Читаем Капкан онлайн бесплатно

Инспектор Пирин Йонков не любил ездить на своей личной машине, да и служебной пользовался редко — в основном когда его вызывали в управление. Такой уж был у него характер; он совсем не стремился выставлять себя напоказ и вообще считал несчастными людей вроде меня, которых радио, газеты и особенно телевидение делают в большей или меньшей степени известными. "Это ведь ужасно неприятно, — говорил он мне как-то, — люди узнают тебя в трамвае или на улице и тычут пальцем. Нет, я, может быть, именно потому избрал себе эту профессию, что она требует как раз обратного. Какой же это криминальный инспектор[1], если его узнают все бывшие, настоящие и будущие преступники?"

История, которую я сейчас расскажу о Пи-рине Йонкове, а вернее, об одном весьма запутанном преступлении, раскрытом им, — в сущности, это уже история о том, как я написал одну из своих пьес. Мне давно хотелось написать нечто подобное. И вот однажды я рассказал тогдашнему директору Национального театра имени Вазова и моему старому другу Андрею Гуляшки о своем желании написать пьесу с детективным сюжетом. Гуляшки необыкновенно воодушевился:

— Ты непременно должен это сделать! У нас есть обязательства поставить такую пьесу, и ты просто спасешь нас!

— Но я только собираюсь написать ее…

— У тебя есть идеи, материал?

— Есть. Но что-то пока мне все это не нравится?…

— Я познакомлю тебя с Пирином — у него вагон идей!

Через некоторое время я зашел к Андрею Гуляшки в театр, собираясь выпить с ним по чашке кофе, и застал в его кабинете литературного критика Любена Георгиева и еще одного незнакомого мне человека.

Незнакомец, будто стесняясь, протянул мне руку и пробормотал имя и фамилию, которые я не расслышал.

Любен Георгиев долго развлекал нас, рассказывая последние новости, услышанные в Союзе писателей. Мы хохотали. Незнакомец смеялся вместе с нами, слушая забавные истории, которыми Георгиев старался подсластить наш горький кофе. Когда тот исчерпал свой репертуар, Гуляшки повернулся ко мне:

— Божидар, это Пирин…

Я сразу не понял, о чем он говорит, и даже подумал: при чем тут горы?[2] Я забыл о нашем недавнем разговоре.

— Пирин? Какой Пирин?

— Эх, милый, и ты еще собираешься писать нам детективную пьесу! Разведчики и следователи должны все запоминать и держать в уме все факты, которые…

— Но я не собираюсь становиться следователем! Я слишком рассеян для этого…

— Однако ты ведь хочешь написать пьесу-детектив? Хочешь, верно?

— Ну, это совсем другое дело…

— Ничего подобного! Автор детективных романов или пьес сам должен быть…

— А ты? Твой пример не подтверждает твои слова.

— Я — исключение!

— А почему я не могу быть исключением?

— А потому, что два исключения — это уже почти правило! Ладно, ближе к делу. На прошлой неделе я обещал познакомить тебя с моим другом Пирином Йонковым. Вот он. Завтра с его помощью начнешь писать пьесу.

— Но…

— Завтра или через несколько дней, когда ему попадется какой-нибудь интересный случай, он возьмет тебя с собой…

— А если из этого случая не выйдет пьеса? А если этот случая…

— Выйдет! — уверенно вмешался мой новый знакомый.

— Ничего не поделаешь, написать пьесу нужно за несколько дней.

— За несколько дней! А если за эти несколько дней никто никого не убьет, тогда что?

— Не будем пессимистами… — снова вставил Пирин.

— Как вы можете так говорить! Как это вы, криминальный инспектор, хотите, чтобы совершилось убийство, которое…

— Я совсем не хочу этого, но, к сожалению, убийства пока совершаются, и довольно часто…

Гуляшки вмешался в нашу перепалку.

— Пирин даже знает, как будет называться пьеса. Ну, все прекрасно! Я совершенно уверен в твоем успехе и уже подготовил договор. Поставит ее Асен Миланов[3], он же будет играть главную роль — инспектора, то есть Пирина…

— Да вы все с ума сошли! А если товарищ не раскроет преступление, которое, между прочим, еще не совершено?

