Читаем Не в этот раз онлайн бесплатно

Проснувшись, я ещё какое-то время старательно жмурил глаза, натягивал на себя одеяло и пытался дышать носом — вдруг получится уснуть. Дело, конечно, безнадёжное — пора бы и привыкнуть. Вот уже лет тридцать, как у меня проблемы со сном, и если под утро проснулся — то уж нипочём не уснуть обратно, проверено. Сдавшись, я открыл глаза и уныло уставился на тёмную стену напротив окна. Совсем рано ещё, даже не начало рассветать, часа четыре, небось? В лучшем случае — пять. Весь день насмарку, варёный буду… Впрочем, это неважно — куда мне оно, зачем? Не нужна энергия больше, проехали. Хорошо, хоть не болит ничего — уже счастье, по нынешним-то временам.

Так, стоп: как это — «не болит»? Да не может такого быть! Я норму анекдота про «если после 40 ничего не болит, то ты, вероятнее всего, тупо умер» выполнил заранее, досрочно, что ту пятилетку! Уж не преставился ли я тут, часом? Так вот, по-тихому, одним днём, чтоб не беспокоить никого. Чтоб без больничек, реанимаций и прочих неудобств для себя и родных… а мысли все эти дух-душа думает, или чего там у истинно правоверного атеиста быть должно?

Я несмело ущипнул себя за ляжку дрожащими пальцами — хм. Больно. Щипнул ещё, поактивнее. А теперь проняло по-настоящему! Но вот всё остальное не болит. «Ну уж голова-то — должна⁈» — подумал я с какой-то даже, не поверите, надеждой. Покрутил шеей так, эдак — ничего! Даже тяжести нет — выспался! Что-то тут не так. Но вставать всё равно не хочется — и не буду.

Однако, голос — который я меньше всего ожидал сейчас услышать! — подбросил на кровати вместе с одеялом на метр, не меньше:

— Гриша! А ну вставай немедленно! В школу опоздаешь!

В… школу? Я? Опять⁈ Впрочем, это, видимо, всё-таки сон. И знаете, что скажу? Это хороший сон! На такое я согласен. Я прикрыл глаза поплотнее и приготовился смотреть это кино дальше. А если мне тут ещё и поучаствовать удастся — как в игрушке, компьютерной… всё бы отдал, кажется!

Только вот кажется мне, что мне не кажется. Свесил руку вниз, с опаской коснулся пальцами пола. Холодный. Есть один маркер… пошарил рукой, гладко, гладко, есть! Ну точно: пол — дощатый. Крашеный. Тыщу лет уже такого нет нигде в квартирах, а раньше — сколько угодно. Коричневой такой краской крытый, «сурик» называлась, кажется… И щели между досками — ну, это понятно: зима, отопление. Хотя, это всё внешнее, а привидеться могут любые детали, тем более, что ну вот вспомнил же я про этот пол? Смотреть надо на себя!

Я поднялся на локте и вперил взгляд в стеклянные дверцы книжного шкафа — видно чего-нибудь? И с явственным холодком вдоль хребта увидел примерно то, чего так ждал. И боялся. Мелкий, тощий. Голый — до пояса, по крайней мере. Тёмные волосы. Пацан. Я.

— Гри-ша!

Кричала мама, с кухни. Или из прихожей, и моей комнаты направление совпадает. Прихожая даже вероятнее: сейчас мама должна уходить на работу — ей к восьми, на полчаса раньше, чем мне. Добираться ей чуть дальше, но зато она большую часть пути едет на автобусе, а я в него никогда не могу влезть — мал ещё, затопчут, потому приходится идти пешком. По дороге, как водится, полно всякого интересного, потому я часто опаздываю, вот мама и бдит.

