кишмя кишит.

Люди, известно, подсобили -- вытряхнули лесные угодья. Вроде не бедствуют, не голодают, а к лесу с ружьём подступают и реки сетями путают. А от ружья никакой животинке не спастись. Разве только лесовин может пулю отвести своей силой. Да мару навести -- оморочить охотника.

Да и без людей есть, кому разорять. Ничейная земля, она чужому глазу покою не даёт. Лесовины с других краёв недоглядят у себя там -- зверя и птицы вовсе мало станет, -- вот они и смотрят, где взять. Ну и уводят по тайности. Где табунок оленей уманят или тетеревей да глухарей на крыло подымут. Насулят всякой всячины, про сытую жизнь расскажут, а то и нагрозят для острастки -- и вот уже целые стаи потянулись из Суленгинских лесов.

Вот хоть Аноху Зелёнку возьми, уж до чего дошлый лесовин! Такая плутня -- всё бы ему нашармака поживиться. Суленгинские леса чуть ли не своими считает. Летом увел тишком лосей многонько пар, маралов да животинки всякой малой, а как соседнего лесовина встретит, вздыхает и жалуется:

-- Беда с этими человеками. Лес пустошат и пустошат. Этим ненажорам -- только подавай! Остатнее выберут -- как хозяить будем?

Такие дела. Ну и вот, тут верховные лесные окольники спопахнулись: не узнать Суленгу, от былого изобилия ничегошеньки не осталось. А так водится, что если в лесу деревенька с человеками поставлена, то в лесовины вершу наряжают. Так лесовины называются, у которых образование высокое. По их сути им многие природные законы открыты. И в людях толково разобраться могут.

Ну, что уж там, в верховьях, думали -- неведомо, да только решили на Суленгу Мираша Малешота поставить. Молодой он совсем, однако не в том дело...

Долго его, знаешь, не могли никуда назначить. Сызмальства за ним слава укрепилась, якобы неумный он, -- куда такого определишь? Хотя уже и в года вошёл...

Очень уж Мираш серьёзный. Глянешь на него -- на вид строгий и задумчивый, и улыбку на лице не застанешь. Напустит на себя суровости, и будто мудродей он. А лицо нескладное, потешное. Нос большой и острый, прямёхонький так-то, без горбинки и курносости. Глаза зелёные, яркого такого налива, словно травка молоденькая, и посажены рядом, близко совсем возле самого носа. Редко в них какая шельмешка объявится или искорка загорится. Грустные глаза. Волос у Мираша хоть и не короткий, а дыбится, точно колючая стерна на голове. Со всех сторон на него глянешь -- вылитый седой ёж. Да ещё он сплошь конопатый, даже на ушах веснушки намётаны. К тому же золотобровыш и уши торчат в разные стороны. Роста Мираш обычного и в теле худой.

Наказали Малешоту, чтобы дом на самой топи поставил, куда человечья нога сроду не ступала и зверь не хаживал. Для тайности так-то рассудили. Хотя от человека таиться -- забота лишняя. Так бы домишко и посреди деревни поставил, на самом видном месте возвёл, и даже дворец в несколько этажей, -- а человеку поглянулось бы, будто ровное место и трава не умятая. Люди, вишь, по природе своей жмуркие -- многого видеть не дано, а вот среди зверей и птиц есть глазастые. Натопчут ещё возле жилища лесовина, и никакой тайности не станет. Через это и людей на раздумье наведут, невесть про какую аномалию думать будут.

То-то и оно, что на болоте верней всего. Тем более что для лесовинов никакая трясина не помеха. Суть их, знаешь же, неплотная, невесомая вовсе -- хоть по воде, хоть по воздуху ступай, и будто земной тяги нисколь нет.

А болото на Суленге знатное -- чистая чаруса, и на большие версты раскинулось. В долину на двадцать вёрст с гаком и в поперечине почти на девять.

С домом Мираш в один день управился. Так, ничем не примечательный домишко, какой обычно лесовины себе ставят. Гостиная с камином, спаленки три, кабинетная комната да складских и архивных помещений несколько.

Мираш впервые себе дом ставил, ну и залюбовался невольно -- ладно и на загляденье среди белых кувшинок домишко красуется.

Так-то загляделся и не заметил, как Супрядиха Уховёртка объявилась.

Ох и развесёлая старушонка! Шибутная да бойкая, как девчонка молоденькая. А уж возьмётся истории складывать, так и не переслушаешь её. На язык остра -- кого хошь высмеет. Уховёрткой её не зря прозвали, очень уж у неё потребность жгучая всё про всех знать. А по назначению -- надключница она. В горах сидит, за ключами и родниками смотрит. Следит, стало быть, чтобы у Суленги истоки не переводились.

-- А я слышу, чай, новый сосед избушку ладит, -- ласково подступилась она, как обычно на весёлый лад наструниваясь.

Дрогнул Мираш, сразу серьёзный стал, насупился ещё лише и обернулся, будто нехотя.

-- Никак верша? -- догадалась Супрядиха и тут же понесла, не давая и слова молвить: -- Вот и ладноть, вот и ладноть, а то никакого сладу с человеками не стало. Лес криком кричит. Речки замутовали, вся грязнота в землю уходит. Я ужо умаялась родники огораживать да чистить. Кажный день без продыху... а чего это у тебя крыша красная?