— Я раскрою его, — спокойно ответил инспектор.

— Никуда не денешься, я ведь обещал товарищу Гуляшки… А теперь запишите заглавие пьесы -это первая фраза, с которой я обращаюсь по телефону к моей сектретарше, когда звоню из дома, где произошло убийство: "Велева, звоните мне по телефону номер такой-то!" Например, 87-90-73…

— Но это мой домашний телефон! Откуда вы его знаете? Неужели убийство произошло в моем доме?!

— Успокойтесь, товарищ Божилов, мне дал ваш телефон товарищ Гуляшки, чтобы я позвонил вам и пригласил с собой, когда…

Он позвонил мне ровно через два дня. Преступление было совершено. Я шел рядом с ним и проклинал себя за то, что решил писать пьесу-детектив…

— Я думал, вы заедете за мной на машине…

Да, я шагал по улицам Софии рядом с Йонковым и уже жалел о том, что согласился сопровождать его на место нового преступления, которое ему поручили расследовать.

Это был сегодня совсем не тот человек, с которым я впервые увиделся в кабинете Гуляшки. Около половины шестого утра в моей квартире раздался телефонный звонок: инспектор приказал мне быть готовым и ждать его. Я впопыхах оделся и встал у своего широкого "французского" окна, выходящего на улицу Добруджи, ожидая резкого звука сирены милицейской машины. Но все было тихо. Вскоре кто-то деликатно позвонил в дверь, я открыл — на площадке стоял инспектор. Войти и выпить со мной кофе он тихо, но твердо отказался: "Нам нужно спешить!" Видимо, как и я, он не выспался, но был в отличие от меня тщательно выбрит, и воротничок его рубашки сиял белизной. Ему нужно спешить, а зачем спешить мне? Неужели он не мог позвонить попозже?

Он будто прочел мои мысли.

— Я очень сожалею, что пришлось разбудить вас так рано. Вы, наверно, тоже поздно легли вчера, как и я?

— Вы что, читаете чужие мысли?

— Не обязательно быть криминальным инспектором, чтобы понять, чем именно вы сейчас раздражены.

— Вовсе не раздражен. Я вообще, между прочим, никогда не раздражаюсь…

— Завидую вам. А я вот раздражаюсь, и довольно часто. Мне приходится видеть так много фальши и низости в отношениях между людьми, что иной раз просто невозможно сдержаться.

— Значит, вы к тому же склонны к морализированию?

— Есть у меня эта слабость, верно. Однако хоть вы и "стоик", но сейчас явно раздосадованы. Потерпите несколько минут, мы скоро будем на месте. Не люблю ездить на своей машине в центр, там просто приткнуться негде.

— А разве у вас нет удостоверения о том, что машину разрешено парковать в любом месте?

— Есть, конечно. Но я им не пользуюсь, в отличие от вас…

— А откуда вам известно, что у меня есть такое удостоверение? Значит, вы начали новое расследование с меня? Кстати, я тоже почти не пользуюсь своим.

— Вы "почти", а я — никогда.

— Крайне любопытно было бы узнать — почему?

— Не хочу отличаться от обыкновенных людей.

— Но все равно отличаетесь от них! Вы имеете власть над ними.

— Только над теми, кто совершает преступления.

— Это немало.

— Я бы сказал точнее — это тяжело.

— Не понял — что тяжело?

— Чувство униженности, которое испытывает человек, соприкасаясь с идиотизмом преступлений.

— А, вот как? Значит, вы — за "умные" преступления?

— Не пытайтесь разозлить меня. Вам не хочется беседовать со мной?

— Почему же? Напротив. А далеко еще идти?

— Нет, тут совсем рядом — на бульваре Витоши. Во времена Яворова[4] его называли на тогдашний манер "Витошки". Не кажется ли вам, что в этом есть какое-то обаяние?

Я даже остановился от неожиданности. Ишь ты — "Яворов", "на тогдашний манер". Хочет пустить пыль в глаза "культурным" разговором! Ну что ж, пусть…

— Я разбудил вас и взял с собой, потому что по предварительным данным понял: вы, вероятнее всего, найдете здесь материал для своей будущей пьесы. А если так, то лучше всего вам самому все видеть и слышать с начала до конца.

