Читаем Не убегай онлайн бесплатно

Глава 1

Адель

Я ненавижу аэропорты.

Эти бесконечные очереди и липкое ощущение чужого дома, в который возвращаешься будто бы без спроса. Я всюду чувствовала себя чужой и ненужной, и сегодняшний день — не исключение…

Я уезжала отсюда еще будучи подростком — после развода родителей было решено, что я буду жить с мамой во Франции, но вот мне исполнилось двадцать два, и я…

Вернулась.

Отец встречает меня у выхода аэропорта и распахивает руки. Я тону в его объятиях, и на секунду у меня в груди теплеет.

— Привет, пап.

— Привет, — шепчет он мне в волосы. — Ты так выросла, дочка.

Я улыбаюсь и прижимаюсь к нему сильнее, но стоит мне вынырнуть из его объятий, как взгляд упирается в мою мачеху.

Ее улыбка такая сладкая, что аж зубы сводит.

— Адель, дорогая, — она целует меня в щеку, пока я задыхаюсь от запаха ее дорогих духов. — Как же ты похорошела и повзрослела! Париж явно пошел тебе на пользу!

Я натягиваю улыбку, хотя черта с два мне хочется улыбаться! Особенно — ей.

— Спасибо. Ты тоже ничего, хвала твоему пластическому хирургу…

Она делает вид, что не слышит сарказма, а я уже чувствую, как начинает чесаться язык. Мой острый язык — это именно то, что делало наше существование с мачехой невыносимым! И он же стал причиной, по которой мне пришлось уехать к матери в Париж, хотя меня там особо не ждали. Меня не ждали нигде, и всю жизнь я была чем-то наподобие балласта для своих родителей.

Мы идем к машине, и мои руки наконец оказываются свободными — я достаю телефон и сообщаю подружкам, что прилетела и готова как следует оторваться. Завтра пятница и последний день лета, а это значит, что в Петербурге будут проходить лучшие тусовки — я обещаю подружкам, что ни за что не пропущу веселье.

Я сажусь на заднее сиденье, закидываю ногу на ногу и смотрю в окно.

Чемодан тащит водитель, потому что, конечно же, «леди» не таскают свои вещи. В машине я вручаю подарки мачехе и отцу — мачехе комплект дорогих французских духов известного бренда, только менее приторных, чтобы меня не тошнило рядом с ней, а отцу антикварную посуду восемнадцатого века, которую папа коллекционирует.

Мачеха морщит свое миниатюрное личико, над которым к ее сорока изрядно попотели пластические хирурги, и выдает:

— Ммм, несладкие. Ты специально выбрала именно такие?!

— Да, чтобы меня не стошнило на твое чудное платье и сделанные сиськи.

— Фу! Какая ты приехала… необразованная из своей этой… Франции!

— Ага…

Мы с мачехой награждаем друг друга колючими взглядами, а папа, как всегда, делает вид, что ничего не произошло.

Петербург встречает меня жаркой погодой — такой знакомый и такой чужой. Асфальт с выбоинами, облезлые вывески, серые девятиэтажки. Семь лет назад я убегала от всего этого, но теперь я вернулась, а улицы остались прежними. Все осталось на своих местах, только я вернулась другой.

— Мы так рады твоему возвращению, — произносит мачеха, будто между прочим, но я уже знаю этот ее тон. — У нас как раз завтра благотворительный вечер. Весь цвет города соберется.

Я даже не поворачиваюсь.

— Класс. Веселитесь.

— Вообще-то, — ее голос сладкий, но стальной, — ты тоже должна быть там.

Я резко отрываю взгляд от окна.

— С чего бы? У меня были свои планы. Меня подружки ждут, мы пойдем развлекаться в клуб.

— Какая прелесть, — голос ее звенит как хрусталь перед тем, как треснуть. — Но твои подружки подождут. Это важный благотворительный прием в честь господина Мурада Шаха. Мы придем поздравить его с повышением. Мы должны быть там всей семьей.

Я закатываю глаза.

— Семьей? Что за дерьмо?

Отец кашляет, будто пытается разрядить обстановку.

— Адель, это важно. Ты только вернулась, надо показаться, влиться в жизнь города.

Я закатываю глаза.