«Не полно, а дополна», — авторитетно высказался внутренний голос. Ну да, точно — в детстве мы только так и говорили. И ещё «чо», и вообще всё на «о». Как бы мне с моим тридцатилетним стажем московского аканья не влипнуть тут в историю… Да что там «чо»⁈ Я вообще не помню ведь ни черта! Никогда не отличался тягой к былому — и в городе детства не был ни разу лет за… очень много. С институтских каникул. Одноклассников не помню, учителей. А соседи⁈ Тогда, в моём детстве, попробуй не узнай кого — скандал же будет на весь белый свет! И родителям на вид поставить не постесняются. А у меня ещё и память на лица плохая — ой-ой-ой…

Впрочем, это я что-то раньше времени загрузился, совершенно не к месту: по коридору застучали каблуки — мама, обеспокоенная тем, что я не отвечаю, решила пришпорить события:

— Так, Григорий Владимирович! Это ещё что за фокусы⁈

— Всё-всё-всё, мама, встаю! — заблажил я, вскакивая, снова вместе с одеялом.

А горло-то перехватило меж тем — Господи, какая молодая! Высокая, стройная, даже по темноте вижу искорки в глазах! Одета масштабно, по-зимнему, у нас тут не забалуешь, выше нуля становится только где-нибудь в мае. Но сапоги всё равно модные, кожаные, на каблуке! Где и взяла только — ясно, что в магазине таких сроду не бывало. Похоже, я наконец всё сделал правильно — мама погрозила пальцем, пряча улыбку, развернулась и поцокала на выход.

А я скинул одеяло на кровать и принялся ощупывать сам себя. Ну да, похоже, похоже… на курицу советскую похоже! Такой же тощий и мосластый. И синий, уверен, если свет включить — как-то тут свежо. Ну, понятно — вон, форточка внутренней рамы открыта, а окна-то — все в морозных узорах! Похоже, похолодало, но раз мама отправляет на уроки — значит минус 30 нет, иначе ей бы позвонили из школы. У нас в доме — пятиэтажная хрущёвка — всего три телефона, школьник в квартирах со связью всего один — я, и потому при отмене занятий сигналят всегда маме, а она уже предупреждает остальных родителей.

Так, это я уехал куда-то не туда. Школу сачкануть не получится — классная враз начнёт трезвонить маме на работу, заимела она с некоторых пор такую моду. Значит, собираться надо пошустрее, чтоб не портить всем настроение и дневник очередной записью. Или… я замер с синими школьными брюками в руках. А ведь теперь я, получается, всё знаю наперёд? Всё-всё-всё? И про себя, и про страну. Про то, что будет, как будет, что нужно, что важно, что критически необходимо, а что и выкинуть? И вот прикол — выкинуть-то придётся ведь почти всё! Всё, ради чего я всю жизнь упирался, по большому счёту!

Я растерянно сел на кровать, забыв выдохнуть.

Ссыпавшись по лестнице вниз, без заминки вылетел на улицу, ощущая смутный непорядок — в чём дело? Что не так? Покопавшись в себе и оглядевшись по сторонам, сообразил: выскочил по теперешней детской привычке, машинально, в полной уверенности, что перед дверью в подъезд тормозить не надо. Толцыте — и отверзется, никаких тебе задумчивых магнитных замков. Вздохнул — ох, чую я, частенько мне это придётся делать теперь. Считай, заново привыкать.

Вот и первая ласточка: проходящий мимо мужик в гигантской пушистой шапке-ушанке — совершенно незнакомый с лица! — приветливо мне кивает. Что поделать — кричу «здрассте!» в ответ. Компенсирую, так сказать, громкостью и юношеским задором косяк с моей стороны: теперь со взрослыми я должен здороваться первым. Опять. Снова. Блин, я только привык в той жизни, что мне можно расслабиться и не узнавать никого, пока не поздороваются, и вот опять за рыбу деньги! Но, с другой стороны, за целые руки-ноги — всё прощу.