— Хм… до конца. Что вы считаете концом расследования?

— Разоблачение преступника.

— Неужели не ясно сразу, кто виноват?

— Почти всегда преступники стараются оставаться неузнанными или свалить вину на когото другого. А "другие", как правило, молчат и этим выгораживают преступников. Для нас главное — не обвинить невиновного.

— Неужели такое возможно сегодня?

— Почему же такое "сегодня" невозможно? Социализм не делает людей ангелами.

— Ну а что представляет из себя наш случай?

— На первый взгляд он очень прост — покончил самоубийством старый человек. Я же думаю, что он был убит.

— А кто вам сказал, что он покончил с собой?

— Близкие, которые нам позвонили.

— И вы предполагаете, что они вас обманули, а на самом деле вместе убили его, как в романе Агаты Кристи "Восточный экспресс"?

— Не все. Кто-то из них.

— А другие его выгораживают…

— Мне кажется, что другие просто не знают точно, что произошло.

— А что произошло?

— Сейчас постараемся разобраться. А все-таки, что ни говорите, наша работа — одна из самых интересных…

— Никто этого не отрицает.

— Мне кажется, вы сейчас начнете писать свою пьесу мысленно, не дождавшись даже, когда мы придем на место…

— Я уже начал.

— Правда? Значит, не теряете времени.

— А его у меня нет, времени-то, чтоб его терять. Если пьеса получится, она должна быть написана как можно быстрее.

— Та-ак… Я обещал товарищу Гуляшки стимулировать вашу энергию, но, по-моему, в этом нет необходимости. Прекрасно! Теперь прошу вас наблюдать за мной, точнее, за тем, как я буду работать с фактами. А потом я, с вашего позволения, буду комментировать их в беседах с вами.

— Как Шерлок Холмс обсуждал действия с доктором Уотсоном? Это, знаете ли, довольно старый способ, к нему прибегал еще отец детективного романа, великий поэт Эдгар По, а потом его развил Конан Дойл. Но у меня нет желания использовать этот способ в своей будущей пьесе… если я вообще напишу ее!

— Но ведь вы уже начали писать, не так ли?

— Нет ничего легче, чем начать пьесу, стихотворение, даже роман…

— Сложнее завершить их, я понял. А вот я должен, обязан закончить любое начатое расследование.

Тем временем мы подошли к углу бульвара Витоши и улицы Патриарха Евтимия.

— А если вам не удастся закончить какое-нибудь дело?

— Тогда я должен буду подать заявление об уходе.

— Но почему? Вы же не ясновидец и всего знать не можете.

— Всего — пожалуй, но то, что необходимо, обязан знать.

— У вас есть уже какая-то конкретная идея по поводу нашего дела? Или, может, интуиция подсказывает вам, кто совершил преступление в эту ночь?

— Кто-то, кому это было нужно, кто не мог не совершить его.

— Любопытный взгляд на вещи…

— Мне именно такой необходим.

— А то, что вы не воспользовались служебной или личной машиной и из-за этого мы потеряли двадцать минут, — не поможет ли это убийце?

— Наоборот, это даст ему возможность успокоиться, досочинить свою версию…

— А если он уже убежал?

— Не думаю. Сегодня на рассвете не было ни одного самолета на Запад.

— На Запад? Почему вы думаете, что…

— Потому что люди, которых вы сейчас увидите, — будущие герои вашей пьесы — не рискнут бежать через границу с рюкзаком по туристским тропам, они пользуются для этого самолетами.

Мы уже поднимались по лестнице старого дома.

— Извините, Пирин, а… а почему вы считаете, что это не самоубийство?

— Потому что люди редко кончают жизнь самоубийством, чаще их убивают другие. Кроме того, я уже знаю, что "самоубийца" — старый, заслуженный герой Сопротивления.

— А разве с такими людьми подобное не может случиться?

— Может. Но для этого нужны особые, из ряда вон выходящие причины. Предварительное ознакомление убедило меня, что таких причин — явных, не скрытых — не было.