Зашибись. Я сжимаю зубы, и внутри все кипит — от бессилия, от злости. Я снова здесь, и снова эта женщина дергает за ниточки.

— Да, Роберт прав, — поддакивает мачеха моему отцу. — Сегодня отдохнешь, а завтра мы с тобой пойдем в модный бутик. Ты вообще понимаешь, что значит приглашение на прием?

Я поджимаю губы.

— Вообще-то нет, просвети. Если ты помнишь, я семь лет прожила во Франции.

— Оно и заметно! — фыркает мачеха, а ее голос звучит с восхищением, почти с благоговением. — Ты не можешь не знать фамилию Шах, они у всех на слуху! Это люди, которые держат в руках все: заводы, экономику, политику и, можно сказать, всю страну. Один из сыновей — прокурор Мурад Шах. Суровый, блистательный, умный. Остальные сыновья тоже при делах. Весь город будет там. И нас пригласили!

Я закатываю глаза.

— Какое счастье…

— Вот именно! Ведь у твоего отца сейчас… ну… дела с бизнесом идут не слишком густо, и, возможно, это последний шанс поправить наше положение дел.

Я поворачиваюсь к отцу.

— Папа, это правда? У тебя проблемы?

Он отмахивается, как будто я задала глупый вопрос.

— Дочка, не забивай голову. Главное — это честь. Быть гостями на вечере у Шахов — большая удача.

Мачеха кивает, глаза у нее горят.

— Нам просто нельзя упустить этот шанс. Адель, надеюсь в твоем Париже тебя научили любезности и быть леди, как полагается всем девушкам в твоем возрасте…

— Звучит отвратительно…

Меня передергивает. Словно они собираются поклоняться богам, а не идти на светский раут.

— Правда, Адель, не капризничай. Это всего лишь вечер.

Не капризничай.

— Это задница, а не вечер…

— Адель, я думала, что ты повзрослела, — морщится мачеха. — Только не вздумай выражаться так при ком-нибудь из господинов Шахов. Это серьезные люди. Будь леди.

— Меня сейчас все-таки стошнит на твои си… великолепные груди.

— Роберт! — возмущенно выкрикивает мачеха.

— Адель!

Я сжимаю кулаки, чтобы не ляпнуть чего-нибудь еще. Дышу носом. Считаю до пяти, но язык все равно чешется сказать что-нибудь колкое!

Пока они рассуждают о платьях и статусе семьи, я снова отворачиваюсь к окну. Мимо пролетают улицы моего прошлого. Вот за этим углом я впервые обнималась с парнем, который потом разбил мне сердце. Я бегала за ним, как дура, а он крутил романы со всеми подряд. Я была слишком маленькая и слишком глупая. И слишком быстро поняла, что любовь — это полная ерунда, которая ломает буквально на кусочки.

Родителей любовь тоже поломала. Как следствие: скандалы, крики и последующий развод, который принес облегчение обеим сторонам, но не мне. Мой отец женился на своей любовнице, а моя мама уехала на родину и вышла замуж за француза, но и в Париже я продолжила слушать крики и скандалы. Слава богу, я оттуда уехала, осталось только здесь не переубивать друг друга с мачехой, она еще та стерва…

Так что, я больше не хочу любовь и, тем более, не хочу семью. Это отстой.

Машина сворачивает к знакомому особняку. Теплый свет фонарей, ухоженный газон, новые ворота. Не дом, а показательная витрина, из которой хочется сбежать, но пока некуда. Я выхожу из машины и тут же натыкаюсь на своего брата — Паше десять, и он внебрачный сын мачехи и отца. Да-да, мой отец поступал как полный ублюдок — много лет он умудрялся жить на две семьи, и в тайной семье с Викой у него родился сын.

Когда мама узнала о нем, ему уже было три года…

Он бежит к папе, цепляется за его руку, радостно что-то тараторит.

— Адель! — брат поднимает на меня огромные глаза и застенчиво улыбается. Мы видимся чертовски редко.

Сердце предательски сжимается.

— Ну привет, братик, — целую его в теплую макушку. — Я тебе подарок привезла.

Он захлебывается радостью, когда я достаю из сумки огромный набор Лего, купленного перед отъездом из Франции.

— Спасибо, сестра, — благодарит Паша, и на миг я забываю, что в нем есть частичка мачехи. Все-таки он ни в чем не виноват. Он просто ребенок.