Так, кстати. Надо поднапрячься: а когда там я первую свою настоящую травму-то получил? Это был очень неприятный вывих стопы, который потом стал «привычным» и преследовал меня всю жизнь. Сдаётся, вот как раз где-то сейчас! Или уже, или совсем скоро, надо бы озаботиться вопросом. И вообще, у меня масса дел по фиксации всего, что может пригодиться, но вот заниматься этим прекрасно можно на уроках, а сейчас пора брать ноги в руки, если не хочу опять оправдываться перед дежурными на входе в школу. Даже, пожалуй, и пробежаться не помешает — заодно проведу нагрузочное тестирование ноги. В прошлый раз я её вывихнул именно в этом, шестом классе, когда-то зимой. Так и сейчас у меня шестой класс — посмотрел на тетрадках, зима. Вряд ли нога успела бы зарасти, если уже вывихнул. Проверим!

До чего ж сейчас бегать удобно — машин совсем нет. Не нужно ждать перед переходом дороги, оглядываться, можно пересекать проезжую часть по диагонали, да хоть вообще по дороге иди! Красота. И на тротуарах пусто — дураков нет, все нормальные люди на автобусе едут. Именно поэтому мне туда путь заказан: давка по утрам страшнейшая, дети могут проникнуть внутрь только на конечной, а у нас даже взрослые попадают хотя бы на площадку только с хорошего разбега.

Примерно с полдороги я выскочил на тротуар, сегодня ещё не посыпанный шлаком, и перешёл с бега на что-то вроде конькового хода. Только без коньков. У нас, впрочем, и на коньках по тротуару можно — снег никто не убирает, это нереально, слишком много его. Просто люди ходят, утаптывают до каменной твёрдости и гладкости, а потом дворники посыпают сверху шлаком, чтоб не так скользко было. Поэтому все окрестные дети дворников недолюбливают, мягко говоря: пока не посыпано — можно прекрасно играть в хоккей прямо возле дома, а вот по шлаку уже не покатаешься, приходится тащиться на стадион.

Часов у меня, понятное дело, нет, потому на высоченное крыльцо школы я взбегаю через две ступеньки, гадая: успел или «опять двойка»? Завуч, возглавляющая сегодня бригаду дежурных, встречает меня молча, хоть и с поджатыми губами, значит, что? Порядок! Отметил про себя, что она тоже до безобразия, неприлично, дьявольски молода — да ей тридцатник от силы! И почему она мне в тот раз казалась чуть ли не пенсионеркой? Вихрем влетаю в раздевалку: в наших краях раздеться — дело небыстрое, а ведь меня наверху ждёт ещё один рубеж — классная! Лидия Антоновна. Не, так-то она тётка неплохая, но…

Но. Вот и первая задача на пересмотр. Эта вот «неплохая тётка» чморила меня все те несколько лет, что я учился в этом классе. Чморила по-хорошему, в её понимании: путём предъявления завышенных требований. Любимое её выражение в мой адрес: «кому много дано — с того много и спросится!». И я, гадство, вёлся, тянулся, вечно старался соответствовать! Надо ли говорить, что все эти усилия — без малейших исключений — оказались слиты в унитаз немедленно, как только я с ней распрощался? Даже до того, как развалился Союз, до того, как я закончил школу: все эти её «поведения», «достижения», политинформации, безумные задания на уроках и после — всё это, всё оказалось совершенно никому не нужным! И в первую очередь — мне.

Нет, что-то можно оставить. Я тут уже вроде бы знаменосец дружины — это полезно, берём. Тыщу раз мне этот самопально выученный «кремлёвский шаг» потом пригодился! Олимпиады оставляем — скоро, по идее, будет моя первая областная математика — это точно нужно. А вот биологию — профильную для классной! — нахрен. Всякие стенгазеты, «дежурства» и прочую социальную муть — тоже заберите себе. И самое главное — да кому эти все оценки нужны? В средних-то классах? Понимаю теперь, зачем это было нужно учителям: больше отличников — шире премия. А вот мне с хренов ли бесконечно потакать их самодурству? Да плевать мне с башни на это всё! Не в этот раз.