Мираш уж было рот раскрыл, а Уховёртка вновь припустилась:

-- Оно так и весёленько, хорошо... А в селениях у них чего деется!.. Друг дружку поедом едят, всяко изгильничают. Никакого ни мира, ни согласия промеж них нету. Нам-то с имя не совладать, да и не дозволяется... Куды там! Ты ужо разберись да наведи порядку-от. А то глянешь на этот страх, да, слухаючи, чего другие сказывают, -- вот и то... слёзы сами собой на глаза наплывают.

Супрядиха и впрямь чуть прослезилась.

-- Вы что, бабушка, -- гукнул Мираш, -- не надо плакать. Я наведу порядок.

-- Да уж вижу, вижу... -- старушка вытерла лицо краешком платка и виновато скрестила руки на переднике. -- Ты уж меня извиняй: падкая я на слезу. А новым соседям завсегда рада... можа, от этого и всплакнулось. Чай, молодой ты, боюсь, не справисся...

Мираш вспыхнул, волосы будто вовсе дыбиться стали. Однако совладал с собой, усталость на себя напустил и отвечает снисходительно:

-- Вы, бабушка, не знаете, а говорите. Мне всегда самые сложные задания доверяют.

-- Ну да, ну да, -- поспешно закивала головой Супрядиха. -- Быват, верша -- старожитный, а знаньев -- на просяное зёрнышко. -- Вздохнула устало и сказала вовсе грустно: -- Так я пойду... Мне ишо оббечь всех надоть. Упрежу, чтоб завтрема собирались...

-- Куда это? -- не понял Мираш.

-- Ну, как эта... -- Супрядиха покосилась в сторону, пряча шельмешки в глазах. -- Новосёла будем привечать, знакомиться...

Сказала так и чезнула, будто и не было её. А Мираш в растерянности остался. То вроде как намечал в деревню сходить и людей смотреть, а тут на самого глядеть заявятся.

Такой уж обычай. Хотя празднества у лесовинов чуть ли не каждый день случаются. И с поводом, и просто так повечерие друг у дружки справляют.

* * *

Столь лесовинов к Мирашу на новоселье пожаловало -- про всех и не расскажешь. Со всяких разных краёв и лесов. Даже Северьян Суровежник прилетел, с дальних тундряных мест явился. И старожил Дорофей пришёл. Не часто он, знаешь, пиршества привечает, а тут -- чего уж там ему Супрядиха наговорила -- решил уважить молодого вершу. На любом застолье самый он уважаемый гость, потому как с антиковых времён ле­соводит. С тех пор, когда и человека в помине не было, и кромешников тоже, а только одни лесовины по лесам сидели.

Многие лесовины на своих крыльях прилетели, а кто издалече, те на неболётах и на вильховках прибыли. На птицах тоже -- кто на орлах да на соколах, но больше на малых птахах припорхали. И воробьи тут, и синицы, и славки, соловьи даже есть -- на что уж не под седло птица... И, конечно, стрижи -- самые они любимые у лесовинов, потому как и быстрые, и могут любое расстояние одолеть. Про стрижей все знают: они и в полёте спать привычны, им любые расстояния по силам.

Ермолай Садовник на горихвостке прилетел. Горихвостка -- птица нарядная, и голосишко у неё певкий. Сама маленькая совсем, веса в ней и пятнадцати грамм нет, а шустро лесовина носит. Летит она и хвостишкой трепещет, будто лесовина скинуть хочет. А Ермолай сидит на рыженьком охвостии, ноги с перьев свесил и окресы озирает. На птицах лесовины всегда маленькие. Хоть веса в них никакого, а стать свою по седлу мерят. Это когда на землю спрыгивают, враз в полный рост становятся.

Каждый гость с подарками и гостинцем явился. Мираш только и успевает принимать да благодарить.

-- Завтрема на первейное дело, -- пошутила Супрядиха, -- заширь дом при­строями, чтоб все подаренья уместить. Больно тесно у тебя стало...

Пека Жаровец чудо-печь в подарок поднёс. Уж такая стряпучая печка -- все­гда в ней чугунок с варевом-жаревом да хлеба пышные. Все рецепты, какие по миру ходят, ей известны, да ещё и новые блюда придумать может. Каждое куша­нье -- объедение, без пригару и перевару-недовару.

Лека Шилка холодильницу дивную подарила. Соленья в ней разные, варенья --банок не счесть! Копчености тут же, колбас -- тысячи сортов, все, какие у людей придуманы, рыба -- какая хошь, деликатесы... Словом, всего вдоволь! И не перечислишь. Лека "список" приложила, шутейно Мирашу почитать наказала. А там три книги толстущие, каждая на восемьсот страниц, и все мелень­кими буковками написанные.

Пека с Лекой поначалу не хотели такие дорогущие подарки нести, да болтли­вая Супрядиха упредила. Она, вишь, всех оббежала и растрещала сорокой, что лесовина нового насылают. "Непонятно чей ставничий, -- испуганно говорила она. -- Может, самых высоких властей". И лицо загадочное делала: дес­кать, я-то знаю, да не велели сказывать. Тут уж хошь не хошь, а чего получше и даровитей пришлось доставать.

Только Маха Огруха, кривопятая росомаха, с пустыми руками подошла. Да ещё в одёжке простенькой (тело-то у неё человеческое, точнее, как у верш и у ле­совинов -- впрочем, на глаз разница невеликая, -- а вот голова у неё своя, росо­машья), без украшений иразукрасу, словно не на праздник пришла, а по делу заскочила.