— Вот как? Уже имело место "предварительное ознакомление"?

— Разумеется. Для быстроты я воспользовался телефоном.

— Куда же вы звонили?

— Ну, этого я вам не скажу, поскольку к пьесе это отношения не имеет.

— А что же тогда имеет отношение к пьесе?

— Все, что сейчас произойдет.

Мы остановились перед тяжелой дубовой дверью роскошной старой квартиры. Дверь открылась сразу же, как только инспектор нажал кнопку звонка. Милиционер, стоявший за порогом, узнал Пирина Йонкова и козырнул ему.

— Все нормально? — спросил Пирин.

— Так точно.

Меня это просто покоробило. Ну и профессия! Убит человек, убийца неизвестен — и "все нормально"…

Навстречу нам вышел молодой мужчина, лицо его выражало тревогу. Он протянул руку. Инспектор небрежно пожал ее, пробормотал что-то, отстранил молодого человека и быстро направился внутрь квартиры. Мне надлежало идти за ним.

Мы вошли в комнату, и будто в честь инспектора фотограф дал мощную вспышку — он делал снимки старика, лежавшего на кровати. Все еще красивое, несмотря на возраст, лицо было повернуто влево. Он был похож на спящего, если бы не запекшаяся кровь на лбу и щеке и небольшое кровавое пятно на подушке. "Какое прекрасное, мужественное лицо", — невольно подумалось мне.

— Вы ничего не трогали? — спросил инспектор.

— Ничего, — ответил фотограф.

— Со снимками закончили?

— Этот был последний.

Пирин подошел к мертвому и повернул его голову лицом к себе. Вдруг мне показалось, что в глазах инспектора на миг блеснуло изумление — блеснуло и погасло. Он осмотрел комнату. Взгляд его надолго задержался на окне. Он подошел ближе, раздвинул опущенные шторы и взглянул на улицу. Потом отошел от окна, открыл платяной шкаф, потрогал висящую одежду и проговорил в сторону, вроде бы обращаясь ко мне:

— После.

Мне захотелось напомнить о себе, о том, что "доктор Уотсон" находится здесь, и у Пирина есть перед ним определенные обязанности.

— Что скажет мистер Холмс своему другу?

— А что заметили вы?

— Я? Разве это имеет какое-нибудь значение?

— Огромное. Иной раз посторонний человек, непрофессионал, видит гораздо больше, чем мы, специалисты…

— Тогда вам следовало бы всегда иметь при себе таких "непрофессионалов", как я.

— Довольно часто их функции выполняют близкие погибшего или люди, которые по разным причинам оказались на месте преступления.

— Но здесь, похоже, нет преступления?

— Да, очевидно, версия самоубийства, к сожалению, подтвердится.

— Почему "к сожалению" и почему "версия"?

— Для нас все версия, пока мы не доберемся до истины.

— Даже в таком абсолютно ясном случае?

— Самые ясные случаи порой оказываются и самыми запутанными…

— Это вы говорите, скорее всего, для меня? Имея в виду нашу будущую пьесу, да?

— Почему "нашу"? Пьеса будет ваша, а я буду одним из действующих лиц.

— Главным!

— Главное действующее лицо — это всегда жертва. Для нас.

— Но ведь оно не может говорить…

— Моя роль состоит в том, чтобы заставить его "заговорить"… А теперь надо отыскивать все эти мелкие пятнышки, пылинки, царапинки (они только на первый взгляд не имеют значения), постепенно подбираясь к кровати, шкафу, окнам, задернутым шторам, если они задернуты, — и так мы заставим жертву "заговорить" и узнаем, кто убийца.

— А если все-таки это самоубийство?

— Потерпите. Не забывайте, что некоторые религии не разрешают хоронить самоубийцу в "освященную" землю, которая будто бы принимает прах только покинувших этот грешный мир не по своей воло… Самоубийство противоестественно, это тоже преступление, и его тоже нужно доказать…

— Значит, в этом будет состоять моя пьеса — в бесчисленных доказательства?… Не так уж интересно, мне кажется…