Читаем НАИРИ онлайн бесплатно

События имели место,

герои созданы из прототипов.

– Ну все, – сказала жена. – Твою Анталью объявили. Иди, поднимайся на границу, а я поехала домой.

Я взглянул на часы, висящие над расписанием рейсов.

Они показывали двадцать минут шестого, регистрация началась в срок. До вылета оставалось черт знает сколько времени, можно было не спешить. Но жене, измученной ранним подъемом, не имело смысла оставаться тут лишнюю минуту, ей стоило ехать обратно.

– Поезжай! – ответил я. – Пока!

И поцеловал ее – в нос, опасаясь размазать помаду.

Перед выходом из дома жена красилась долго, словно собиралась не в сонный утренний аэропорт, а на светскую вечеринку, каких в нашем огромном неуютном городе никогда не бывало.

– Не устраивай в квартире сквозняки, не бегай голышом при открытых балконах.

Расставаясь с женой, я всегда давал ей указания, словно девочке-младшекласснице, которая со всем согласится, но ничего не выполнит.

– Надену халат. Обещаю.

– И не сиди под кондиционером.

– Не буду. А ты не перекупывайся в море.

– Обещаю. Ешь как следует, не сиди без меня голодом.

– Обещаю.

– И не включай перед сном «Пуаро». Оно убаюкивает, а под телевизор спать вредно.

– Хорошо. Буду брать в постель четвертый том «Войны и мира», – жена была сама покладистость. – От этой нудятины засну на второй минуте.

– И не порись в «скитлз» ночи напролет.

– А ты не забывай мазаться кремом, а то за первые два дня превратишься в головешку. Я тебе купила с самым большим фактором. Лучше всего – найди какую-нибудь тетку, которая тебя станет натирать каждое утро на пляже.

Жена говорила со смехом.

Она прекрасно знала, что мне не нужен никто, кроме нее. И это было так.

Я то и дело перехватывал чужие взгляды.

Топик, подобранный под цвет машины, имел тонкие лямки; бюстгальтер с ним не надевался. Грудь ее не требовала поддержки, оставаясь почти девичьей, хотя осенью жене предстоял юбилей, который было не принято отмечать. Плечи не успели загореть из-за дождей, тянущихся с начала лета, и сияли белизной. Недавно сделанная стрижка делала ее совсем молодой. Да и вообще жена была несказанно хороша.

Наш совместный стаж составлял пятнадцать лет, но моя любимая женщина оставалась моей единственной желанной.

Сейчас я смотрел на нее и не представлял, как проведу эти две недели на Средиземном берегу.

На самом деле я ни за что бы не полетел отдыхать один, но как-то незаметно пришла эпоха двадцатилетних. Людям нашего возраста не осталось возможности согласовать отпуска, нам стоило радоваться возможности отдохнуть по-человечески хотя бы порознь.

– Я тебя люблю, – сказал я, на капельки не греша против истины.

– И я тебя тоже люблю, – ответила жена.

Приникла ко мне и аккуратно, стараясь не испачкать мою рубашку помадой, потерлась носом.

– Постараюсь без тебя ничего не разрушить.

– Постарайся.

Я кивнул без улыбки.

Перспектива была реальной. Я не сомневался, что за время моего отсутствия жена что-нибудь сломает, устроит дома бедлам, разобьет машину или потеряет какую-нибудь нужную вещь. В командировки мне приходилось ездить нередко и каждый раз жена встречала меня каким-нибудь сюрпризом.

– Отдыхай как следует, – сказала она. – Ешь, пей, спи, купайся. И снова ешь и спи побольше, когда никто тебя не дергает каждую секунду. Ни о чем не волнуйся, все будет хорошо, возвращайся скорее, я буду по тебе скучать.

– Я уже по тебе скучаю.

Это тоже было чистейшей правдой.

Минута, проведенная без жены, порой казалась мне вычеркнутой из жизни.

Вздохнув, я поцеловал ее душистую макушку.

– Не пей кофе сейчас в баре. Поспишь в самолете, прилетишь свежий, примешь душ, переоденешься, пообедаешь и поедешь к мору, не потеряешь эти полдня.