Вика поднимается по ступенькам, оборачивается ко мне:

— Отдохни, детка. Завтра у нас на тебя планы.

Улыбка у нее липкая, как приторный торт. Я задираю подбородок и молча прохожу мимо, не давая согласие, но и не отказываясь. У меня нет выбора, и это чертовски злит.

Я молча поднимаюсь наверх, в свою комнату. Открываю дверь — и замираю. Ничего не осталось таким, каким я запомнила. Ни фотографий на стенах, ни моих старых рисунков, ни даже обоев с цветочками. Все перекрашено в беж, половина моих вещей выброшена, комната будто стерта из памяти этого дома.

Словно меня здесь никогда и не было.

— Мы думали, твою комнату нужно обновить, — говорит мачеха с порога. — После вашего отъезда Паша жил здесь несколько лет и испортил обои красками, пришлось перекрасить в беж.

— Супер…

— Кстати, один из твоих чемоданов с одеждой потерялся где-то между Парижем и Петербургом. Завтра съездим за новыми вещами, а сегодня можешь надеть мои.

— О, боже! Всю жизнь мечтала носить одежду мачехи, — тяну я саркастически. — Спасибо, я лучше посплю голая

Вика закатывает глаза, но молчит. Я хлопаю дверью перед ее носом, и это единственное, что приносит мне удовлетворение.

Я прислоняюсь к двери спиной и выдыхаю.

Добро пожаловать в ад, Адель.

Глава 2

С утра пораньше мачеха потащила меня в модный бутик с блестящими витринами и супер нарядными платьями. Но то ли я была не выспавшейся после самолета, то ли голодной, но эти манекены с платьями меня раздражали — мне казалось, что я сюда не вписываюсь, хотя по факту все наоборот, я выгляжу слишком живой для этой стерильной дорогой атмосферы.

Я. Живая.

Но мачеха упорно наряжает меня как куклу. Отстой.

— Адель, посмотри! — ее голос звенит так, будто она только что выиграла джекпот, и почему-то этим джекпотом себя ощущаю я. — Шикарное платье, правда?

В руках у нее платье цвета шампанского. Все усыпано блестками, переливается под светом софитов и просто жутко слепит глаза. Декольте аккуратное, длинный подол тянется по полу. Платье кричит о деньгах, статусе и приличиях, которыми я ни черта не обладаю или не хочу обладать.

— Угу, шикарно, — бурчу я, но вешаю обратно. — Только я в нем похожа на новогоднюю елку. Мимо.

Вика раздраженно морщится, но тут же срывает с вешалки другое платье — на этот раз бежевое и с удушающим воротником под горло.

— Вот, ты только посмотри! Такое изысканное, настоящее сокровище. В нем ты будешь леди…

Я скептически поднимаю бровь.

— Это ж гроб на тонких бретельках.

Увы, но в этом бутике Вику хорошо знают, поэтому ей стараются угодить. Она с консультантами сует мне то одно, то другое платье — все как будто сшиты для чьей-то богато-раздутой жены, которой за сорок. Ноль дерзости и уникальности…

— Надень хотя бы это, — Вика сует мне очередную тряпку. — Ты не понимаешь, как важно произвести впечатление. Там будут влиятельные люди, чего только стоит господин Мурад Шах… Хотя он и вряд ли обратит внимание на такую строптивицу, как ты, но попытаться можно!

Я закатываю глаза и отмахиваюсь:

— Я выберу сама, ладно? Мне уже не пятнадцать...

Я специально иду к другому ряду и нахожу то, что зацепило меня с первого взгляда. Черное платье с красивым декольте, под которое я не собираюсь надевать лиф, с закрытой спиной и длинной юбкой, но вся соль в том, что оно все соткано из элегантного черного кружева, под которым лишь тонкий бежевый подклад…

Просто шик!

Оно такое дерзкое... будто шепчет: «Вот она я. Смотри, если осмелишься».

— Ты с ума сошла?! — Вика аж давится воздухом. — Хочешь нас опозорить? Оно же дешевое как три копейки…

— Беру!

После примерки я даже не даю ей шанса возразить: несу платье на кассу и достаю свою карту. Я привыкла сама платить за свои решения, вот и сегодняшний день не стал исключением.

