Читаем Нам с дельфином по пути онлайн бесплатно

Все совпадения с реальными людьми случайны.

Вязкий и тягучий мрак однообразных будней. Сумерки на улице, ноябрьская хмарь и нет, не хандра, а привычность — будто ты будильник и тикаешь, будто в тебе и не заложено желание радости, будто минуты и часы не должны отличаться друг от друга для тебя — ты всего лишь вещица, бессмысленно отстукивающая ритм. Ты и есть — держатель ритма. И в этом смысл — в ровном, размеренном движении. Без стучания молоточков сердца по клавиатуре души, без трепетаний, без обтрепанных крылышек мечтаний. Просто держи ровный ритм. Туки-тук, туки-тук. И среди этого привычного туканья особенно ярким бывает случайный эпизод, когда встречаются два несущихся в своих направлениях поезда. Случайный эпизод параллельного сидения на двух стульях и смотрения в один большой монитор. И я чувствую такую радость, что если бы был хвост, я бы бешено стучала им об свой стул. Тук-тук-тук-тук-тук…

1.

Будильник ожил на маленький и одновременно длинный миг. Внезапная искра высеклась из соприкосновения двух металлических корпусов, двух часовых механизмов — моего и Володиного. Нас столкнуло работой, насильно запихнув в одну тесную каморку, на его рабочее место — в маленькое издательство, с которым наш такой же небольшой, да к тому же и временный аппендикс на теле «Российской газеты», в сотрудничестве выпускал бумажный альбом с отчетом о проделанной за год работе. Мы были порталом, посвященным Году литературы 2015 года. И этот год подходил к концу. А на официальном закрытии нужно было вручить «ощутимые плоды» нашей сетевой деятельности. Я работала удаленным корректором. Но нас настолько поджимали сроки сдачи «плодов» в печать, что я два дня и несколько раз читала этот альбом дома, а потом меня все равно выдернули в редакцию.

В редакцию отчаянно не хотелось. Я почти всегда работала дома, фрилансером, и на пяти съемных московских квартирах, и когда появилась своя. Своя появилась вообще случайно, в тот период, когда мой мир все сворачивался и сворачивался, пока не свернулся совсем. Вначале я рассталась со своим питерским молодым человеком и уехала жить в квартиру к бабушке, а потом меня покинула бабушка, уехав от меня в печь крематория и отставив мне квартиру. В день похорон расформировался журнал, в котором я и мой молодой человек работали редакторами. Я — 7 лет, он — 5, с тех пор, как я вытащила его из Питера в Москву. В общем, когда на меня свалилась первая в жизни своя квартира, я испугалась ее неподвижной недвижимости, ее незримых душных оков, которыми она делала меня сторожем себе, несвободным, зависимым. Я в ужасе бежала в Петербург. И там, помню, как ждала у подружки съемную квартиру, а ребята из этой съемной ждали горящих билетов на Гоа. Так мы все сидели и ждали, я корректировала статью, срочно, под вопли московского редактора в почте: «Я же сказал к Новому году!!!», а потом, поссорившись с этой подружкой, заболев, перебиралась по Невскому со всеми вещами к Восстания, в еще одну творческую коммуналку. Там я тихо вязала шапки и смотрела в ноутбук, отлеживаясь в углу пустого квадрата комнаты с высокими потолками. На полу был желтый паркет, в углу — матрас, хозяева уехали на гастроли. А потом была 13-я линия, Васька и… случайно встреченный будущий муж, снявший со мной одну кровать на двоих. В итоге всех наших скитаний мы вместе вернулись в Москву, и у меня появилось сразу много всего: муж, квартира, работа.

Да, вначале было тяжело и страшно. Каждый пункт этого списка был похож на камень на шее Му-Му. И он тянул, тянул на дно обыденности, в привычку, в бесчувствие. Я сильно переживала, что больше нет той свободы, которой была наполнена вся моя прежняя жизнь. Жизнь вообще перевернулась, она стала похожа на песочные часы, где весь песок стал течь в одну дырочку. И это было удивительно и непостижимо, причем только для меня, ведь это была нормальная жизнь, а я от нее так долго бежала. И прежняя жизнь была скорее фонтанированием песка в разные стороны, вихрями ветра, играющего с одной шевелюрой, щекочующего другую, нежно касающегося третьей. Игра — наверное, вот ключевое слово. Все было ненастоящим, все было игрой и все было как бы не со мной, ведь и я была игрой в этой игре. Квартира и муж стали «моим», ценным, тем, что боишься потерять, и это «мое» приостановило мою многоликую и веселую игру, сделав меня кем-то одним.