Звонок застал меня сидящим на лавке с валенком в руке. Вскочив, я вихрем завертелся, скидывая одежду, но тут же остановился: ну ведь только что про это думал, да? Я, в конце концов, солидный взрослый человек, пусть и в теле сопляка-школьника. Седой уже! Начальство не опаздывает, оно задерживается, а я, по своему статусу из прошлой жизни, уж точно начальство для любого в этой школе. И даже если мою нынешнюю тощенькую тушку в рассмотрение принимать — причины не то, что опоздать, а и вовсе не прийти у меня точно имеются! не каждый день такое вот… происходит. Значит — что? Значит, главное — вести себя естественно!

А ещё здорово, что раз я прихожу последним, то все уже будут сидеть смирно, и мне не придётся искать своё место. А вопрос не праздный — я это самое место решительно не помню. Вроде впереди где-то…

Урок русского. Время загадок, чёрт побери, как зовут соседку по парте — решительно не помню, училку — тоже. Зато помню, что эта мымра до самого выпуска из средней школы изводила меня простым, но безотказным приёмом: любая помарка — равно ошибка. А я был… ой, прасците, есть! ребёнок нервный, неорганизованный, и оные помарки лепил во множестве. И хотя собственно ошибок у меня сроду не было, русичка предельно успешно держала меня на грани 4 и 5 в четверти. А я вёлся, пыжился, старался… Изложения писал в черновике и переписывал! И всё равно — помарки, помарки, помарки… И каждую четверть — или «никак не могу, Литвинов, четыре. Надо стараться лучше!», или «ну, в этот раз с грехом пополам натяну — помни мою доброту!».

Помню, как я с ней красиво разругался в восьмом: она возжелала снова отправить меня на олимпиаду то ли по русскому, то ли по литре, а я ей прямым текстом заявил, мол, отвяжитесь уже от меня! Берите, вон, девочек своих, у которых «уверенная пятёрка» каждую четверть! У вас их пучком по пять штук в каждом классе, чего вы ко мне пристали⁈

Сколько крику было! Истерика! Слёзы! Стыдили меня всем коллективом! Скандал полез наружу — к родителям на работу, в гороно! Слава богу, отец был сам себе начальник и на всяких экзальтированных куриц плевать хотел, а из гороно мигом прибежала олимпиадная дама и за меня вступилась — как же, диплом на области по математике, никогда такого в городе не было, понимать надо! А вот с мамой пришлось пережить немало неприятных минут.

И вот сейчас эта чёртова дура опять на меня смотрит с неодобрением. Ну, понятно: мало того, что опоздал, так ещё и раскаяние явно не демонстрирую, а совсем наоборот — открыто рассматриваю класс. Пу-пу-пу… знакомых лиц-то почти и нет. Нет, не так: лиц помню половину, не меньше, а вот кто тут есть кто — загадка. По идее мой «друг» должен сидеть за мной, мне его не видно. И второй, такой же, ещё на ряд дальше. Почему «друзья» в кавычках? Потому что друзья условные. Потом уж, в институте и позже, когда друзья появились настоящие, я понял, в чём разница. Поэтому, теперь мне будет непросто.

А вот остальные… придётся знакомиться заново.

Училка, мстительно поглядывая на меня, объявила мини-диктант. Я не без удивления вспомнил, что тогда, в детстве, я бы точно сжался внутри, опасаясь накосячить — я, без вопросов лучший ученик этой грёбаной школы за всю её историю! Красиво же меня тогда развели! И чем чёрт не шутит — может, именно поэтому я и вырос таким бронекожим крокодилом? Ох-ох… тут есть над чем подумать. В принципе, я себя-мелкого вообще не ощущаю. То есть, всё, баста, уже он самый, бронекожий. И всё воспитание теперешнее — что песок в воду, никакого влияния на мою итоговую личность уже не окажет. И это, пожалуй, хорошо.