Благо, хоть родители и считали меня балластом, но зато они откупались от меня приличной суммой денег, падающей на карточку каждый месяц, а еще все лето я работала во Франции переводчиком и гидом, так что за платье заплатить я в состоянии.

На выходе из бутика я чувствую, как Вика пыхтит от злости. Отец ждет нас в машине, и я забираюсь туда с огромными пакетами. В придачу к платью я купила серьги и колье — уже на отцовские деньги и просто назло мачехе.

— Твоя дочь опозорит семью на вечере у господина Мурада, — жалуется Вика уже в машине, когда мы выезжаем с парковки. — Ты даже не представляешь, какое платье она выбрала.

— Задницу прикрывает, и славно! — отрезаю я и отворачиваюсь к окну. — А вообще я могу никуда не идти!

Отец кашляет в кулак, как будто хочет сгладить угол, но я вижу, как уголки его губ дергаются. Он сам понимает, что я права. Но Вика давит, ей нужен результат.

— Роберт, скажи что-нибудь! Ну?

Отец сжимает руль сильнее обычного, и я понимаю: тема закрыта, и у нас с Викой ничья.

Мы возвращаемся домой, и я надеюсь нормально поужинать, но дома нас уже ждет целая делегация: визажисты с чемоданчиками, стилисты, примерки...

Вика сияет, будто это ее день, я же, едва захожу за порог, сразу же сталкиваюсь с навязчивыми руками, которые тянутся к моим волосам, но я быстро запираюсь у себя в комнате.

Я сама крашу глаза и вывожу стрелки — резкие и подчеркивающие изящный разрез глаз, такие, что мои голубые глаза становятся холодными и колючими. Идеальную кожу оставляю нетронутой, лишь наношу блеск на губы — и все.

Волосы оставляю распущенными. Светлые, кудрявые, они спадают на плечи и классно контрастируют с черным платьем. Кудрявый блонд и голубые глаза у меня от мамы, а вот характер… мать говорила, что характер у меня в папину бабку — такой же противный, ну и славно, спасибо за него бабке.

Когда под вечер я выхожу из комнаты, Вика чуть не теряет дар речи, но никак не комментирует.

Минут через двадцать мы уже садимся в машину. Вика аккуратно устраивается рядом с отцом, ее волосы идеально уложены, а платье — словно из рекламного буклета. Я с братом сажусь сзади, подгибаю ноги и достаю телефон.

Оказывается, у меня уже пять пропущенных от подружки Зои. Когда я перезваниваю, на их фоне музыка, визг и смех.

— Ну что, Адель, когда тебя ждать? Тут огонь! Только тебя не хватает!

Я корчу недовольную рожицу.

— Я постараюсь вырваться пораньше. Через час буду у вас, без меня не начинайте!

Музыка в трубке щекочет кровь, и я уже думаю о танцполе, а не о скучных тостах и мероприятии в честь какого-то старикана Мурада Шаха. Конечно, он будет стариканом — а в каком возрасте прокуроры занимают такие высокие должности? Только разве что к пенсии, а у меня к извращенцам-пенсионерам жуткое отвращение…

Минут через тридцать мы подъезжаем к залу. Огромное здание сияет огнями, вокруг — дорогие машины, охрана, суета. Я выхожу первой, поправляю платье и чувствую взгляды. Мужчины оборачиваются, женщины шепчутся, хотя я не сделала ничего плохого — да, оно кружевное и очень сексуальное, но оно сидит приличнее, чем платье Вики, облегающее ее искусственную грудь, хотя стоит признать — грудь ей сделали ничего.

— Если ты попытаешься меня продать, как в мои пятнадцать, когда ты знакомила меня со старыми дедами… — говорю я тихо, в упор глядя на мачеху, — я отсюда сбегу.

— Не говори ерунды, — шипит она, но более спокойно, чем полагается. — Не было такого!

— Было. И я все помню. И как ты хотела выдать меня замуж за медиамагната на пенсии и позволяла ему меня лапать в отсутствие отца — тоже.

— Ой, я бы и сама за него замуж вышла! — цокает Вика. — Иди, пожалуйся отцу… расскажи все эти сказки, которые ты напридумывала, и он сбагрит тебя обратно к пьющей мамаше во Францию.

Сучка.

Я бросаю взгляд на часы: ровно девять.