Работа — нет, работа на фултайме так и не прижилась в моей новой жизни. Работа сама выплюнула меня из подвала на Пречистенке, задолжав две зарплаты. Да и работа была не моя, а подружкина. Я работала в этом журнале корректором, как всегда приходя в редакцию раз в месяц, а подружка попросила меня поработать за нее выпускающим, потому что уезжала на ПМЖ в Черногорию. Ну не мое это, сидеть в офисе и играть в пасьянс, потому что свою работу я делаю за 4 часа, а отсиживать нужно 8. Утомительно было напускать на себя важный вид, купив для этого очки без диоптрий в строгой оправе. В общем, сбежала. И очень обрадовалась, когда меня пригласили работать в «Год литературы». Удаленно. Дома.

За год моя двухкомнатная квартира поняла, что у нее есть спальня-гостиная, в которую мы, два уставших бойца, ссыпаемся по вечерам и, застилая кровать, уходим до следующего вечера, а есть мой рабочий кабинет, в котором я с 10 до 18, как штык, сижу за большим монитором, пристегнутым к телу ноутбука. В руках у меня беспроводная клавиатура и мышь. А иногда вместо мыши кисть и краски, а вместо монитора — мольберт рядом со столом. А иногда все перемешивается на палитре дня. Приходит текст, и я засовываю кисть в зубы, а разноцветными пальцами стучу по клавиатуре, внося свои правки в админку сайта. При этом я рычу как собака, у которой отнимают любимую косточку, и понимаю, что рисовать — мне нравится, а работать — не очень. И если бы мне только дали время рисовать и только рисовать…

Родная моя солнечная нора, выходящая окнами на юг, превратилась в 13-метровый рабочий кабинет редактора и мастерскую художника. И вот из этого кабинета мне совсем ни капельки не хотелось ехать в редакцию.

Здание редакции было похоже на старого деда с брежневскими бровями. Оно и было дедом — эдаким героем Советского Союза с орденами и регалиями. Недавно я вчиталась в свой пропуск, и мне стало страшно: «Издание правительства Российской Федерации. Российская газета». Здание было седым и тяжелым и будто бы загораживало собой всю улицу Правды. Комнатушка же «Году литературы» была выдана завалящая. Комната-вагон с двумя компьютерами вдоль длинной стены и одним столом у окна. С другой стороны — шкаф во всю стену. Стула там умещалось ровно три, а если набивалось народу больше трех, то приходилось стоять и либо обсуждать свои вопросы, либо отмечать дни рождения — в общем, вести свою общественную жизнь стоя. При этом мимо нас проходили РГшники в свою святую святых — отгороженный со всех сторон медиацентр. Мы иногда ходили на редколлегию через него или в переговорный зал внутри него. Медиацентр был стерильным и набитым тихими людьми за компьютерами, а посередине царственно размещался стол вроде «Что? Где? Когда» — внизу белый пластиковый круглый стол, а по кругу вверху — мониторы, мониторы…

Мне, как человеку непосвященному, этот объект казался неким произведением искусства, несущим месседж о том, как тут круто и какие они великие.

Приехав дочитывать наш бумажный альбом в нутро этого страшного деда, я даже обрадовалась, когда мне сообщили, что «долго тут не рассиживайтесь, нам уже заказали машину, через час повезут подписывать альбом в издательство». Даже стало интересно. Наверное, сейчас нам подадут правительственную «Чайку» с личным шофером в фуражке как в кино. Но автомобиль оказался хоть и черным, как «Чайка», но больше похожим на обыкновенное такси. Это была «Шкода» с нагловатым рыжим парнем за рулем. Парень перебивал всех нас по очереди, рассказывая все, что знает о футболе, городах России, бассейнах Москвы. И я подумала, что работа в «РГ» — это, наверное, диагноз. Каждый, кто причастен к самому Правительству, от уборщицы до бухгалтера, наверное, главнее и умнее всех остальных людей.

Подписывание отчетного альбома в издательстве состояло из еще одного, стотридцатьмиллионного прочтения распечатки, разложенной на монументальном столе из темно-зеленого сукна. Этот стол занимал треть каморки, и мы, сев за него в три стула, подперли собою входную дверь.

Каморка была точь-в-точь как наша редакционная. Только еще теснее, потому что по одной стене — 2 компьютера, по другой — один, у окна — книжный шкаф и столик с кофеваркой, а у двери — этот «бильярдный» стол.

Нам распечатали еще один экземпляр альбома, мы важно сели и поискали, что бы еще исправить для пущей красоты и благообразия. Главного редактора заставили подписать чуть ли не каждую полосу, наша дама-верстальщица поехала помогать нам с нами за компанию, через час и главный, и дама ушли, а меня оставили: «Ну, Оля, до свидания, нам надо бежать, ты же посидишь с Володей, поможешь ему внести правку».

— Угу, — сказала Оля недовольно и пошла раскладывать партитуру листов у компьютера Володи.

Володя оказался верстальщиком, крайним винтиком со стороны издательства. Его коллеги тоже разъехались. А мы разложили свои листочки на стуле и начали играть в четыре руки партитуру альбома.