– Хорошо, пить кофе не буду, в самолете сразу лягу спать.

У двери, ведущей в зону отправления, скопилась очередь.

Взяв жену за прохладные плечи, я нехотя отстранил ее от себя.

– Поезжай. Я тут буду стоять еще не знаю сколько.

– Сейчас поеду.

– Черт, надо было все-таки тебе меня послушать. Приехал бы я сюда сам на «Ауди», оставил ее на стоянке, а ты бы сейчас спала…

– Еще чего. В кои-то веки ты улетаешь отдыхать без меня, и я тебя не провожу? Или ты не рад, что я тебя сюда привезла.

– Не говори глупостей. Конечно, рад. Просто от недосыпания портится цвета лица, а ты у меня – самая красивая на свете.

Жена благодарно молчала.

– А теперь поезжай, не томись тут понапрасну. Помахать тебе я все равно не смогу.

Я смотрел поверх ее рыжей головы.

За стеклянной стеной аэровокзала висела сетка серого дождя, который начался сразу, как только мы сюда вошли.

– Ты еще успеешь не до конца проснуться, дома ляжешь и уснешь. Проспишь до обеда, сегодня воскресенье, все уехали в сады, не будет ни собак, ни детей, ни рэпа. Ты взяла куртку?

– Взяла, конечно. Не в «О’Кей» же собрались.

– И оставила в машине.

– Ну да. Бросила назад. Когда приехали, здесь дождя еще не было. Не хотелось тащить.

– Зато сейчас есть. А я за тобой не проследил. Детский сад, старшая группа…

Не говоря ни слова, жена одарила меня ласковым взглядом.

– Беги скорее в машину, пока не припустил сильнее.

– Да, уже бегу. Сейчас поеду. Только заведу машину.

Брелок «Шер-Хана» качался на ее тонком пальце.

– Вот.

Жена нажала кнопку, через несколько секунд раздался тройной писк.

– Все, как ты велишь. Чтобы не ехать с места на холодном двигателе. Хотя сейчас он не успел остыть.

– Молодец.

– Доеду за три секунды и сразу лягу спать. Даже чай пить не стану, только сотру глаза.

– Не гони, как сумасшедшая.

– Не буду. На самом деле я еще сплю, с утра так и не проснулась.

Зеленая модель биплана «По-2», криво подвешенная у потолка в память о том, что местный аэропорт начинался с такого самолета, уже отчаялась куда-то лететь.

Но меня ждали иные места, высокие небеса и другая погода.

– Дорога мокрая, в зеркала ничего не видно. Как сядешь, сразу включи обогрев. У выезда на трассу стой, пока не откроется окно.

Я давал указания, прекрасно зная, что без меня она погонит, как бешеная, двумя руками держась за руль и не оглядываясь по сторонам.

– Буду стоять хоть целый час. И поеду по среднему ряду.

– И не забудь, за кафе «Отдых» поставили камеры. Там «восемьдесят», притормози заранее.

– Приторможу, приторможу.

Я опять обнял жену.

Плохо кормленная в детстве родителями, ростом она не вышла. Но черные туфли на шпильках слегка компенсировали нашу разницу.

– Ну ладно, все, поезжай.

– Поеду.

Она еще раз прижалась ко мне.

– Пока!

– Пока, – ответил я, еще раз ее отпуская.

Жена процокала к выходу, прекрасная даже в джинсах, надетых по утренней прохладе. Во всем холле не нашлось бы другой женщины, способной сравниться с нею.

Меня кто-то толкнул. Кругом все спешили, пора было двигаться и мне.

Посмотрев вслед жене, я взялся за ручку своего серого чемодана.

Он казался неподъемным.

Я вполголоса выругался: пограничный пункт находился на втором этаже, эскалаторов здесь не имелось, туда вела обычная лестница, причем довольно крутая.

«Боинг-737» авиакомпании «Татарстан» – белый, расцвеченный красной и зеленой полосами, бегущими с киля на фюзеляж – был наверняка выпущен в тысяча семьсот тридцать седьмом году.