— Володя, вот здесь нужно убрать слово…

— Какая страница?

— 78.

— Готово. Дальше.

— 79, вместо «Волошинский» пишем «имени Волошина».

— Проверяйте.

И тут-то у меня застучал воображаемый хвост и какая-то странная радость внутри: «Как хорошо, что все ушли, как хорошо, что мы одни». И мы тихо и слаженно вносили свои правки, а потом также тихо и слаженно пошли домой.

И как-то так плотно мы сыгрались за эти несколько часов, проведенных вместе, что я вросла в него и перепутала жизни. Вот уже кадр меняется на такой: Я еду в метро с Володей домой, к нашему сыну. Я преподаю английский в школе, где учится наш Сережка. Я уже начинаю думать, что там Сережка ел один без нас…

Но тут мы подъезжаем к станции, где мне переходить, и Володя говорит:

— Вам выходить.

— Всего хорошего, была рада знакомству, — отвечаю я и по инерции выхожу.

Поезд уезжает, я долго стою на платформе, одеваясь в привычное.

Мы были знакомы часа четыре, а я готова с упоением любить его жену, его сына, его работу, его нерадивых учениц, которым он преподает фотошоп, да все, что его окружает, а не только его самого. У его жены сегодня день рождения. И на переходе в метро, где мы стоим и прощаемся, я хлопаю себя по карманам в поисках того, что бы подарить его жене. Вспоминаю, что у меня на брелке от ключей висит флуоресцентная ракета. Лезу в карман, достаю ключи — ракеты нет. Шарю в кармане — а она оторвалась и лежит в углу кармана. Значит, все правильно, она готова к старту. «Вот, говорю, это ей на ускорение реализации творческого потенциала». И мы прощаемся на этом переходе и идем… в одну сторону. Оказывается, что нам надо еще одну станцию проехать вместе. И вот тогда уже я прилипаю к нему окончательно и забываю, что мне выходить.

Что это было? И можно ли сказать, что вообще что-то было. Просто обрывок какого-то странного, отчасти взаимного притяжения. Будильники дали сбой в равномерности тиканья. Вначале — нечто невидимое, по телефону. Тук-ту-тук. Уже два дня Володя вносил удаленно мои правки, вносил хорошо, не всякий верстальщик способен так внимательно работать. Обычно приходится просить довнести раза 3, или внести правильно, а не с грамматическими ошибками. Так что у меня возникло искреннее желание поблагодарить незнакомца. А тут как раз то ли он нам, то ли мы ему звоним. Я прошу трубку и говорю в нее:

— Алло, это Володя? Хотела вам спасибо сказать за качественно внесенную правку.

А он на том конце:

— А я хотел вас поблагодарить за столь понятную правку… Я изучал корректорские значки раньше.

Вот как-то так бы все и закончилось, если бы в тот же день нас не повезли к ним в издательство. Да и вообще мне казалось, что это какой-то дядя Володя, он представлялся мне толстым дядькой, с одышкой, слегка небрежным и небритым. Ну кто еще мог бы работать в издательстве, дружественном нашему советскому «деду». Только такие дяди, которым кормить семью, которые как пони бегают по кругу и так привыкли, что уже ничего не чувствуют.

Так что ничего и я не чувствовала к этому дяде Володе, когда мы ехали в их издательство. На проходной нас встретил черненький бодрый человечек со странной прической вроде совсем короткого ирокеза, а на затылке при этом красовался крысиный хвостик, как было модно когда-то в тех далеких, в которых он, видимо, был совсем молодым. Наш главный редактор тоже носил похожий хвостик. Они посмотрели друг на друга в лифте и, видимо, увидев хвостики, завиляли ими, и к концу поездки нашли общих знакомых и вышли из лифта друзьями. А я вглядывалась в странного человечка дальше. Тело его было не то чтобы тучным, а раздутым и упругим как мячик, а глаза — слегка выпученными и сияли, то ли компьютерным светом, то ли лучезарным весельем. Казалось, что он съел воздушный шарик с газом и может прыснуть со смеху или взорваться — как клоун в цирке… Крыло носа украшал белый гнойный прыщ. Он волновал меня, и так и подмывало выдавить, но нельзя же бросаться на человека и выдавливать ему прыщи. Прыщ вместе с веселым взглядом придавал в целом даже некую подростковость. Когда мы вошли в их кабинет и со всеми познакомились, то оказалось, что это и есть Володя.

Пока мы втроем с главным и дамой сидели за парчовым столом и изображали важное чтение последней версии альбома, Володя наблюдал за нами своими смеющимися глазами. А когда все ушли, он по-доброму забурчал, мол, конечно, только у нас с ним нет дел и семей… И я улыбнулась, до чего он был в этот момент похож на моего мужа.