Слой свежей краски не мог скрыть бесчисленные неровности обшивки, металл устал до изнеможения. Планер был измучен тряской турбулентности, ударами водяных струй и облачных клочьев, шквальной вибрацией на взлетах и толчками при посадке, к тому же разъеден антиобледенителем, протекшим во все стыки. Старомодно круглое сечение мотогондол, в которых виднелись вентиляторы новых двигателей «Пратт энд Уитни», говорило, что этот самолет лишь лет на десять моложе меня.

Тоже далеко не молодого: середина пятого десятка не являлась возрастом радости, хотя я его еще не ощущал.

Самолет напоминал Ноев ковчег; ему давно настала пора укорениться, но кто-то столкнул его со счастливой горы Арарат и снова заставил летать. И сейчас этот дряхлый «Боинг» замер на стоянке в ожидании новых пар земных тварей, а вместо корней к нему тянулся черный кабель аэродромного источника питания.

Трапов стояло сразу два; центровка американского лайнера – не переделанного бомбардировщика, подобно нашим «Ту», а спроектированного для людей – позволяла принимать всех одновременно.

Чистых – в передний салон бизнес-класса, нечистых в задний «эконом».

При тянущейся с детства любви к авиации, при умении наслаждаться всеми фазами полета, при ошеломительной радости, всегда охватывающей меня в воздухе, я ни разу в жизни не летал в первом классе. Никогда не чувствовал себя белым человеком: не имел возможности расправить свои сто восемьдесят семь сантиметров и не страдать от соседства какого-нибудь жирного мужика, не мывшегося с сотворения мира, выпить чего-нибудь легкого – вина или хорошей водки, что на эшелоне «десять тысяч» доставило бы особое удовольствие – и посетить уютный туалет, где из мусорного ведра не сыплются через край использованные гигиенические прокладки.

Я был общительным, но не любил, когда общение мне навязывают извне, всегда стремился к определенной степени уединения даже в толпе. В салоне второго класса приходилось находиться в слишком тесной близости к людям, не вызывающим симпатий; всю сознательную жизнь я мечтал лететь в бизнесе, но воплотить мечту не удавалось. Каких бы планов на грядущую роскошь я ни строил, в самый последний момент всегда мешало что-то более насущное – сиюминутное, но неизбежное, требующее серьезных расходов.

Впрочем, сейчас об этом не стоило думать; никакие мысли не могли переместить меня в первый класс из салона для бомжей.

Да и вообще я пребывал в состоянии расслабленной эйфории, в какое впадал всегда, перешагнув красную черту границы, получив выездной штамп в паспорт и ровно на четырнадцать дней ощутив себя гражданином мира.

Я похлопал себя по карманам. Нашитые по бокам на штанины моих летних брюк, они были огромными, надежно застегивались и могли вместить целый автобус. Все необходимое в путешествии: документы, путевку, ваучеры, билеты, деньги в рублях, евро и долларах, мобильный телефон – я распихивал туда и не нуждался в ручной клади.

Глупо было проверять что-то уже на перроне после двух часов, проведенных в зоне отправления. Жена давно была дома и, скорее всего, действительно спала, свернувшись калачиком на краю нашей огромной кровати немецкого производства. Но действие вышло автоматически: я никогда ничего не забывал – ни вещей, ни людей, ни мыслей.

Я пристроился к очереди на посадку. Точнее втиснулся в толпу возбужденных женщин и сумрачных мужчин.

Кажется, я и сам почти спал, потому что не заметил, как меня поднесло к трапу и больно ударило ногами о железную подножку.

Местная, в унылой синей форме, инспекторша из отдела перевозок молча взяла мой посадочный талон. Я поднялся по скользким от росы ступенькам, переступил самолетный порог. Кажется, на «Боингах» я не летал года три, потому что по привычке втянул голову в плечи, не сразу сообразив, что здесь этого не требуется.

Предбанником заведовала татарская бортпроводница в малиновом сарафане. Совсем молодая – невысокая, темноликая и почти плоская в той части, которая у женщин бывала привлекательной.

– Доброе утро! – сказал я, всегда бывая вежливым даже со слугами, чье отношение к себе уже предоплатил.

Она что-то пробормотала, взглянула недобро и тут же отвернулась.

По годам годясь в отцы, я ее не интересовал, но и ее реакция была мне безразлична.

Салон «Боинга» напоминал не подвальное бомбоубежище, а сводчатый зал правобережной станции Ленинградского метро. Даже во втором классе американский самолет имел такие расстояния между креслами, что можно было ощутить себя рожденным на свет, а не скрючившимся в утробе.

Мой 21-й ряд находился в последней трети, ближе к хвосту, место носило литеру «Е». У прохода сидела толстая женщина лет семидесяти в чудовищной белой разлетайке; величественная осанка выдавала учительницу на пенсии. От нее разило пОтом, хотя день лишь начинался и в салоне было еще не душно. Продираться мимо такой туши не казалось большим удовольствием – остановившись, я вежливо спросил:

– Не хотите передвинуться на мое место, чтобы я вас не беспокоил?

Бывшая классная руководительница не ответила.

В этом полете мне явно не везло на женщин; ни молодая ни старая не удостоили меня вниманием.

Хотя бортпроводнице, скорее всего, просто хотелось спать, а соседка желала сидеть с краю, чтобы беспрепятственно ходить в туалет.

Уплощившись, я боком просочился к своему синему креслу.

Сейчас тут было довольно комфортно, но в самолете мне всегда рано или поздно становилось холодно; я не снял свою куртку-ветровку, а только расстегнул.

Около иллюминатора сидела женщина.

Не будучи христианином, я был чужд принципов «посмотревший возжелал, возжелавший захотел». Жену я любил больше солнечного света, но это не было связано с удовольствием рассматривать других женщин.

И соседку справа рассмотрел.

Она была моей ровесницей – достаточно стройной, с приличной грудью и черными волосами.

Впрочем, это я отметил во вторую очередь, а сначала взглянул на ее ноги.

Не только потому, что их любил как высшую эстетическую сущность.

И не потому, что мужчина, не смотрящий на женские коленки, мертв – а я был жив.

Просто соседкины ноги сразу бросились в глаза.

Женщин на анталийский рейс набралось больше, чем достаточно. Некоторые надели джинсы, большинство сверкало голыми ногами: незагорелыми, жаждущими солнца, ради которого все и летели подальше от нашего города, затопленного унылым дождем.

На этой были черные колготки – не прозрачные, а плотные, сверкающие, как антрацит.

Да и вообще вид ее казался странным для самолета, собирающегося взять курс на Турцию в середине июля. Соседка была одета в черную футболку и черную юбку, туфли вызывающе краснели. Алым сверкали ее ногти, таким же смертельным цветом она оформила губы – не пухлые и не узкие, не чувственные и не безразличные, а какие-то спокойные. Она смотрела перед собой, и ее выразительный профиль казался очень уверенным. Цвет глаз я не определил, однако понял, что они темные.

В вырезе ворота на белом теле сверкала золотая цепочка: узенькая, прекрасно отполированная, сияющая каждым звеном по отдельности.

Эта цепочка подчеркивала дороговизну всего прочего.

Я отличался равнодушием к одежде, всему прочему предпочитая удобство, но жена была самой яростной тряпичницей из всех женщин. Наш достаток не позволял ей иметь все желаемое, но она умела непревзойденно выдерживать стиль, разбиралась в брендовой принадлежности вещей и невольно научила этому меня.

Футболка женщины с места «21F» на первый взгляд была проще самой простой простоты. На ней не имелось ни отстрочки, ни вышивки, ни стразов, ни неназойливого логотипа где-нибудь у плеча. Но по глубокому черному цвету, по посадке, по ощутимой мягкости – еще по чему-то, необъяснимому, но несомненному – я понял, что это вещь из фирменного бутика.

Бюстгальтер, угадывающийся невнятно, тоже был явно не китайским.

Черная юбка – обманчиво скромная – заканчивалась не выше и не ниже, а на лучшем уровне при положении «сидя».

Ноги были длинными; их не портили колени, чуть более узкие, нежели я любил.